Сергей ДОВЛАТОВ

     Когда-то я был школьником, двоечником, авиамоделистом. Списывал диктанты у Регины Мухолович. Коллекционировал мелкие деньги. Смущался. Не пил...
     Хорошее было время. (Если не считать культа личности.)
     Помню, мне вручили аттестат. Директор школы, изловчившись, внезапно пожал мою руку. Затем я окончил матмех ЛГУ и превратился в раздражительного типа с безумными комплексами. А каким еще быть молодому инженеру с окладом в девяносто шесть рублей?
     Я вел размеренный, уединенный образ жизни и написал за эти годы два письма.
     Но при этом я знал, что где-то есть другая жизнь -- красивая, исполненная блеска. Там пишут романы и антироманы, дерутся, едят осьминогов, грустят лишь в кино. Там, сдвинув шляпу на затылок, опрокидывают двойное виски. Там кинозвезды, утомленные магнием, слабеющие от запаха цветов, вяло роняют шпильки на поролоновый ковер...
     Жил я на улице Зодчего Росси. Ее длина -- 340 метров, а ширина и высота зданий -- 34 метра. Впрочем, это не имеет значения.
     Два близлежащих театра и хореографическая школа формируют стиль этой улицы. Подобно тому, как стиль улицы Чкалова формируют два гастронома и отделение милиции...
     Актрисы и балерины разгуливают по этой улице. Актрисы и балерины! Их сопровождают любовники, усачи, негодяи, хозяева жизни.
     Распахивается дверца собственного автомобиля. Появляются ноги в ажурных чулках. Затем -- синтетическая шуба, ридикюль, браслеты, кольца. И наконец -- вся женщина, готовая к решительному, долгому отпору.
     Она исчезает в подъезде театра. Над асфальтом медленно тает легкое облако французских духов. Любовники ждут, разгуливая среди колонн. Манжеты их белеют в полумраке...
     Чтобы почувствовать себя увереннее, я начал заниматься боксом. На первенстве домоуправления моим соперником оказался знаменитый Цитриняк. Подергиваясь, он шагнул в мою сторону. Я замахнулся, но тотчас же всем существом ударился о шершавый и жесткий брезент. Моя душа вознеслась к потолку и затерялась среди лампионов. Я сдавленно крикнул и пополз. Болельщики засвистели, а я все полз напролом. Пока не уткнулся головой в импортные сандалеты тренера Шарафутдинова.
     -- Привет, -- сказал мне тренер, -- как делишки?
     -- Помаленьку, -- отвечаю. -- Где тут выход?..
     С физкультурой было покончено, и я написал рассказ. Что-то было в рассказе от моих ночных прогулок. Шум дождя. Уснувшие за рулем шоферы. Безлюдные улицы, которые так похожи одна на другую...
     Бородатый литсотрудник долго искал мою рукопись. Роясь в шкафах, он декламировал первые строчки:
     -- Это не ваше -- «К утру подморозило...»?
     -- Нет, -- говорил я.
     -- А это -- «К утру распогодилось...»?
     -- Нет.
     -- А вот это -- «К утру Ермил Федотович скончался...»?
     -- Ни в коем случае.
     -- А вот это, под названием «Марш одноногих»?
     -- «Марш одиноких», -- поправил я. Он листал рукопись, повторяя:
     -- Посмотрим, что вы за рыбак... Посмотрим... И затем:
     -- Здесь у вас сказано: «...И только птицы кружились над гранитным монументом...» Желательно знать, что характеризуют собой эти птицы?
     -- Ничего, -- сказал я, -- они летают. Просто так. Это нормально.
     -- Чего это они у вас летают, -- брезгливо поинтересовался редактор, -- и зачем? В силу какой такой художественной необходимости?
     -- Летают, и все, -- прошептал я, -- обычное дело...
     -- Ну хорошо, допустим. Тогда скажите мне, что олицетворяют птицы в качестве нравственной эмблемы? Радиоволну или химическую клетку? Хронос или Демос?..
     От ужаса я стал шевелить пальцами ног.
