Speaking In Tongues
Лавка Языков

Элвин Джонсон

БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ
и другие рассказы

От редактора: Настоящий текст печатается в авторской редакции.

ОБ АВТОРЕ

Элвин Джонсон написал множество разнообразных книг и заслужил репутацию выдающегося учёного, издателя и государственного деятеля. Уроженец прерии, он сумел выучиться в колледже, воевал в испано-американской войне, преподавал экономику в ведущих американских университетах, участвовал в создании Новой школы социальных исследований, редактировал журнал «Нью-Рипаблик», опубликовал ряд научных книг и три романа. Во время Второй мировой войны, будучи председателем Комитета по борьбе с дискриминацией, Джонсон разработал проект, который впоследствии стал законом штата Нью-Йорк по борьбе с дискриминацией, и организовал агентство по её осуществлению.

Эта живая и удачная книга — свидетельство того, что долгая и разнообразная жизнь (а ему было 88 лет в 1961 году) не приглушила его веры в добро, стремления бороться за правое дело, его жизнерадостности и влечения к шутке. Джонсон — первопроходец Америки в самом тонком смысле слова.

Этот сборник рассказов — подлинный вклад в американский фольклор. Элвин Джонсон прекрасно помнит старые времена и даёт нам уникальную возможность взглянуть на эту эпоху, брызжущую жизнерадостностью, юмором и энтузиазмом, эпоху освоения Американского Запада.

Никто со времён Уиллы Кэзер не писал так просто и красиво о стойких мужчинах и женщинах, укрощавших дикую прерию. Читая эти тёплые, убедительные рассказы, переносишься в далёкое прошлое первопроходцев в суровом приграничном краю.

Действие рассказов Э.Джонсона происходит в последней четверти прошлого века в сельской местности Среднего Запада. Это время освоения новых земель, становления фермерства, формирования американской нации. Несмотря на то, что действие удалено от нас на столетие, происходившее тогда удивительно созвучно переживаемой нами сейчас эпохе. Здесь речь идёт и о взаимоотношениях разных национальностей, включая индейцев, и о развитии предпринимательства, освещается вечно живая тема общения с природой и братьями нашими меньшими, описаны отношения между людьми в самых невероятных условиях и ситуациях, борьба добра со злом, милосердие. Книга написана с добрым юмором, без каких-либо претензий на занимательность, и всё же читается с огромным интересом.

Книга издана в 1961 году в г. Нью-Йорке издательством Fawcett Publications, Inc.

Любимой дочери моей Дороти Дейрап,

многому научившей меня своим несгибаемым характером и личным мужеством.

БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ

Давайте перенесёмся со мной ненадолго в Старую Небраску, Территорию Небраски во времена заварухи в Конгрессе по поводу Канзаса и Небраски.

Для жителя восточного побережья Небраска представляла собой часть большой американской пустыни. Для первопроходца, проезжавшего верхом по равнине и волнистым холмам, это трава, из которой состоит всё живое. В пойме рек трава так высока, что её цветущие макушки хлещут вас по лицу, когда вы проезжаете по ней верхом; на холмах — это богатая поросль питательнейшей травы, на которой можно пасти миллионы голов скота. Для первопроходца — это прекрасная земля, какой она должно быть и представлялась всем до того, как новое поколение романтиков начало славить пустынные горы, покрытые снегом, как единственный подходящий пьедестал для романтического героя.

В то время, о котором я пишу, поселений было мало, они были невелики и разбросаны там, что позднее стали называть поречными графствами от границы Дакоты до Канзаса. Они быстро росли, отчасти благодаря усилиям аболиционистов по привлечению туда людей, которые давали бы отпор «рабовладельческим силам», отчасти в результате попыток руководителей рабовладельческих штатов увеличить население, которое сдержало бы натиск аболиционистов. Мощь политических сил сходила на нет по мере продвижения на север. В тех краях, о которых я пишу, на самом северо-востоке, выражения «рабовладельческие силы» и «аболиционисты» были не больше чем просто словами. Поселенцам нужны были здесь новые жители, но уже по социальным и экономическим причинам.

Эти первые поселенцы в нашем графстве были почти все коренные американцы, преимущественно из северных штатов, значительное меньшинство было из Кентукки, Миссури и Арканзаса.

Однако, была и одна норвежская семья, Хьялмар Бьорнсон с женой Триной. Поселенцы не знали, что в скандинавских странах J призносится как Y в английском. Как они ни пытались произнести эту фамилию, в результате получалось Б-джорнсон. А что касается имени Хьялмар, то тут они вообще становились в тупик.

В конце концов Бьорнсон сам пришёл к ним на выручку. Если где-нибудь в магазине его называли шведом, то он кричал им в ответ: «Не, не! Норвежец.» Тогда они стали звать его Норски. А что до Хьялмара, то в отношении имён вообще не было ничего святого. Годилась любая замена. А так как имя Пит подходит любому, то Хьялмар Бьорнсон стал Питером Норски, имя это в конце концов и стало официальным. Свою усадьбу он так и оформил на имя Пита Норски.

У себя в Норвегии Пит Норски был умелым мастером, портным. В Англии и Шотландии грубые мастеровые мясоеды склонны презирать портных. Потягивая пиво, они обычно распевали: «Девять портных стоят одного мужика». «Она думала, что портняжка ей не повредит». Но в Скандинавии портные по шкале мастеровых ценились очень высоко. Внешность благородного сословия находилась в их руках. Демократические приличия не дают портным возможности имитировать благородных в одежде, но они носят ладно подогнанное платье, оно у них должным образом вычищено и отутюжено, очень аккуратно заплатано и заштопано, коли уж того требует быстротекущее время.

Британские мастеровые строго придерживаются своей специальности. «Мастер на все руки толком не знает ни одного ремесла». У скандинавских ремесленников совсем другая точка зрения. «Тот, кто владеет только одним ремеслом, никогда не сможет достичь вершин в своём собственном деле». Питер Норски сумел стать хорошим плотником, маляром, штукатуром и даже достаточно сносным кузнецом, умевшим не хуже любого подковать коня, изготовить из прутка гвоздь нужного размера, выковать лезвие топора так, что его не нужно было точить, и мог закалить его.

В среде первопроходцев Пита знавали как очень полезного человека. Он построил себе домик из жердей, единственного наличного в то время лесоматериала. Адамово дерево — легкое и крепкое, но обладает отвратительным свойством коробиться.

При высыхании каждая его клеточка сжимается. Если вы думаете, что доски из него можно сохранить ровными, прибив гвоздями их края, то вы недооцениваете силу сжатия его волокон. Они выдернут гвозди любой величины. И это вызывало серьезные трудности у домостроителей-первопроходцев. Щепу, даже сосновых пиломатериалов, достать было невозможно. Крышу приходилось крыть досками из Адамова дерева от конька до карнизов, причём щели между ними приходилось затыкать паклей. Доски с паклей коробились, и дождь протекал в дом.

У Пита Норски было шестое чувство древесины, которое гласило, что доски из сердцевины старых деревьев не коробятся. Волокна уже усталые, стремятся к покою. Он отобрал доски соответствующим образом и построил себе крышу, которая не протекала.

Если бы Пит не был таким хитроумным и деловым, первопроходцы презирали бы его, поскольку он вёл себя как джентльмен. Независимо от того, носил ли он комбинезон или воскресный костюм, всё на нём выглядело ладно. Платье у него всегда было впору и всегда в хорошем состоянии. Как и все остальные первопроходцы он носил на шее красный платок под палящим солнцем во время уборки, но в то время, как остальные подвязывали платок под подбородком как придётся, у Пита этот узел превращался в большой шикарный бант. Встретившись с дамой, он не просто кивал ей головой, а церемонно кланялся в пояс. Все первопроходцы брились поутру в воскресенье, и к вечеру в следующую субботу их рожи представляли собой красочную коллекцию щетинистых портретов: черных и каштановых, рыжих и ржавых. Пит же брился ежедневно. «Он может себе это позволить, — обычно говорил муж жене, которая упрекала его, ставя Пита в пример, — так как у себя на родине Пит ведь был и цирюльником и умеет содержать бритву в прекрасном состоянии».

Но весь этот стиль как бы проходил мимо жены его, Трины. Она была у него рабыней, или как первопроходцы выражались по этому поводу, его скво. Она всё время была в работе: по дому, в саду, то она бежала кормить цыплят, то поросят, то доила корову, сбивала масло в старомодном чане, делала норвежский сыр. Она одевалась в любую старую тряпку, которая могла прикрыть ей тело. Никто никогда не обращался к ней с разговором, и она никогда никому ничего не говорила. Если кто-либо из соседей появлялся в доме Пита, то вероятнее всего слышал, как Пит командовал Триной очень суровым голосом, как бы обещая ей взбучку. Как говорили женщины, таковы порядки у них на родине, где у женщин не было никаких прав.

Все первопроходцы занимались охотой. У каждого мужчины было ружьё, а у некоторых даже винтовки. Там водились невероятные стаи степной дичи, и у каждого первопроходца, которому не лень прогуляться часок-другой по дубовым лесам по берегам речных откосов, где дичь питалась желудями, помимо кукурузы, оставшейся на полях, на обеденном столе всегда было полно дичи. Хватало и кроликов и нескольких видов американских зайцев, на которых можно охотиться, если ты меткий стрелок. Крупной же дичи было мало. В заросших кустарником долинах иногда попадались лоси, да изредка олени. Но их вскоре уничтожили. Первопроходцы надеялись найти бизона, так как на востоке полагали, что огромные пастбища Небраски усыпаны стадами бизонов. Но их тут никогда и не бывало. Бизоны водятся на зимних пастбищах. В холмистых прериях западной Небраски и Дакоты и дальше на запад в Монтане растут низкие травы, которые превращаются в питательное сено на подходе зимы. В побитых морозом длинностебельных травах практически нет питательных веществ. Кроме того, те районы, где растёт высокая трава, зимой покрыты снегом, а районы с низкой травой — нет. Стадо бизонов может забрести в края с высокой травой, но вскоре возвращается к надёжным зимним пастбищам.

Первопроходцам встречались стада диких индеек, которые гнездились в длинной полосе кустарника, тянувшегося вдоль реки. Вскоре всех их перебили, за исключением одного хитрого индюка, которому удавалось уцелеть из года в год. Каждый охотник просто мечтал добыть этого индюка. Двадцать пять охотников исходили вдоль и поперек этот кустарник в надежде подстрелить птицу. Они иногда слышали, как он токует в близлежащем леске и на цыпочках пробирались туда, но вдруг оказывалось, что он находится в четверти мили позади них. Первопроходцы не знали того, что теперь известно всем, что дикий индюк, как и койот — искусный чревовещатель. Защита его в том и состоит, чтобы звучать так, как будто бы его там и нет.

Никто из охотников не мог сравниться в упорстве и азарте с Питом Норски. Можно было подумать, что вся жизнь его просто зависела от этого индюка. И другие охотники проводили день за днём в бесплодной охоте. Пит же охотился ночами, лунными ночами. У индюка должно было быть место ночёвки где-нибудь высоко на ветке. Пит начинал с опушки леса, обходил каждое дерево вокруг и разглядывал его. Ничего нет. Другое дерево. Тоже ничего.

Вы даже представить себе не можете, сколько больших деревьев растёт на полосе в полмили шириной и четыре мили длинной. Также невозможно представить себе, какое терпение таилось в душе у Пита. Дерево за деревом обходил он в течение лунной ночи. Ничего. Дело было в ноябре, и вся листва уже опала. Это помогало. Но всё же холодно. Время от времени Питу приходилось прыгать на месте и хлопать себя по бокам, чтобы не застывала кровь.

Ночь за ночью после полнолуния. Дерево за деревом обходил он. Ничего, ничего — но что это там такое на толстом суку в пятидесяти футах над головой Пита? Хвост индюка! Птица сидела близко к стволу, а голова у неё без сомнения спрятана под крылом. Несчастный! Стрелять вверх бесполезно, вся дробь уйдёт в ствол. В ста футах от дерева Пит начал различать птицу, ещё через сто футов все контуры её тела ясно обозначились. Но мог ли Пит правильно прицелиться в неверном свете заходящей луны? Лучше подождать. И тем временем согреть пальцы во рту. Они от холода скрючились так, что трудно как следует прицелиться.

С геологической медлительностью приближался рассвет. Индюк встрепенулся на ветке и вполголоса что-то пробормотал. «Куда же, — вероятно спрашивал он себя, — подевались индюшки?» Он поднялся выше, и из отдалённого края леса раздалось его мощное токованье.

— На этот раз меня не обманешь, — сказал Пит. Для верного прицела было недостаточно светло, но он нажал курок. Птица с шумом упала на землю. Пит бросил ружьё и кинулся к добыче, как будто она могла ещё куда-то деться. Дикие утки не нагуливают жиру, так как они слишком много летают. Если бы этого индюка откармливали в птичнике, он весил бы фунтов сорок.

Индюк! Он добыл его! Невероятно! Он схватил и прижал его к груди, как любимое существо. Кровь ещё текла, он чувствовал, как она проникает ему сквозь одежду. Ну так что же? Он победил!

До того места, где Пит оставил лошадь и телегу, было больше мили. Индюк становился всё тяжелее и тяжелее, пока он ковылял по кустарнику. И вот, наконец, он взобрался на рессорное сиденье повозки и отправился домой. Всё ещё было темно, и он слишком устал, чтобы следовать всем изгибам дороги, но лошадь знала дорогу. Три мили, и вот он у своих ворот. Расседлал лошадь и отпустил её, чтобы та сама отправилась в стойло. Вытащил индюка из повозки и вошёл в дом.

— Трина, вот индюк. Кофе.

У Трины на плите уже стоял кофейник со свежим кофе. Она налила ему чашку кофе, добавила сливок и поставила чашку перед ним. Он залпом выпил кофе, запрокинул голову назад и тут же уснул. Он не спал уже три ночи, а днём ему удавалось поспать только урывками. Трина положила ему под голову подушку и занялась своей работой.

Через пару часов он внезапно проснулся с чувством, что что-то упустил. Да, конечно, сообщить остальным охотникам, что можно больше не ходить на охоту. Индюка добыл он. С трудом он поднялся на ноги.

— Кофе, Трина.

Она принесла ему ещё одну чашку. — Завтракать будешь?

— Нет, надо сходить сказать им, чтобы не ходили охотиться на индюка сегодня.

Трина сурово посмотрела на большое кровавое пятно на куртке мужа, но ничего не сказала. Ей не пристало предлагать что-либо своему господину и хозяину.

Пит оседлал коня и во весь опор голову понёсся к хижине Джесси Хартхорна, самому старому из первопроходцев и, в некотором роде, вожаку. Джесси уже встал и пил первую чашку кофе.

— Тот индюк, Джесси, я достал его.

— Достал? Прекрасно. Я было собирался сегодня за ним опять. Теперь можно сидеть дома. К тому же вроде бы вот-вот пойдёт снег.

— Он очень большой. Хитрый. Но я висел на нём десять дней. Мы всё это потом отпразднуем. Придёшь?

— Обязательно.

Пит ездил от дома к дому всё утро. Та же самая история повторялась везде, те же дружеские поздравления, то же согласие приехать на пир. Пит отправился домой, сожрал обед, завалился в постель и проспал десять часов.

Одно обстоятельство озадачивало приглашённых на праздник.

Как мог Пит устроить пир на двадцать пять человек в своей крошечной избушке из двух комнаток по двенадцать квадратных футов каждая? Летом можно было бы устроить стол под деревьями. Но сейчас ведь был конец ноября.

Однако они не учли изобретательности и энергичности Пита, рука которого уже почти касалась короны блестящей общественной карьеры. На лесопилке в четырёх милях от дома можно было получить практически за бесценок столько горбылей, округлых внешних плах от брёвен, сколько захочешь. Все они были одинаковой длины, двенадцати футов, и некоторые из них тяжеленные, как брёвна. Пит возил их домой воз за возом. Самые тяжёлые из них он закопал на два фута в землю в качестве столбов по периметру параллелограмма размером сорок футов на десять. Он приколотил подходящие горбыли как раскосины к этим столбам и накрыл всю эту постройку плахами. Такая крыша не устояла бы против дождя, но от снега-то уж годилась. Он приколотил чистую обшивку из горбылей, из горбылей же настелил пол, из них же сколотил стол и скамейки, а также кухонный столик для провизии. Притащил из дома большую жестяную печку-плиту и установил её в одном из углов, где уже было навалено сухих дров на неделю вперёд.

И пока Пит строил свой пиршественный дом, Трина с утра до вечера готовила пищу для праздника. К утру великого дня всё было готово: большие пироги с начинкой из изюма, огромные бадьи, наполненные дикими сливами, которые она вычистила и сварила из них компот, большая бадья с зеленью, только что с грядки — единственная зелень, которая осталась после ноябрьских морозов, какой-то особенный сорт капусты, неизвестный в Америке. Очень живописными были буханки свежеиспечёного хлеба в два раза выше тех, что были известны первопроходцам. Трина знала стародавний секрет приготовления дрожжей, которые и дали такой результат. Женщины в округе поговаривали, что она подмешивает в дрожжи толчёной селитры, что они считали опасным. Если она и делала это, то дрожжи, наверное, съедали её, так как в пышном хлебе не привкуса её не было.

Гости собрались дружно и толпились в уютно натопленной комнате, восхищались плотницким искусством Пита, а уж от стола они были просто в восторге. «И где только эта женщина нашла столько скатертей, чтобы накрыть такой длинный стол, откуда у неё столько материи, что её хватило на набитые сенном подушки на скамейках?» Они разглядывали буханки хлеба, пироги, невероятное изобилие слив и удивительно зелёную капусту. А от чего ещё больше у них текли слюнки, так это от запаха жареной индейки.

Пит толкался в этой компании, сияя от законной гордости.

Он пригласил их взять стаканы и обходил гостей с большим кувшином, разливая золотистую жидкость, которую он называл чем-то вроде мюда. Она была просто великолепна. Их не огорчила изрядная крепость напитка, которую обволакивала ароматическая жидкость.

Это, объяснил Пит, напиток богов из Валгаллы. Трина приготовила его из мёда, разбавленного по его мнению четырьмя частями воды с толчёными дрожжевыми корками. Кувшин ставили за печку, чтобы он грелся и бродил. Он всё ещё бродил немного до сих пор. Когда гость подносил стакан к губам, к ним поднимались золотистые пузырьки. Вошла Трина, с трудом неся на большом деревянном подносе индюшатину. Поднос этот Пит вырезал именно для этого случая из большой дубовой плахи. Она поставила его во главе стола. Пит пригласил гостей рассаживаться, сел сам и начал рассматривать нож для разделки. Его надо было немного подправить. Он несколько раз прошёлся ножом по точильному камню. Трина с опущенной головой стояла в конце стола.

Нож был очень острым и нарезал ломоть за ломтем с такой лёгкостью, как будто бы это был нежнейший цыплёнок. Пит отрезал кусок от шеи и плеча. Оттуда высыпалась горсть зерна. Зоб! « Боже мой, она зажарила птицу целиком,» — подумал Пит. Он чуть не упал в обморок. Его охватил безумный гнев.

— Трина! — заорал он. — Потроха!

Трина побежала к дверям и понеслась к дровяному сараю.

Пит схватил палку, которой помешивал огонь, и убежал вслед за ней. По мере того, как погоня продолжалась, раздавались визг и вопли.

— Черт подери! — воскликнул Джесси. — Ну и что тут такого. Когда я в первый раз разделывал птицу, то вынул пищевод и аорту, но и понятия не имел, что вместе с ними надо удалить и зоб. Пришлось сортировать, но ведь то же самое произошло и с моей женой.

— И с моей, — сказал кто-то из гостей.

— И с моей, — подхватил другой.

— Бедная женщина, это у неё первая индюшка.

— Послушайте, мужики, — сказал Джесси. — Нельзя нам тут обедать без хозяина. Он считает себя опозоренным и к столу уж не вернётся. Она же, бедняжка, вся побитая, завалится рыдать на кровать. Я сейчас ещё хлебну этого напитка, который Пит называет пойлом, и убираюсь отсюда ко всем чертям.

— И я.

— Я тоже.

Все так и договорились. Допили медовуху и разъехались по домам.

А что же стало с Триной? Любопытство так и раздирало Джесси. Через день он поехал к Питу за поперечной пилой, которая ему вовсе не была нужна. Подъезжая к дому Пита он услышал чистый и громкий голос поющей женщины.

Тра-ля-ля, тра-ля-ля.

(В лесу гуляли две девицы)

Первопроходцы не имели обыкновения стучать в двери и дожидаться приглашения войти. Они чувствовали себя одной семьёй, и им нечего было скрывать друг от друга. Джесси просто открыл дверь и вошёл.

Трина стирала бельё. Рукава у неё были закатаны до плеч.

Ух ты, какие сильные белые руки! Мускулы, игравшие под почти прозрачной кожей, блестевшие от мыльной воды, сделали бы честь любому силачу.

— Госпожа Норски, — сказал Джесси. — Я пришёл попросить у Пита поперечную пилу. — Она выпрямилась. Какая высокая женщина! Джесси ещё не приходилось видеть её в полный рост.

— Пит в амбаре, — сказала она. — Он с удовольствием одолжит вам пилу. Джесси отправился в амбар. Пит сидел там на ворохе сена. На голове у него была повязка, правая рука забинтована. Он встал, казалось, с трудом и заложил левую руку за спину, как будто бы у него там болело. Джесси сразу же сделал для себя вывод.

— У тебя был несчастный случай, Пит?

— Рубил дерево, а оно упало не так, как хотелось. Ветвями и зацепило.

— А, это леший хотел тебя задрать, но ты его обдурил.

— Да.

— Я пришёл попросить у тебя поперечную пилу.

Пит сходил к сараю с инструментом и принёс пилу, огромную страшную железяку в семь футов длиной. С ней Джесси и уехал. Когда он отъехал настолько, что его нельзя было услышать, у Джесси вырвался раскат хохота, который он всё это время подавлял. Лошадь испуганно остановилась, а длинная пила повизгивала у неё на боку.

— Ну и дурацкая же мысль, — сказал он себе, — возить пилу на лошади верхом. Да если лошадь взбрыкнёт и скинет меня, то пила распилит меня пополам.

Но лошадь не взбрыкнула. Джесси бросил пилу у своего дровяного сарая и поехал к ближайшему соседу.

— Ты представляешь, она отвалтузила его, — сказал он вместо приветствия.

— Что? Кого?

— Трина. Отметелила его. Распевает теперь как жаворонок, а он сидит в амбаре весь перебинтованный. Говорит, что на него упало дерево.