     -- Еще один вопрос, последний. Вы -- жаворонок или сова?
     Я закричал, поджег бороду редактора и направился к выходу.
     Вслед донеслось:
     -- Минуточку! Хотите, дам один совет в порядке бреда?
     -- Бреда?!
     -- Ну, то есть от фонаря.
     -- От фонаря?!
     -- Как говорится, из-под волос.
     -- Из-под волос?!
     -- В общем, перечитывайте классиков. Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого. Особенно -- Толстого. Если разобраться, до этого графа подлинного мужика в литературето и не было...
     С литературой было покончено.
     Дни потянулись томительной вереницей. Сон, кефир, работа, одиночество. Коллеги, видя мое состояние, забеспокоились. Познакомили меня с развитой девицей Фридой Штейн.
     Мы провели два часа в ресторане. Играла музыка. Фрида читала меню, как Тору, -- справа налево. Мы заказали блинчики и кофе.
     Фрида сказала:
     -- Все мы -- люди определенного круга. Я кивнул.
     -- Надеюсь, и вы -- человек определенного круга?
     -- Да, -- сказал я.
     -- Какого именно?
     -- Четвертого, -- говорю, -- если вы подразумеваете круги ада.
     -- Браво! -- сказала девушка. Я тотчас же заказал шампанское.
     -- О чем мы будем говорить? -- спросила Фрида. -- О Джойсе? О Гитлере? О Пшебышевском? О черных терьерах? О структурной лингвистике? О неофрейдизме? О Диззи Гиллеспи? А может быть, о Ясперсе или о Кафке?
     -- О Кафке, -- сказал я.
     И поведал ей историю, которая случилась недавно:
     «Прихожу я на работу. Останавливает меня коллега Барабанов.
     -- Вчера, -- говорит, -- перечитывал Кафку. А вы читали Кафку?
     -- К сожалению, нет, -- говорю.
     -- Вы не читали Кафку?
     -- Признаться, не читал.
     Целый день Барабанов косился на меня. А в обеденный перерыв заходит ко мне лаборантка Нинуля и спрашивает:
     -- Говорят, вы не читали Кафку. Это правда? Только откровенно. Все останется между нами.
     -- Не читал, -- говорю.
     Нинуля вздрогнула и пошла обедать с коллегой Барабановым...
     Возвращаясь с работы, я повстречал геолога Тищенко. Тищенко был, по обыкновению, с некрасивой девушкой.
     -- В Ханты-Мансийске свободно продается Кафка! -- издали закричал он.
     -- Чудесно, -- сказал я и, не оглядываясь, поспешил дальше.
     -- Ты куда? -- обиженно спросил геолог.
     -- В Ханты-Мансийск, -- говорю. Через минуту я был дома. В коридоре на меня обрушился сосед-дошкольник Рома. Рома обнял меня за ногу и сказал:
     -- А мы с бабуленькой Кафку читали! Я закричал и бросился прочь. Однако Рома крепко держал меня за ногу.
     -- Тебе понравилось? -- спросил я.
     -- Более или менее, -- ответил Рома.
     -- Может, ты что-нибудь путаешь, старик? Тогда дошкольник вынес большую рваную книгу и прочел:
     -- РУФКИЕ НАРОДНЫЕ КАФКИ!
     -- Ты умный мальчик, -- сказал я ему, -- но чуточку шепелявый. Не подарить ли тебе ружье? Так я и сделал...»
     -- Браво! -- сказала Фрида Штейн. Я заказал еще шампанского.
     -- Я знаю, -- сказала Фрида, -- что вы пишете новеллы. Могу я их прочесть? Они у вас при себе?
     -- При себе, -- говорю, -- у меня лишь те, которых еще нет.
     -- Браво! -- сказала Фрида.
     Я заказал еще шампанского...
     Ночью мы стояли в чистом подъезде. Я хотел было поцеловать Фриду. Точнее говоря, заметно пошатнулся в ее сторону.
     -- Браво! -- сказала Фрида Штейн. -- Вы напились как свинья!
     С тех пор она мне не звонила.
     Дни тянулись серые и неразличимые, как воробьи за окнами. Как листья старых тополей в унылом нашем палисаднике. Сон, кефир, работа, произведения Золя. Я заболел и выздоровел. Приобрел телевизор в кредит.