— Как это она сумела? Он хоть и жилист, но очень силён.

— Зато она не жилиста. Она стирала, и я видел её руки.

Толстые, как столбы у забора, и одни мускулы. Я себе предоставляю это так. Он погнался за ней, а она схватила оглоблю и выбила палку у него из рук. Рука у него вся забинтована. Затем она трахнула его по башке. На голове у него тоже повязка. Затем она повалила его и отмутузила, как хотела.

— Ну и поделом ему.

— Пойду расскажу ребятам.

На следующий день Трина носила дрова. Посмотрела на поленницу. На обогрев праздничного дома ушло много дров. Теперь их не хватит до весны. В это время Пит обычно валил деревья, чтобы запастись на зиму, а теперь он ничего не делал, а только болтался около амбара, кутаясь в своё пальто.

Трина взяла топор и пошла к дровянику. Пит, увидев её, пожал плечами. Но услышав, как начал бухать топор, неравномерно и неумело, он не выдержал и пошёл к дровяному сараю.

Трина рубила бревно. Но вместо глубокой подсечки с одной стороны, после которой надо было делать подсечку с другой, она подрубала дерево вокруг, как говорили первопроходцы, обгрызая его по-бобриному.

— Трина, так ты не перерубишь его.

— Перерублю, со временем. Кому-то надо рубить дрова, а то помёрзнем. Ты лучше иди домой и готовь обед.

— Трина, ты же знаешь, что я не умею готовить. Дай-ка топор.

Поколебавшись, Трина отдала ему топор. После того, как он сделал несколько умелых ударов, она ушла прочь. И она сготовила ему превосходный обед. Он плотно поел и снова отправился к дровянику. На следующий день после завтрака он снова отправился туда и рубил бревно за бревном. Вернувшись на обед, он не нашёл Трины, а холодный обед ждал его на столе. Он заглянул в сарай. Упряжки на месте не было.

— Вот те на, — сказал он себе. — Она ушла от меня.

Но на закате солнца она подъехала к дому, распрягла коней и поставила из в сарай. Она вошла в гостиную, где, тоскуя, сидел Пит. Он вздрогнул.

— Это ещё что такое?

На ней была ярко-красная блузка с отделкой старым золотом, похожая на шлем шляпка, тоже ярко-красного цвета, с огромным голубым пером и юбка, которую в те времена называли шотландской.

— Где ты взяла эти одежды?

— В Су-Сити.

— Да ни одна американка не будет носить такого платья.

— Потому-то оно и досталось мне по дешёвке.

— По дешёвке? Но у тебя ведь совсем не было денег.

— Я продала свои серёжки. Они мне ни к чему. Я не могла их носить. Они были мамины. Но и мама не носила их. Она получила их от своей бабушки, муж которой был большим человеком. Она была богатой женщиной и могла позволить себе носить их. Моя же мать была бедной, и я тоже.

— И сколько же тебе дал за них ювелир?

— Двести долларов.

— Двести?

— Да. Ты помнишь маленькие яркие камушки? Это бриллианты.

Я израсходовала совсем немного денег себе на платье. И ещё осталось достаточно на любую одежду тебе.

— Я не трону этих денег.

— Хорошо. Но видишь ли, это платье мне не совсем впору.

Продавец сказал, что если я подожду, то он подыщет швею и подгонит его, но я ответила, что мой муж сделает это лучше.

— Но я же не дамский портной.

Пит встал и обошёл её вокруг, глядя на платье глазами мастера. Достал из печки кусочек угля и сделал какие-то таинственные метки на жакете, велел ей снять его и пометил что-то на юбке. Затем он осмотрел подол.

— Юбка слишком коротка, а отворот подола слишком узок.

— Да, поэтому я взяла вот этот миленький отрез темно-синей ткани, чтобы надставить.

Пит хмыкнул. Но наутро взялся переделывать платье. Работал он быстро, и к середине дня можно было делать примерку. Он смотрел на неё в новом платье со всё возрастающим удовлетворением.

— Тебе надо поправить причёску. Она у тебя похожа на гнездо какой-то большой птицы. Садись, сейчас сделаю.

— Ты сделаешь мне причёску?

— Я полгода служил у парикмахера. Женщины часто заходили сделать себе причёску. Он расчесал ей волосы. Какие они длинные, и густые, и мягкие! Он всегда считал, что волосы у неё льняного цвета. Теперь же увидел, что в них много золотых прядок.

Он заплёл две толстых длинных косы и уложил их на голове короной так, что она покрывала всю голову до самой шеи.

— А теперь, давай-ка посмотрим шляпу. Он вынул перо, которое свисало сзади шляпы, вставил его сбоку, изменил залом и надел шляпу на голову Трине. Отступил назад, чтобы лучше видеть.

Красный цвет шляпы и жакета отдавал алым отсветом у неё на щеках, от которого очень выигрывала голубизна её глаз, которые теперь были на одном уровне с его глазами и смотрели в них. Пит почувствовал, как у него сдавило горло. Такая роскошная женщина, а теперь он её потерял.

Как будто прочитав его мысли, Трина ступила вперёд и обвила его своими мягкими теплыми руками. Поцеловала его. У него помутилось в глазах. Она поцеловала его ещё раз и ещё крепче обняла. Голова у него закружилась. Что стоили горы унижений в сравнении с этим? Он робко поцеловал её. Она решительно откликнулась.

Джесси открыл дверь и вошёл со взятой взаймы пилой. Но они не слышали его. Они не заметили порыва морозного воздуха, от которого бешено заплясало перо на шляпке Трины. Они не услышали бы и выстрела из ружья. Джесси поставил пилу в угол неподалёку от двери и вернулся к своей повозке.

— Чудно всё-таки всё в этом мире, — сказал он сам себе.

Вот так и закончилась эпопея Битвы дикой индюшки, не так ли? Да нет. Всем известно про ребёнка, который узнав о том, что Вильгельм Телль сбил стрелой яблоко с головы своего сына, спросил: «И кому же досталось яблоко?» Я не был тем ребёнком, но вполне мог бы им быть. И никак не могу закончить рассказ там, где ему следовало бы кончиться, так как мне нравятся только жизненные истории, а жизнь, как-никак, всё продолжается.

Моё рожденье случилось лет двадцать спустя после Битвы дикой индюшки, и прошло ещё лет пятнадцать, прежде чем я стал понимать толк в фольклоре нашего края. Память об этом обеде и сопутствующих ему событиях всё ещё была жива, главным образом в таких поговорках среди женщин, что, если хочешь вновь разжечь любовь мужа, то надо сбить его с ног, отвалтузить что есть мочи и затем предстать перед ним в изумительном новом платье.

Джесси, теперь уже дедушка Джесси, по-прежнему жил в своём старом домишке. Это был благодушный старик с длинными шелковистыми седыми волосами и бакенбардами. Он так и не научился читать, и может быть поэтому память его стала галереей гравюр, где ни одно слово не изменилось. Я слыхал, как он рассказывал историю о том, что он называл битвой дикой индюшки три раза, при этом не было ни малейших вариаций.

Был сезон молотьбы. Соседи объединяли силы в это время для такой работы, и я, крепкий пятнадцатилетний парень, следовал за молотилкой от соседа к соседу. Моё дело состояло в том, чтобы держать мешок для весовщика. Это была одна из тех работ, где подросток мог делать то же, что и взрослый.

В тот раз мы молотили долю дедушки Джесси. Как это было принято во время молотьбы, мы сидели на мешках в кругу после обеда, и мужики рассказывали всякие истории. Кто-то попросил дедушку Джесси рассказать историю Битвы дикой индюшки. Это была буквально та же история, что я слышал раньше.

— Дедушка Джесси, — спросил я. — А что стало с индюшкой? Она что, досталась собакам?

— Ну не-ет. После того, как я узнал, что Пит с Триной помирились, я пошёл к ним и сказал: «Пит, вы с Триной ведь не съели же всю индюшку? Я провёл так много холодных дней, пытаясь добыть её, что теперь мне кажется, у меня есть право хоть на маленький кусочек.»

— Она совсем замёрзла, — ответил Пит.

— Прекрасно. Доставай топор и отруби мне кусочек. Я поставлю его в печь, и получится ничуть не хуже свежей. Даже лучше. Мясо от мороза становится ещё нежнее.

Пит не очень-то обрадовался такому обороту, но достал топор и пилу и с первого же удара отрубил ногу вместе с коленном — мяса там хватило бы на целую семью.

— Пит, — снова сказал я, — Трина ведь наверняка положила внутрь какой-нибудь приправы. Давай распилим тушку пополам, а я отколю кусочек топором.

Пит слегка поёжился. Я схватил пилу, но он отобрал её у меня и распилил птицу сам. Лучшей приправы едать мне не приходилось, она была из хлеба и пряностей, какой-то зелени, на вкус похожей на лук. Боб Макгрегор сказал мне, после того, как получил свою порцию, что это был лук-порей. У них на родине он растёт в каждом огороде.

— Я знал наверняка, Пит посчитал, что Трина не выпотрошила индюка. Вот почему я заставил его распилить тушку. То, что он увидел, немного взбодрило его.

Я рассказал об этом остальным, и они все пришли и получили по куску. Трина испекла нам новый пирог, а Пит принёс новый кувшин того прекрасного напитка, который он называл мюд.

— Почему они уехали из Небраски, — спросил я, — и куда?

— Об этом ты лучше спроси у своего отца. Он приехал сюда той же весной, как они уехали. Он был на распродаже их имущества и купил ту самую поперечную пилу, о которой я рассказывал. Отец твой довольно близко познакомился с ними. Он ведь умел разговаривать на том же наречии, что и они, по-шведски или что-то в этом роде.

— Папа, — спросил я в тот же вечер, — дедушка Джесси говорит, что ты был знаком с семьёй Норски, и можешь рассказать, почему они съехали и куда.

— Я был знаком с ними немного. Они уехали через месяц после того, как я приехал сюда. Уехали потому, что жена Пита хотела переселиться куда-нибудь в город, чтобы определить детей в хорошую школу. Школа у нас и теперь не очень-то хорошая, а тогда они были ещё хуже.

— Сколько у них было детей?

— Два мальчика и девочка.

— А ты знаешь, куда они уехали?

— Куда-то на тихоокеанское побережье.

— Дедушка Джесси говорит, что ты купил пилу у них на распродаже.

— Да, это была лучшая пила в округе, да она и сейчас такая. Пит научил меня как с ней обращаться.

Вот и всё, что мне удалось разузнать от отца.

Пятьдесят лет спустя мне пришлось побывать на тихоокеанском побережье. Я устроился на ночь в одной из гостиниц Сиэтла и коротал время за вечерней газетой. На глаза мне попался некролог, занимавший две трети колонки. Доктор Хьялмар Норски. Неужели это Пит? Нет, он не мог прожить столько лет. Я пробежал глазами колонку. Родился в Небраске неподалёку от города Омади.

Надо же, это ведь город, где мои родители получали почту в годы около моего рождения. Позднее Миссури обрушила всю свою ярость на этот город, подрезала всю его территорию, превратила его улицы и переулки в ил, который затем разбросала по берегу Айовы. Я посмотрел дату рождения. Это былогод спустя после Битвы дикой индюшки. Хьялмар Норски был врачом с гораздо более чем местной репутацией, его глубоко уважали и любили не только пациенты, но и вся округа. У него остался брат, президент большой деревообрабатывающей компании, и сестра, которая уже была на пенсии после долгой и блестящей службы в качестве директора школы.

Отец его, Питер Норски, был известным архитектором и строителем, мастер на все руки! Немало городов и селений на северо-западе обязаны красотой своих общественных и частных зданий Питеру Норски. Мать доктора Норски, Катрина Норски, ходила в начальную и среднюю школу вместе со своей дочуркой Бодил, чтобы выучиться языку, набраться знаний и затем принять участие в борьбе за права женщин. Она стала руководителем этого движения у себя в округе, была настолько активной и энергичной, что сумела вовлечь в это дело не только всех женщин, но и мужчин, занимавших хоть какое-либо положение в обществе. После начала борьбы за избирательные права для женщин обе партии выдвинули её кандидатом в Конгресс, но она отказалась, ссылаясь на преклонный возраст.

Ну вот и всё по поводу этого некролога. Автор не знал только одного. Причиной всего этого была Битва дикой индюшки, во время которой Трина не только избавилась сама от тирании Пита, но в конечном счете, освободила и самого Пита.

ПОДРУЖКА МОЯ, ТОНИ

У моего отца была прекрасная норовистая лошадь, Кейт. Ему очень хотелось, чтобы она ожеребилась, так как в нашем хозяйстве на ферме весь транспорт состоял из четырёх лошадиных сил, то есть у нас было всего четыре лошади. Одна из них становилась уже старой и немощной. Года через четыре её пришлось бы отправлять на покой. А через четыре года только что зачатому жеребёнку было бы уже три года, что вполне годилось, чтобы занять место в упряжке с телегой или плугом. Но Кейт по природе своей была целомудренной и разборчивой. Отец познакомил её с благородно ржавшим першероном, но Кейт пренебрегла им. Тогда он попытался свести её с блестящим черным морганом, а Кейт грубо лягнула его. Был также галантный жеребец смешанных кровей по кличке Гидальго, так как в нём была и испанская кровь. У него была репутация неотразимого ухажёра. Но Кейт отвергла и его. Очевидно она была против любви по расчёту.

Между нашим и соседским пастбищем пролегала дорога. С нашей стороны была хорошая изгородь из колючей проволоки, такая же была и у соседа. У него был пони для верховой езды, небольшой гнедой индейский жеребец величиной примерно в половину настоящей лошади. Это животное имело обыкновение подходить к изгороди, ржать и визжать в сторону Кейт. Очевидно это были злые и обидные речи на лошадином языке, так как они приводили Кейт в ярость. Она прижимала уши назад, её прекрасная морда при этом принимала ужасный вид, она походила при этом на одну из людоедствующих лошадей в греческой скульптуре Диомеда.

В конце концов она так возненавидела этого несносного конька, что несмотря на своё прекрасное воспитание, перепрыгнула через наш забор, пересекла дорогу, перемахнула через соседский забор и предложила негодному жеребцу выяснить отношения.

Когда на пастбище лошади действуют друг другу на нервы и доходят при этом до предела, они становятся задом друг к другу и начинают лягаться вплоть до истерики. При этом они пригибают голову к земле и брыкаются, стараясь попасть в круп другой обеими задними ногами. При этом урон обычно бывает невелик, если только у них нет острых подков. Но и фермер не настолько глуп, чтобы выпускать норовистую лошадь свободно на пастбище.

Кейт с жеребчиком устроили драматическое представление, которое проходило с переменным успехом. Перепуганный, я наблюдал за ними издали. Мне казалось, что такие гулкие удары могут оказаться губительными. Но отец сказал, что ничего страшного нет и что скоро они устанут. Так оно и вышло, и с осознанием незапятнанной чести они разошлись восвояси, пощипывая траву. Отцу пришлось сходить и привести Кейт назад, ибо она была слишком хорошо воспитана, чтобы при возвращении снова прыгать через забор. Отцу пришлось прошагать целую милю, чтобы провести её через двое ворот. С неделю всё было тихо и мирно. Затем несчастный конёк снова начал приставать к Кейт с несносным ржаньем и визгом на своём конском наречии. И ей опять пришлось перемахнуть через оба забора. Она была страшно сердита, и жеребец поскакал от неё прочь, пока они не скрылись из виду за небольшим холмом. Мы слышали удары копыт, но в конце концов всё стихло. Затем Кейт вернулась к забору, чтобы её забрали домой. При этом она была сама не своя, покорная и унылая. Когда отец пристегнул уздечку к поводку, чтобы провести её в ворота, она последовала за ним с трогательной покорностью. Несколько недель у неё не было её обычной горделивости. Видимо, они договорились окончательно, так как жеребчик больше не появлялся у забора со своими жуткими конскими речами. В последующие несколько месяцев у нас не было лучше лошади, чем Кейт, покладистей и примерней. Но отец ходил озабоченный и, наконец, объявил: «Кейт понесла от этого негодного индейского пони.»

Так оно и было. В положенный срок Кейт стала матерью самого маленького и прелестнейшего жеребёнка на свете. Кобылка была так мала, что ей приходилось сильно вытягивать шею, чтобы дотянуться до предназначенного ей природой питания.

Кейт немного стеснялась, но была преданной матерью. Отец же смотрел на приплод кисло. «Никакого толку из этого не будет». При этом он гладил свою благородную бороду, как это делал обычно в раздумьи.

— Элвин, а ты бы хотел получить этого жеребёнка в свою собственность?

Хотелось ли мне? Да ни один рыцарь, получая шпоры и коня у своего господина, не был в таком восторге, как я. Мне было только семь лет, а я уже владел тем, что когда-нибудь станет конём.

Я назвал её Антонией, по имени героини одной из историй не то в «Спутнике молодёжи», не то на странице для детей в сельском издании нью-йоркского «Уорлда», не то в толедском «Блейде». Память моя не сохранила подробностей, но это было в 1880 году, когда пророки прерий распевали такую песнь:

В тысяча восемьсот восемьдесят первом году

Света наступит конец.

Итак, её назвали Антонией, но из-за того, что в родословной у неё был индейский пони, то, несмотря на пол, её стали звать Тони.

Дней через пять Тони уже твёрдо стояла на ногах и начала знакомиться с миром в меру своего понимания. Она внимательно присматривалась ко мне и решила, что я — человечий жеребенок, с которым можно играть. Дети обычно играют с котятами и щенятами, ягнята играют с тачками, которых они считают за волков. Тони же хотелось играть со мной, а мне — с ней.

Тони, конечно же, умела играть только во врождённый вариант шумных игр, которые горожане иногда путают с вознёй в Конгрессе. Если выражаться по научному, то смысл этих игр заключается в розыгрыше. Игра бывает трех видов. Лошадь делает вид, что хочет укусить, хватая вас за уши или пальцы своими мягкими губами, или же кладёт свою огромную зубастую морду вам на плечо. Но на самом деле она не кусает. Вторая игра — это когда она делает вид, что вы за ней гонитесь. Третья состоит в том, что она несётся галопом на вас, как бы пытаясь вас затоптать. Игра в преследование — относительно редкое явление. А остальные известны каждому, кто знаком с лошадьми.

На ферме у отца была узкая дорога к амбару с почти отвесным откосом высотой футов десять с одной стороны и обрывом такой же глубины с другой. Честная трудовая лошадь в свободное от работы время вдруг замечает жирную свинью, с трудом пробирающуюся по этой узенькой дороге. Лошадь шумно бросается в галоп навстречу ей. Бедная свинья, поняв, что пропала, ложится и начинает визжать. Лошадь галопом подскакивает к ней, мощно вздымается над ней на задних ногах, затем пятится и уходит прочь с самодовольным видом. «Ну и задала же я жару этой хрюшке».

А вот что касается притворных попыток кусать. Одно время я жил на углу 160-й улицы и Риверсайд-драйв. Неподалёку был ряд домов, изгибавшийся по направлению к 157-й улице. В те времена там ездил один молочник с лошадью и телегой, развозивший молоко по домам. Пока молочник ходил с корзиной по квартирам, лошади приходилось ждать, и она скучала. Как-то я шёл следом за двумя типичными манхэттенскими барышнями в чудных шёлковых блузках. Громкими, но приятными голосами они наперебой делились друг с другом своими светскими успехами. Просто прелесть, до чего приятно было смотреть на них и слушать их. Они проходили мимо старой клячи с телегой молочника, у которой только что отобрали мешок с овсом, и которая всё ещё дожёвывала его. Эти миловидные девушки как раз поравнялись с лошадью. Та вытянула голову и ущипнула ближайшую девушку за плечо, при этом непрожёванный овёс потёк по голубенькой блузке спереди и сзади. Никакого вреда, она даже не укусила. Но девушка, по чудной блузке которой спереди и сзади текла лошадиная слюна вперемешку с овсом, подняла вопль до небес, которые, как говаривал Омар, «так же безвольно плывут, как и мы с тобой». У лошадей игра никогда не заходит так далеко, чтобы поранить кого-либо. Лошадь никогда не наступит на поросёнка, кошку или цыплёнка. Лошадь нельзя заставить наступить на кукурузный початок или помидор, так как ей известно, что они нужны людям. Человечность — это по существу конское достоинство, а не человеческое.

Но вернёмся к Тони. Когда ей была неделя от роду, она пыталась играть со мной в свои прирождённые игры. Она скакала ко мне галопом, а в трёх футах от меня вдруг тормозила всеми своими четырьмя маленькими ножками. Затем подходила ко мне и клала мне шею на плечо, как бы говоря: « Ну что, испугался?» Она хватала меня за ухо своими мягкими губами и потихоньку оттягивала его. Она брала меня за плечо зубами. Какими мы были друзьями, Тони и я! Почти всегда, когда я выходил из дому, она ждала меня у изгороди пастбища. Мы оба росли. Мне уже скоро будет восемь, а Тони исполнился год. В наших отношениях наступили перемены. Мы были равными, когда Тони было всего неделя от роду, а я был семилетним человечьим жеребёнком. Я остался почти таким же и в восемь лет, а Тони была почти взрослой лошадью. И каким-то образом она узнала, что мы в действительности не ровня: я был выше. Ни в чём, что бы мы ни делали, я не пытался выказать превосходства. Однако, в возрасте одного года Тони уже не порывалась играть со мной. Она, конечно, резвилась, если игру начинал я.

Я поговорил об этом с отцом, который был выходцем из известной коневодством Ютландии.

— Знаешь, Элвин, — ответил он. — Лошади очень хорошо чувствуют мир. Они знают, что мы можем обойтись с ними ужасно, и старые лошади умеют сообщить об этом молодым: «Берегитесь!» Старые лошади дали знать Тони, что ты не так-то уж хорош, каким кажешься. — Обычно я играл с Тони на лугу. Все мои забавы сводились к тому, чтобы похлопывать её по шее. Однажды мне вздумалось взобраться верхом на её гладкую крутую спину. я мгновенно очутился там, а Тони, изумлённая, стала на дыбы и опрокинулась со мной назад на землю. Я не ушибся, по крайней мере ничего не почувствовал. Я ведь читал рассказы о гражданской войне, о воинах, которые были смертельно ранены, но продолжали сражаться, пока не падали замертво. Может быть, я и ушибся, но не заметил этого. Тони подошла и приложила мне к шее свои мягкие губы, ясно давая понять: «Извини.» Я встал и снова взобрался ей на спину. Теперь ей это понравилось, это была новая игра. Я как-то обнаружил, что если повернуть голову вправо, то и она поворачивает направо, если повернуть голову влево, и она поворачивает налево. Выяснилось, что, если садиться слишком далеко назад, она останавливается, если наклониться вперёд — трогается с места. Если поелозить, она идёт рысью.