     Как-то раз около «Метрополя» я повстречал бывшего одноклассника Секина.
     -- Где ты работаешь? -- спрашиваю.
     -- В одном НИИ.
     -- Деньги хорошие?
     -- Хорошие, -- отвечает Секин, -- но мало.
     -- Браво! -- сказал я.
     Мы поднялись в ресторан. Он заказал водки.
     Выпили.
     -- Отчего ты грустный? -- Секин коснулся моего рукава.
     -- У меня, -- говорю, -- комплекс неполноценности.
     -- Комплекс неполноценности у всех, -- заверил Секин.
     -- И у тебя?
     -- И у меня в том числе. У меня комплекс твоей неполноценности.
     -- Браво! -- сказал я. Он заказал еще водки.
     -- Как там наши? -- спросил я.
     -- Многие померли, -- ответил Секин, -- например, Шура Глянец. Глянец пошел купаться и нырнул. Да так и не вынырнул. Хотя прошло уже более года.
     -- А Миша Ракитин?
     -- Заканчивает аспирантуру.
     -- А Боря Зотов?
     -- Следователь.
     -- Ривкович?
     -- Хирург.
     -- А Лева Баранов? Помнишь Леву Баранова? Спортсмена, тимуровца, победителя всех олимпиад?
     -- Баранов в тюрьме. Баранов спекулировал шарфами. Полгода назад встречаю его на Садовой. Выходит Лева из Апраксина двора и спрашивает:
     «Объясни мне, Секин, где логика?! Покупаю болгарское одеяло за тридцать рэ. Делю его на восемь частей. Каждый шарф продаю за тридцать рэ. Так где же логика?!.»
     -- Браво! -- сказал я.
     Он заказал еще водки...
     Ночью я шел по улице, расталкивая дома. И вдруг очутился среди колонн Пушкинского театра. Любовники, бретеры, усачи прогуливались тут же. Они шуршали дакроновыми плащами, распространяя запах сигар. Неподалеку тускло поблескивали автомобили.
     -- Эй! -- закричал я. -- Кто вы?! Чем занимаетесь? Откуда у вас столько денег? Я тоже стремлюсь быть хозяином жизни! Научите меня! И познакомьте с Элиной Быстрицкой!..
     -- Ты кто? -- спросили они без вызова.
     -- Да так, всего лишь Егоров, окончил матмех...
     -- Федя, -- представился один.
     -- Володя.
     -- Толик.
     -- Я -- протезист, -- улыбнулся Толик. -- Гнилые зубы -- вот моя сфера.
     -- А я -- закройщик, -- сказал Володя, -- и не более того. Экономно выкраивать гульфик -- чему еще я мог бы тебя научить?!
     -- А я, -- подмигнул Федя, -- работаю в комиссионном магазине. Понадобятся импортные шмотки -- звони.
     -- А как же машины? -- спросил я.
     -- Какие машины?
     -- Автомобили? «Волги», «Лады», «Жигули»?
     -- При чем тут автомобили? -- спросил Володя.
     -- Разве это не ваши автомобили?
     -- К сожалению, нет, -- ответил Толик.
     -- А чьи же? Чьи же?
     -- Пес их знает, -- откликнулся Федя, -- чужие. Они всегда здесь стоят. Эпоха такая. Двадцатый век...
     Задыхаясь, я бежал к своему дому. Господи! Торговец, стоматолог и портной! И этим людям я завидовал всю жизнь! Но про автомобили они, конечно, соврали! Разумеется, соврали! А может быть, и нет!..
     Я взбежал по темной лестнице. Во мраке были скуповато рассыпаны зеленые кошачьи глаза. Пугая кошек, я рванулся к двери. Отворил ее французским ключом. На телефонном столике лежал продолговатый голубой конверт.
     Какому-то Егорову, подумал я. Везет же человеку! Есть же такие счастливчики, баловни фортуны! О! Но ведь это я -- Егоров! Я и есть! Я самый!..
     Я разорвал конверт и прочел:

«Вы нехороший, нехороший, нехороший, нехороший, нехороший!

Фрида Штейн.

Р. S. Перечитайте Гюнтера де Бройна, и вы разгадаете мое сердце.

Ф. Штейн.

Р. Р. S. Кто-то забыл у меня в подъезде сатиновые нарукавники.

Ф. Ш.»