Я вспомнил об американских индейцах, которые умеют ездить на своих конях без седла и уздечки куда угодно. Отец купил бы мне седло, но оно мне было ни к чему. Живая спина Тони была именно то, что мне было нужно. Когда я собирался ехать на Тони в город в четырёх милях от фермы, отец настаивал на узде. Но как только мы скрывались из виду, я снимал уздечку и вешал её себе на плечо. Мы с Тони выбирали направление по нашей общей доброй воле.

Когда цвела кукуруза, запахи с поля сводили с ума и человека, и животных. Вскоре начали завязываться початки, и запах становился ещё более одуряющим. Тони обязательно нужно было попасть на это поле. Но у забора были ворота, на которые отец предусмотрительно установил три запора. Был сделан запор, крючок и проволочная петля, одевавшаяся на столб и стойку ворот.

Тони очень хотелось выяснить, как можно попасть в ворота. Она старалась держаться неподалёку, когда видела, что я иду к воротам. Затем она подходила поближе, чтобы посмотреть, как я попадаю в них. Я подымал крюк из ушка и затем снова опускал его. Она подымала крюк губами. Я отодвигал засов. Она тоже проделывала это зубами. Затем я снимал петлю со столба. Она и это ухитрялась выполнить. Но тем временем я либо накидывал крюк, либо задвигал засов. И у Тони был такой растерянный вид. Ведь она сделала всё, чтобы отпереть ворота, а они не открывались. Ей удавалось выполнить две из необходимых операций, но с тремя она не справлялась. Я дал ей возможность сделать несколько попыток. Ей удавалось решить любые две из трёх задач, но третья превращала ворота в метафизику. Наконец я понял, что эта метафизика раздражает её, и сорвал ей несколько наливающихся початков кукурузы, которые она с благодарностью приняла, но больше уж не пробовала отпереть ворота.

В воспоминаниях время летит так быстро! Тони вдруг стала взрослой четырёхлетней лошадью, а я — мужчиной одиннадцати лет. На датско-американской ферме при хорошей пище ребята растут очень быстро. Едят они много и с аппетитом. За столом не соблюдались даже отдалённые нормы диеты, а в продуктах не было никаких добавок или консервантов, практиковавшихся вболее изощрённых технологиях их обработки в пищевой промышленности в городах. На фермах же дети едят то, чем люди питались тысячи лет.

Я был рослым, и в силе не уступал иному взрослому. И я выполнял мужскую работу. Управлялся с плугом не хуже любого мужчины. При вспашке борозду вёл ровную как стрела. Бороновал, управлялся с культиватором, работал на сенокосилке и на конных граблях. Короче говоря, я был уже «настоящим крестьянином». Мне приходилось быть таковым поневоле, так как отец был полуинвалидом, и мы не могли себе позволить нанимать работника при цене на кукурузу в 15 центов за бушель, пшеницу — 30 центов, масло по 5 центов за фунт и яйца — по шесть центов дюжина.

В городах или на железной дороге мужчина обычно получал доллар с полтиной за короткий десятичасовой рабочий день. На это можно было купить десять бушелей кукурузы, пять — пшеницы, 30 фунтов масла. Разве мы могли так платить? Нет, не могли. И кроме того, нам и не нужен был он со своими городскими привычками и изысканной речью. А ему не подходили мы при нашем ревностном внимании к его рабочему времени. Мы, фермеры, знавали нужду, но и не помышляли о помощи от правительства. Политики и не обещали нам ничего. С чего бы это? Большинство наших соседей были ветеранами гражданской войны, и на них можно было рассчитывать в день выборов, что они опять «задавят» южан и мятежников. Тони жила себе вольной жизнью. Если бы нам вздумалось спарить её с каким-либо из наших коней в два раза больше её по размерам, то это вызвало бы дикое ржанье соседей. Летом она проводила время на пастбище, как правило на вершине холма, где трава была мелкой, но питательной, и где ветер разгонял мух. Зимой же у неё было самое теплое стойло, самое лучшее сено и самый хороший овес. За этим следил я, ведь мы же были друзьями.

Но однажды отец сказал мне: «Элвин, ты уж извини, но твоей Тони придётся браться за работу. У бедной Нелли стерлись все зубы, и она не наедается настолько, чтобы продолжать работать. Мы запряжём Тони с Фрэнком и сместим оглоблю в сторону. Она будет тянуть на одну треть, а Фрэнк, такой большой и сильный, может тянуть на две трети.

Отец был справедливым человеком, справедливым как по отношению к лошадям, так и людям. Он, пожалуй, был даже более внимателен у лошадям, так как они не могли потребовать отмщения. Его приверженность к правам лошадей даже стоила ему обвинений в ереси со стороны одного набожного соседа-методиста. За то, что он якобы сказал, что хорошая добросовестная лошадь более заслуживает бессмертия, чем ленивый фермер, позволяющий голодать своей жене и детям. Я же воспринял идею о бессмертии вполне серьёзно благодаря Тони. Насколько мне было известно, библия не имела ничего против этого. Мне казалось, что Валаамова ослица больше заслуживала бессмертия, чем сам Валаам. Ведь ослица увидела ангела и послушалась его, а Ваалам — нет. В течение года отец каждый день замачивал для Нелли на ночь ведро овса и кукурузы. Он делал бы это для неё всю жизнь, хотя она уже была на пенсии.

Я привёл Тони с пастбища и стал надевать на неё упряжь. Хомут, уздечка и сбруя были ей, конечно, велики, но туго затянув подпругу, я соорудил ей хоть и неприглядную, но вполне рабочую упряжь. Я подвёл её с Фрэнком к подводе, запряг их, мы с отцом забрались на рессорное сиденье и понукали лошадей. Бедная Тони вначале перепугалась оттого, что повозка двинулась за ней сзади, но она мигом сообразила, что ей надо тянуть, и она потянула так усердно, что повезла телегу одна.

— Придётся поставить оглоблю обратно по центру, — сказал отец. — У Фрэнка вдвое больше мускулатуры, но у Тони вдвое больше силы воли. А груз перемещается именно силой воли, как у людей, так и у лошадей.

— Возьми вожжи, папа, — предложил я.

— Нет, править придётся тебе. Тони, видно, такая лошадь, которая лучше слушается одного хозяина. Ради тебя она сделает то, чего не сделает ни для меня, ни для кого-либо другого.

Немного спустя отец сказал: « Тебе надо будет сделать одно дело. Обрезать шоры с уздечки. Ей хочется видеть тебя и приходитсяпостоянно поворачивать голову в ущерб тяге вперёд.»

— Хорошо, — ответил я. — Сейчас сделаю. Гоп! — Я спрыгнул с телеги, и через минуту обрезал шоры ножом. Мы поехали дальше, и Тони с усердием выполняла свою работу. Глаза у лошади устроены так, что видят как вперёд, так и назад. Естественно, она следит за возницей. Не все способны постоянно выдерживать взгляд двух пар честных лошадиных глаз. Именно поэтому к уздечке пришиваются кожаные шоры, ограничивающие поле зрения лошади.

— Есть два способа управлять лошадьми, — философствовал отец. — То, что называется германским способом, и старый датский способ. Когда-то я работал в течение года у одного датского коннозаводчика в Ютландии, а затем — год у немецкого в Гольштейне. У немца было правило: «Не давай лошади повода считать, что у неё есть собственная воля. Если едешь мимо водопоя, и лошадь даёт понять, что ей хочется пить, хорошенько огрей её кнутом. Если, подъезжая к конюшне, она ускоряет ход, придержи её или даже развернись и поезжай в другую сторону. Хорошо вышколенный конь никогда не подаст виду, что ему чего-то хочется.»

У датчанина был другой принцип. — У каждой лошади, — говорил он, — свой собственный норов, и нужно к нему приспособиться, если хочешь получить от неё максимум полезной работы. Обращайтесь с ней правильно, и она скоро научится подчинять свою волю вашей. Конь, как и человек, лучше всего работает, когда работает с охотой.

Думаю, что немецкий способ вернее, если готовить лошадь к войне. Вышколенный по-немецки конь бросится и на пехотный взвод, и на артиллерийскую батарею, как бы он ни был напуган. Датский же конь может заколебаться. Но датский способ вернее для лошадей, работающих на ферме. Посмотри на Тони. Она готова тянуть даже более тяжёлый груз, чем ей положено, потому что ей хочется сделать то, что, как ей кажется, ты хочешь от неё.

Маленькая Тони недолго работала в паре с Фрэнком. Веначале у нас было небольшое недоразумение. Единственными часами у нас было солнце, и Тони заметила, как я поглядываю на солнце в течение дня. Она вскоре решила, что определённый взгляд на солнце означает благословенное время распрягаться,идти на водопой и в стойло. Получив такой знак, ей хотелось действовать немедленно и тут же бежать через всё поле. Дотянуть плуг до конца борозды ей теперь казалось почти невозможным, и Фрэнку приходилось тянуть её почти насильно. Я разрешил эту трудность, отказавшись смотреть на солнце до тех пор, пока не доходили до конца поля. Мы с Тони проработали семь лет, и мне ни разу не пришлось тронуть её кнутом или кричать на неё. Но в конце концов мне пришло время уезжать с фермы в колледж. Хозяйствовать стали младшие братья, но это оказалось для них слишком тяжело, и к тому же они собирались последовать за мной. Тогда отец продал ферму и переехал в город. Пришлось продавать всё: скот, зерно и кукурузу, инвентарь и оборудование. Отец отдал Тони за бесценок одному англичанину по фамилии Фейевезер, у которого в паре миль от нашей была большая ферма, где он разводил лошадей. У него была репутация большого любителя лошадей и, казалось, у Тони могла быть приятная жизнь в качестве верховой лошади у хозяина.

В первые же каникулы я поехал в те места, как бы для того, чтобы навестить соседей, а на самом деле, чтобы повидать Тони. Я сразу же направился на ферму к Фейевезеру, застал хозяина на конном дворе. Это был грубоватый, но сердечный англичанин, с ним было очень приятно общаться.

— А, та индейская пони, которую я купил у твоего отца? Ну, она была просто сатана. Когда я впервые тронул её арапником, она поднялась на дыбы и чуть не упала на спину вместе со мной. Чуть не сломала мне шею. А брыкалась как! Как она лягалась с моим молодым жеребцом морганом! Она бы искалечила его, если бы я не подоспел с удавкой. Я продал её одному голландцу в долине по фамилии не то Брюер, не то Бройер. У него ферма по дороге на Блайберг, неподалёку от реки. Надеюсь, что она не угробила его.

У меня упало сердце, так как та долина была гиблым местом для лошадей. Там водилась какая-то таинственная болезнь, мы её звали «долинная болезнь», от которой лошади погибали в течение года. Большинство фермеров там перешло на мулов, так как мулы были невосприимчивы к этой болезни.

— Я хочу показать тебе своего моргана, — продолжал Фейевезер. — Мне привезли его из-за границы за две тысячи долларов. Собираюсь улучшить породу лошадей в этом районе. Здесь все жеребцы нечистокровны, с вымышленной родословной. Вы, американцы, сильны на вымышленные родословные, как для лошадей, так и для людей. — И он весело захохотал.

Я посмотрел на моргана, который показался мне ничуть не лучше любого другого коня, и при первой же возможности отправился на ферму к этому Брюеру или Бройеру. Как только я встретился с ним, я понял, что случилось худшее. Он встретил меня приветливо, но на лице у него были написаны дурные вести. Он справился о здоровье отца, а затем сразу же перешёл к делу.

— Она околела, твоя лошадка Тони. Долинная болезнь. Я старался не поить её из колодца. Привозил воду в бочках с реки. Но она всё-таки заразилась. Я пробовал лечить её, дал ей целую бутылку лекарства на ведро воды. Она всё выпила, но это не помогло. Она так ослабла, что не могла поднять головы с земли. Мне пришлось избавить её от страданий. Она была прекрасной лошадкой. Усердной. Работала всю зиму в паре с моим лучшим мулом. Возили хворост в город. Тянула лучше мула, и я никогда не бил её кнутом. Ей было больно даже тогда, когда я погонял мула.

Итак, Тони умерла. Долинная болезнь. Таинственная болезнь, которая начиналась со слепоты, прогрессировавшей всё больше и больше. Избавления от неё не было. Мы считали, что причина её в воде. Долина была из наносной земли, относительно недавно намытой рекой Миссури, которая вот уже сотню лет, а то и больше вымывала почву на берегах Дакоты и Айовы и намывала её на берегу Небраски. Река при этом была неразборчивой: выворачивала деревья, скелеты бизонов, содержимое индейских кладбищ вперемешку с грязью, намытой выше по течению. По некоторым признакам можно было определить наносы даже из далёкой Монтаны. Мы считали, что часть наносов была даже с гиблых земель в Дакоте, где почва насыщена селеном, который растительность впитывает вместо поташа. Если пастух со стадом овец попадал на эти гиблые земли, то вскоре шерсть у них начинала выпадать клочьями. Иногда можно было увидеть овцу вообще без шерсти, на ней был лишь сморщенный пергамент. Индейцы говорили, что, если есть ягоды или турнепс на гиблых землях, то будут выпадать волосы. Мы полагали, что, если ничтожное количество яда в растительности приводит к таким печальным последствиям, то и вода с таким раствором убивает лошадей.

Позднее выяснилось, что дело не в воде, а в безобидном на вид люпине, астрагале, широко распространённом на западе. Он опьяняюще ядовит. Если лошадь поест его, она сначала становится необычайно резвой. Но вскоре у неё начинают подкашиваться ноги. Они подламываются, и лошадь падает. Она лежит с закрытыми глазами, но вид у неё умиротворённый. Затем её охватывает страшная жажда. Она еле-еле подымается на ноги, ковыляет к водопою и стремится выпить всё до дна. Она, вероятно, чувствует себя несчастной, но её гложет единственная мысль: «Как бы снова добраться до этого удивительного корма?» И затем издыхает. Если же отведать астрагала доводится мулу, то он становится сам не свой и решает про себя: «Никогда больше!» Поскольку мулы не живут половой жизнью, они более уравновешены и последовательны. Лошади же обладают воображением и фантазируют.

Иногда я думаю, не увидела ли Тони в пучине или на небесах своего опьянения мгновенную ослепляющую вспышку света лошадиного бессмертия? Не представила ли она себя парящей, как Пегас, над волнистой прерией Монтаны с мелкой травой, где её прародитель, Эгипп, впервые увидел свет? Эгипп, небольшой ростом, но колоссальный по потенции, в результате которой должны были появиться на свет десять миллионов поколений лошадей, ослов и зебр, чтобы пастись на мелких травах до окончания мира.

Подружка моя, Тони. Requiescat in pace.*

ДОЛГИЙ КРУЖНОЙ ПУТЬ

Хобарт Элберн был наконец-то доволен, глубоко удовлетворен. Он потратил годы на то, чтобы познать секрет жизни, не стандартизированной жизни с её непрестанным беспокойством о сохранении и повышении её уровня, без каких-либо мечтаний, кроме мечты об успехе, престиже или гораздо чаще о распоряжении избыточным богатством. Хобарт освоил сократово искусство довольствоваться в жизни немногим и, найдя это немногое, оставлять ум для мечтаний и размышлений.

В одном отношении он даже улучшил структуру Сократа. Как и Сократ он довольствовался одной и той же одеждой зимой и летом. Как и Сократ мог питаться такой пищей, которой никакой хозяин не позволит себе кормить рабов, если не хочет, чтобы они у него разбежались. Но в отличие от Сократа у него не было Ксантиппы, которая жаловалась бы на кислую еду или вопила по поводу штопки одежды, которую не стала бы носить даже рабыня. Хобарт нередко испытывал уколы купидоновых стрел, но эти раны уже затянулись. Теперь же в почтенном возрасте тридцати лет его сердце было запаковано в семь слоёв воловьей шкуры. В его любимой песне был такой припев:

Нет у меня жены, тревожащей мне жизнь,

Нет любимой, которая может оказаться неверной,

И весь день напролёт

С весельеми песней

Я гребу на своём каноэ.

Хобарт был сыном врача, который очень серьёзно относился к клятве Гиппократа. Дело было в середине семидесятых годов, и в этой сфере деятельности подрастала новая поросль богатых людей. Доктора новой формации надрывались, устраивая прекрасные кабинеты, снимая отличные дома, покупая коляски и упряжки дорогих лошадей с заплетёнными хвостами. Если им удавалосьобзавестисьбогатойклиентурой,торасходы оправдывались, и у них было всё в порядке. Но для отца Хобарта больной был больным, независимо от того, в состоянии ли он заплатить или нет. Он ухаживал за ними и при тогдашних скудных ресурсах. Если у пациента было воспаление кишечника, то ему суждено было умереть. А д-р Элберн давал ему обезболивающее, чтобы тот меньше страдал. Если женщины боролись и боролись, чтобы принести жизнь в этот мир, но ничего не получалось, то ребёнка можно было вырезать из чрева, и он будет жить, но при этом придётся умереть матери. На такие операции д-р Элберн шёл как на казнь, но он всё-таки делал их. Медицинская практика была ужасной. Но доктор был верен Гиппократу, и хорошие доктора, такие как отец Хобарта, выполняли свой долг. Но с одним аспектом своей работы он справлялся неважно. Он терпеть не мог предъявлять счета. У него их был полный ящик, и когда его добрая жена, мать Хобарта, говорила: «Мука кончилась, сахар — весь, кофе нет, ветчина и бекон все вышли, в доме ничего не осталось, кроме овсяной крупы», — д-р Элберн хватал пачку счетов и говорил сыну: « Хобарт, разошли, эти счета. Но сообщи им, что, если уж им очень туго, то пусть отдадут только часть из того, что должны».

Хобарт любил и даже обожал отца и мать, которая относилась к нужде спокойно. «Non paribus passis», — не всё равными шагами, — как говаривал Вергилий. Ведь ей надо было думать о будущем сына. И доктор неохотно брал из верхнего ящика пачку счетов и рассылал их. На большинство он не получал ответа. Но некоторые хотя бы частично откликались, и этих денег хватило, чтобы послать Хобарта в колледж.

Это был небольшой колледж, преподаватели которого обучались во времена благородной нужды, ещё до гражданской войны. Хобарту больше всего нравился профессор латыни и греческого. Родившись ещё в 1799 , он получил образование в колледже Уильяма и Мэри до 1820-х годов.. Для него латынь и греческий были религией и страстью, охватившей его на всю жизнь. Когда Хобарт познакомился с ним, это был милый старичок семидесяти шести лет. Следовать с ним за Вергилием в потусторонний мир, плыть с Одиссеем по синему хмельному морю, идти с Ксенофонтом по иссушенным диким равнинам Месопотамии для Хобарта было наслаждением.

Профессор свободно принимал студентов у себя дома. Это был самый маленький домик во всём городе, в нём была крохотная гостиная, а дрова для печки доставали бывшие ученики, так как на дрова у профессора никогда не хватало средств. И вот там-то он читал Горация своим студентам, временами прерываясь и предупреждая учеников о сниженном уровне морали у Горация и Катулла. Однако он любил латынь, с моралью или без неё, и передавал свою любовь без особо серьёзных оговорок.

Его добрая жена не вынесла такой скудной жизни и умерла. Но осталась дочь лет сорока, которая готовила профессору на завтрак тосты и яичницу. Она была очень милой и первой открыла грудь Хобарта для любви, простой страстной любви. Но она была слишком стара.

Иногда на таких встречах профессор откладывал в сторону Вергилия и Феокрита и комментировал современную жизнь. В те времена местные газеты много писали о Боссе Твиде. А профессор комментировал:

Quid non mortalia pectoria cogis

Auri sacra fames?

(О, на что только ты не толкаешь

Алчные души людей, проклятая золота жажда?)

А затем продолжал: «Как говорит Гораций: «Пусть пшеничные поля Алжира дадут тебе горы зерна, в пузе твоём его не уместится больше, чем в моём».

Хобарт Элберн закончил колледж с отличием. Его старый милый профессор заявил, что Хобарт — лучший из латинистов, когда-либо заканчивавших колледж, и настоятельно рекомендовал назначить его преподавателем. Совет милостиво избрал его и положил ему такое жалованье, на которое он мог снять хорошую комнату, питаться в приличном пансионе, и у него ещё оставались деньги на прачечную и костюм. Ужимая свои расходы, Хобарт ещё умудрялся расходовать двадцать долларов на книги.

Хобарт вступал в карьеру с нуждой. Однако это не оттолкнуло его. Все преподаватели, врачи и даже юристы жили очень скромно все три первые четверти века. Они гордились своим скромным достатком — костюмы надо было носить пять лет, платья их жён и дочерей переделывались по нескольку раз, дешёвое мясо ели в меру, пережаривая его по нескольку раз. Нужда была ценой, которую эти люди платили за жизнь в лучшем обществе. Все это признавали и уважали их за это.

Но теперь была середина семидесятых годов, и мир стал меняться. Деньги стали обладать собственной ценностью в качестве реальной пробы достоинства. Кучи денег, надо было только руку протянуть. Деньги можно было заработать честно и не очень, они афишировались богатыми постройками, модной одеждой, дворецкими и горничными, дорогой едой и винами. Самый тупой однокашник Хобарта ездил в блестящей коляске, запружённой норовистыми рысаками, хвосты которых были заплетены.

Аскетизм уже вышел из моды, и Хобарт знал об этом. А что не выходило из моды — так это образование. Forma mentis aeterna — ум в его истинном виде вечен. Конечно же, зарплата у него будет расти. В контракте у него в действительности были предусмотрены ежегодные надбавки. Но стоимость жизни, даже аскетической, росла быстрей.

Он очень много читал по латыни и гречески. Как различны были по духу эти языки! Римляне усердно изучали греческий, и всё же не понимали его до конца. Тонкий ум Лукреция не мог полностью понять греческих мастеров, не могла его постигнуть неутомимая учёность Цицерона. Может быть, различный характер этих языков приводил к таким различиям в образе мышления? А может коллективный разум и язык развиваются вместе? Хобарт строил планы изучения этого явления по многим языкам, по нескольким историческим периодам. Ради этого стоило жить аскетически.

Хобарту было двадцать три года, и он сильно любил дочь юриста, который мчался как комета по орбите прочь от аскетизма. К счастью, Хобарт сохранил своё чувство глубоко в сердце, так как не смел пригласить эту прекрасную девушку разделить с ним скромные крохи аскетизма. Сократ сумел жениться так, что жена разделила с ним бедность. Но гречанки выходили замуж раз и навсегда и ждали от жизни только худшего.

Холостячество — совершенно ясно — было ценой образованности. Хобарт был готов уплатить её. И всё же в двадцать три года мечты о доме с милой женой и детишками преследуют молодых людей с хорошим здоровьем, а Хобарт был здоров как бык.

Конечно, на чистую науку не проживёшь, даже весьма аскетически. Но на жизнь можно было заработать преподаванием, и Хобарт с радостью жаждал учить молодые умы, которые блистали бы духом открытия. Он помнил счастливую улыбку на лице старого профессора, когда студент, отвечая урок, проявлял настоящую страсть к поэзии, которой хотел овладеть. Хобарту пришлось вести курс Вергилия и Горация. Он считал, что ему повезло, когда удалось отделаться от Цезаря и Цицерона.

Но в умах студентов произошла перемена. Им нужно было получить зачёт и сдать экзамен, чтобы получить диплом, который обеспечит им приличную работу. Не то, чтобы латынь имела какое-либо отношение к бизнесу, но работодатели вспоминали прежние времена и готовы были закрыть глаза на первоначальную некомпетентность выпускника колледжа.

Если Хобарт отвлекался от упражнений и отмечал чрезвычайно зримое впечатление от сравнений Вергилия или же величайшее мастерство Горация, когда тот умудрялся втиснуть латынь в рамки греческой лирической поэзии, лица его учеников становились безучастными. Эти пассажи не имели отношения к сдаче итоговых экзаменов.

По вечерам в субботу он принимал студентов у себя дома. Некоторые приходили всегда, главным образом те, у кого с успеваемостью было неважно. Один из его лучших учеников, который никогда не приходил на эти встречи, однажды злорадно сообщил ему, что в классе бытует поговорка: «Лучше уж сдать предмет, ублажая преподавателя, чем корпя ночами».

Может быть, неспособность пробудить интерес студентов к латинской поэзии вызвана его неопытностью как преподавателя? Он проделал тщательный анализ своей методики и составил планы её улучшения на следующий год. Но в успеваемости студентов не произошло существенных изменений.

В конце второго года Хобарт подал заявление об отставке. Председатель совета сделал вид, что огорчён, но Хобарт знал, что тот уже присмотрел себе нового выпускника из Гарварда. Образование, полученное в Гарварде, звучало бы лучше для попечительского совета, чем домашний продукт. Хобарт расстался с председателем с удивительно трогательным неискренним сожалением.

Почему вдруг Хобарт кинулся в Калифорнию, он и сам толком объяснить не мог. Он никого там не знал, даже никого из тех, кто там бывал. И вот в один прекрасный прохладный день в июне он оказался в Сан-Франциско. Однажды, когда Хобарт шёл по улице, у него вдруг сердце забилось чаще. В торопливой походке людей на тротуарах, в их задорных выражениях, в высоких тонах их речи было нечто такое, что вселяло в него уверенность в светлое будущее, независимо от того, какого цвета было ускользающее настоящее. Он взял газету и просмотрел страницы с объявлениями о найме на работу. Секретарь — 50 долларов в неделю, продавец — 75, бухгалтер — 100. Ясно, что Калифорния всё ещё была золотым штатом.

Ему нужно было найти работу, а какая у него специальность? Да никакой. Тогда попробуем любую. Как-то он проходил мимо магазина готового платья. Там висело объявление: «Требуется продавец». Он зашёл. В глубине комнаты за столом сидел полный пожилой мужчина. Хобарт смело направился к нему.

— Прошу прощения, сэр, вы, случаем, не хозяин?

— Да, я здесь босс.

— У вас тут объявление «требуется продавец». Я прошу взять меня.

Босс критически осмотрел его. — А у вас есть какой-либо опыт в торговле?

— Никакого.

— А чем вы занимались раньше?

— Преподавал в колледже латынь.

— А почему вы думаете, что сможете продавать одежду?

— Откуда мне знать, что не могу, коль не пробовал? Я отношу сомнения в свою пользу, хотя вы, конечно, думаете иначе.

— И у вас хватает смелости обращаться к занятому человеку вовсе ни с чем?

— Да, я до сих пор ещё никуда не обращался по этому поводу. Я знаю, что меня отфутболят первые девять раз, но я получу своё на десятый. Вот я и пришёл к вам первому, чтобы посмотреть, как это делается.

— Я бы уважил тебя, но у меня болят ноги. Ты ведь приехал с востока, это видно по твоему говору.

— Да, я с востока, но скоро научусь по-калифорнийски.

— Не делай этого, если собираешься торговать в магазине одежды высокого класса. У нас тут свой говор, но клиенты считают, что восточный выговор — это класс. Пусть это звучит несколько жёстко, но и ты, видимо не простак. И это хорошо.

Наш клиент не любит размазню. Он снова посмотрел на Хобарта. У тебя хорошее сложение, не слишком высок, но и не коротышка. Не слишком толст, но и не тощ. Осанка прямая, но и не жердь. Ты, возможно, занимался спортом. Осторожен, но не робок. Пожалуй, тебя можно испробовать. Мы, калифорнийцы, любим рисковать. Ну заходи завтра в девять. Беру тебя с испытательным сроком.

У Хобарта не было ни малейшей надежды на успех. Но он сказал себе: «Я теперь калифорниец, а калифорнийцы любят рисковать». Он почистил себе пёрышки, насколько это было возможно, и отправился в магазин.

— Походи вокруг и посмотри товар, пока никого нет. И вот тебе несколько принципиальных советов. Во-первых, надо заставить клиента израсходовать больше того, на что он рассчитывает. Если он рассчитывает потратить пятьдесят долларов, вынуди его израсходовать семьдесят пять. Он будет хвастать дорогой вещью, которую приобрёл у тебя, и этим привлечёт к нам новых клиентов. Вот так. Как тебя зовут?

— Хобарт Элберн.

— Ну, Хобарт, пораскинь умом. Вот тебе клиент. Здравствуйте, г-н Бэррет. Чем можем быть вам полезны? Я поручу вас моему новому продавцу, г-ну Элберну. Не наседайте на него, он раньше работал в магазине, где цены снижают. Это плохо как для дела, так и для качества.

Покупатель протянул Хобарту свою жирную руку.

— Мне нужен костюм для повседневной носки. Что-нибудь такое на каждый день.

— Понятно, — сказал Хобарт. — Нечто неброское, но хорошее и прочное. Ведь мы живём будничной жизнью, и имеем право на хорошую одежду. Какой предпочитаете цвет?

— А что вы посоветуете?

Хобарт проследил за взглядом клиента. Тот остановился на сером и затем, поблуждав, опять вернулся к серому.

— Полагаю, что сероватый цвет вам подойдёт, мне кажется, вам нравятся черные вязаные галстуки. Странно, как в жизни черное сочетается с серым. Черный галстук к вязаной рубашке, черный плетёный ремешок к часам, фирменные туфли. Да, буднично, да, но со вкусом.

— Вот примерно это я и имел в виду. Давайте посмотрим.

Хобарт принёс кипу ткани с полки. — Отлично. Сколько будет стоить такой костюм? Хобарт глянул на хозяина, который поднял указательный палец и изобразил два кружочка большим и средним пальцем.

— Сто двадцать пять долларов. Но позвольте вам заметить, у нас есть товар получше, такого же цвета, но неподражаемой английской ткани. Как они это делают, нам так и не удалось выяснить, хотя наши производители очень стараются изготовить нечто подобное. Давайте я вам покажу.

Он принёс другой рулон той же самой ткани.

— Вы только пощупайте. Вы когда-нибудь видели что-либо подобное? Я, пожалуй, уступлю вам её за ту же цену. Хозяин, понятно, подымет вой, но это уж моё дело.

— Беру! Сейчас выпишу чек — боже мой, я забыл, как пишется фамилия босса.

Я вам дам его визитку. — Ловко выкрутился, так как Хобарт вовсе не знал имени хозяина. — Джон Рокфорд.

Клиент ушёл. Хозяин вылез из кресла и обнял Хобарта.

— Ну, молодец, ты просто находка. Считай себя продавцом.

— Позвольте спросить, а какая зарплата?

— Двадцать пять в неделю.

Хобарт посмотрел ему в глаза. — У меня есть товар получше.

— Что? Ах да, понимаю. Только не возьму в толк, это что — смышленость или дерзость?

— Дерзость — это суть смышлёности.

— Ну, парень, ты даёшь. Я не смог бы долго удерживать тебя на двадцати пяти, так что начнём с пятидесяти. — Эй, Милдред, —позвал он кассиршу, — выпиши чек на пятьдесят долларов Хобарту Элберну, это его зарплата за первую неделю. Но тебе, Хобарт, придётся приодеться для такой работы.

— Да, пожалуй. Но, скажите, как можно купить стодолларовый костюм на пятидесятидолларовую зарплату и жить при этом так, как подобает вашему приказчику?

Босс призадумался. — Ты всё-таки экипируешься для фирмы, а не сам по себе. Ты представляешь часть нашего рекламного дела. Мы оденем тебя за счет предприятия. Милдред, позови-ка главного закройщика. А, вы уже здесь, г-н Браун. Сделайте-ка нашему новому сотруднику, г-ну Элберну, костюм за счёт фирмы. Я хочу, чтобы это был такой костюм, которым бы гордились клиенты, обслуживаемые им.

— Итак, я впрягся в торговлю одеждой, — сказал себе Хобарт. Но он был доволен собой. Ему устроили трудный экзамен, а он его выдержал.

Одно только омрачало ему радость. Милдред, кассирше, он явно не понравился. Они встретились взглядом, когда она вручала ему чек, и в глазах её промелькнул стальной холодок. А она, несомненно, имела большое влияние на г-на Рокфорда. Он был стар и одинок, а она была чрезвычайно привлекательна. Хобарт, пожалуй, и не видал таких красавиц в своей жизни. В её манерах не было и следа кокетства. Она может быть опасной.

Через неделю удачной работы Хобарт почувствовал, что Милдред немного смягчилась. Он пригласил её пообедать с ним в «Золотом орле». Расходы будут, правда, большие, но разочек можно и пострадать.

— Я тут новичок, — сказал он, — может вы меня просветите?

— Да, пожалуй, — согласилась она, но тут же добавила, что г-н Рокфорд просил её позаботиться о нём. Они уселись в нише ресторана. Милдред дала ему некоторое время осмотреться. Взгляд у неё был ни дружелюбен, ни враждебен.

— Знаешь, почему ты так понравился боссу? Вовсе не потому, что оказался прекрасным торговцем. Ты грабишь клиентов в два раза больше хозяина, а клиентам это нравится. Ну, конечно, и он этому рад. Как это ты так ловко научился делу?

— У меня был однокашник, который работал в магазине мужской одежды в Нью-Йорке. Я походил к нему недельку и понаблюдал, как он обдирает клиентов. Всё показалось просто.

— Да, у тебя хорошо выходит. Но боссу ты приглянулся вовсе не поэтому. Всё из-за твоей манеры разговаривать, и потому, что ты был преподавателем латыни.

— Ассистентом.

— Всё равно. Если бы ты пришёл устраиваться, когда за прилавком была я, то ты бы через полминуты вылетел вон. А господин Рокфорд до сих пор сожалеет, что ему не довелось учиться в колледже. Ему так хотелось бы пощеголять латынью среди знати. Он часто пользуется одним латинским выражением: «Caveat emptor», котороепо его словам означает: «Клиент должен быть осмотрительным». Когда ты появился у нас, он сказал, что надо сделать плакат с такой надписью и вывесить его в магазине.

— У меня складывается репутация разбойника с большой дороги.

— Наши покупатели тоже не очень-то честно заработали свои денежки. Они получали их на городских контрактах и махинациях, на обвесах и обсчётах. Так что грабить грабителя не грех.

Что верно, то верно. Хобарт не чувствовал за собой вины, но и не очень-то гордился своими подвигами.

Прошёл месяц, а звезда Хобарта поднималась всё выше. Милдред вручила ему чек на зарплату: сто долларов. И не было никаких признаков того, что ей не нравится его продвижение. Напротив, в глазах у неё сквозило удовлетворение.

— Это ты подбила сделать мне повышение.

Она не стала ни признавать, ни отрицать этого. Но теперь он уже понял, что Милдред делала с г-ном Рокфордом всё, что хотела. Он был старым одиноким человеком, жена у него давно умерла, а детей не было. И его исключительно хорошенькая и компетентная секретарша заняла у него в сердце место дочери.

— Я не могу тебя сейчас отблагодарить должным образом, так как вон уже маячит покупатель. Но ты ведь позволишь пригласить тебя пообедать со мной?

— Да.

Они сидели в нише «Золотого орла».

— Какой всё-таки прекрасный хозяин г-н Рокфорд, — сказал Хобарт.

— Да. Жаль только что он не честолюбив. В прошлом году он посылал меня в Англию посмотреть, что носят мужчины, особенно лорды. И мне пришлось также поехать в Шотландию, так как в Калифорнии полно шотландцев. У них там было что-то вроде карнавала, и все мужчины носили юбки. Вот такие коротенькие порточки, и вот такие короткие гольфы, так что их большие красные колени торчали на морозе. С чего бы это у мужчин такие уродливые колени?

Потому что женщины забрали себе все запасы красивых коленок. И прячут их при этом, как скупердяи.

Милдред нахмурилась, затем продолжила: « Мне подумалось, что с этими юбками можно будет кое-что сделать. Знаешь, любой, в ком есть хоть капля шотландской крови вплоть до двенадцатого колена, будет покупать их. В субботу по вечерам они будут тучами ходить по тропкам горы Тамалпэ или продираться сквозь кустарник, раздирая в кровь свои ужасные колени. Мы войдём с тобой в долю и построим на вершине горы роскошный ресторан, будем подавать там почти сырые бифштексы и то, что они называют по своему уискибо, но мне кажется, просто виски. И они почувствуют себя чуть ли не внуками шотландского короля Брюса. Для того, чтобы начать такое дело, надо иметь 20 тысяч долларов. Г-н Рокфорд всё это прекрасно понимает, но спустил всё на тормозах. Он просто не честолюбив.

— А какое у него состояние?

— Что-то около четверти миллиона.

— Может быть, ему хватает.

— Никогда не хватает, если можно заполучить больше. Коль у тебя есть четверть миллиона, то можно сделать и миллион, надо только заняться этим.

— А затем делать десять миллионов, если только заняться?

— Да, можно.

Когда они расставались у дверей Милдред, она как бы невзначай заметила: «Чикагцы всегда целуют девушек после второго свидания. Но ты-то ведь с востока».

Хобарт поцеловал её. Это было приятно. Он поцеловал ещё раз.

— Только раз, а не дважды.

— Я всегда всё делаю не так. Извини. Я начну сначала. — Он поцеловал её ещё раз.

Она нахмурилась, а затем улыбнулась.

— Ну ты герой, Хобарт. Может быть, даже чересчур.

Прошёл год. Хобарт всё успешней обдирал покупателей, но интерес к этой игре у него уже прошёл. Он всё больше и больше тосковал по чистой атмосфере науки.

— Пойдём сегодня пообедаем, — как-то сказала Милдред. — Мне надо тебе кое-что сказать.

Когда они уселись, Милдред стала внимательно, медленно и систематически рассматривать черты его лица и фигуры. Он почувствовал себя неловко.

— Г-н Рокфорд склонен нас поженить. А я ответила: «Нет. Я за него не выйду, если вы не сделаете его своим компаньоном.» Так вот, ты этого не знаешь, а ведь именно это он и хочет сделать.

— Но, Милдред, как же мы можем пожениться? Что касается меня, так это не так важно. Но ты же ведь ни капельки меня не любишь.

— Но мы же не дети. Только дураки влюбляются и женятся. Потом любовь проходит, и что же? Они, возможно, осёдланы визжащими отпрысками, которые удерживают их вместе, хоть они сами и грызутся между собой. Мы же взрослые люди. Мы точно знаем, что делаем сейчас и что будем делать потом. Мы образуем это дело и добудем миллион. Разве не так?

— А как насчёт визжащего отпрыска?

— Нет уж увольте. Это не для меня.

У её дверей Хобарт поцеловал её ещё раз и постарался, чтобы его «Спокойной ночи» прозвучало искренне. Ему это не удалось, но он знал, что и она этого не ожидала. Он был глубоко неудовлетворён собой. Вот ему представилась возможность взять в жёны такую красавицу, каких он ещё не встречал. И вместе с ней золотой шанс заполучить наследство. Любой другой парень в его возрасте был бы безумно счастлив.

Но в его формировании чего-то не хватало, или ему так казалось. Он был не очень человечен.

Одну за другой он снимал с полки книги. Катулл. Открыл книгу и наткнулся взглядом на знакомые строки:

То, что женщина глаголет своему милому,

Записано ветром и водой текущей.

Но нет. То, что сказала Милдред своему не слишком пылкому любимому, должно быть трижды запечатлено aes triplex, трижды в бронзе.

Он упаковал свои пожитки. Не очень-то много: чемодан с одеждой, коробка книг. На следующий день утром он пошёл домой к г-ну Рокфорду.

Он сообщилему, что к его глубокому сожалению ему придётся уехать. У него очень больна мать. Она уже старая, и он боится, что болезнь у неё серьёзная. Она вправе ожидать, чтобы он был с ней в такое время.

Отчасти это было так. Она действительно болела и хотела, чтобы он вернулся домой. Но более, чем отчасти, это было не так. Болезнь её была не так уж серьёзна, и ей предстояло прожить ещё много лет. А он и вовсе не собирался ехать доимой. Но разве нет места полуправде или даже неправде, если вы порываете человеческие отношения насовсем?

Г-н Рокфорд мужественно воспринял эту новость. — Мальчик мой, мы будем очень скучать по тебе. Но мать у человека только одна, и её нельзя оставлять умирать одну. Но ты ведь вернешься, у меня есть кой-какие планы в отношении тебя, но они могут и подождать.

Но совсем по-другому восприняла сообщение об отъезде Милдред. Он и представить себе не мог, что человек может быть так яростен в гневе. Он знал, что женщина, чьей любовью пренебрегли, может быть ужасной. Женщина же, чьей амбицией пренебрегли, может быть в три раза ужасней.

— Ну и уезжай! Видеть тебя больше не хочу. Хорони своих мёртвых, и сдохни сам вместе с ней. Дурак ты! Невозможный дурак!

Через два часа он уже сидел в поезде с билетом до Седро-Уули. Почему именно в этот город, о котором он никогда не слыхал? Это был самый северный город в стране, но всё же в пределах Соединённых Штатов.

Седро-Уули был совсем новый городок. Даже на главной улице телеге приходилось петлять, чтобы объехать огромные пни. Это был чисто мужской город, в котором не было даже признаков присутствия женщин. Хобарт прошёл мимо ряда домов, наспех построенных из необтёсанных брёвен.

Можно ли жить в таком месте? Хобарт посчитал, что сможет, но сумеет ли он найти себе там работу? Прямо перед ним здание с высоким фронтоном закрывало собой улицу. «Лесозаготовительная компания северного Вашингтона». Сквозь открытую дверь Хобарт заглянул внутрь. Худощавый молодой человек за столом разговаривал с загорелым, с бакенбардами, мужчиной в сапогах. Увидев Хобарта, они прервали разговор и уставились на него.

— Не найдётся ли в лесозаготовительной компании работы для человека, который никогда в жизни не держал топора?

Человек с бакенбардами передвинул жевательный табак из-за одной щеки за другую и задумчиво сплюнул.

— Конторское дело знаешь?

— Да.

— Нам нужен счетовод в десятом лагере. Дикие места. Ты сможешь жить в глубине леса за сотню миль от жилья, где нет ни женщин, ни девушек?

— Да, смогу.

— Меня зовут Д.Д.Скрэгз, я начальник лагеря. Кличут меня просто Д.Д. А тебя...?

— Я Хобарт Элберн.

— Тот, кто работает у нас, должен видеть всё, но держать язык за зубами.

— Годится.

Последний работавший у нас счетовод был реформатором. Никак не мог ужиться с нами. Сетовал, что мы едим ножами.

Хобарт рассмеялся. — Да ешьте хоть пальцами, коль вам так нравится.

Д.Д. долго оценивающе разглядывал его и снова сплюнул.

— На вид ты немного мягковат, но, как говорит мой бригадир-датчанин: «По виду жабы нельзя определить, как далеко она прыгает». Испытаем тебя. Пятьдесят долларов в неделю, но бывает и навар, если не будешь мух ловить.

— Навар?

— Ну да. Его имеет всякий. Наш агент получает навар, заключая контракты на поставки. Мэр портового города имеет навар, разрешая нам складывать древесину на общественной земле. Агентство по найму получает навар, посылая нам рабсилу. Я получаю навар с тебя. Судьи получают навар, определяя при несчастном случае виновность самого пострадавшего.

Хобарт засмеялся.

— Не понимаю, как может получать навар счетовод.

— Милый мой, где ты видал счета без исправлений? А тот, кто исправляет, имеет право на гонорар, не так ли?

Д.Д., очевидно, был юмористом. Он понравился Хобарту.

— Когда начинать?

— Ты приехал не поезде? Сбегай на станцию и возьми свой чемодан. Поезд подойдёт из порта. Будет здесь около одиннадцати. Перекусим и сядем на него.

Поезд состоял из одиннадцати платформ, паровоза и служебного вагона. Д.Д. и Хобарт устроились поудобнее после того, как поезд тронулся. Вскоре они затряслись по путям сквозь дремучие леса.

— Далеко ли ехать?

— Около сотни миль.

— А зачем вам ехать за сто миль за древесиной, когда и здесь прекрасный лес?

— А ты посмотри на эти деревья. Восемь футов толщиной, может даже десять или двенадцать. Что можно сделать с бревном такой толщины? Его же надо поднять на платформу для перевозки. Да и нет такой пилы, которой можно было бы его обработать. Кроме того, этим деревьям лет по четыреста, пятьсот. Волокна у них уже не те, что были когда-то. Там, где мы работаем, леса молодые, — ну, ста, может, ста пятидесяти лет. Два, три фута толщиной, прямые, как водопроводная труба, высотой в пятьдесят, шестьдесят футов, почти без веток. Вот это древесина.

— Никогда не бывал на лесопилке.

— А мы и не пилим. Мы занимаемся лесоповалом. Грузим брёвна на эти вот платформы и отвозим их в порт. Затем их скручивают цепями в громаднейшие плоты. А буксир тащит плоты через пролив и вниз по побережью Калифорнии. Приятная работа в хорошую погоду.

— Ну а если шторм?

— Тогда плот вовсю стремится утопить буксир. Надо кочегарить на всю катушку, иначе тут же пойдёшь ко дну. Нужен большой опыт. Может и ты когда-нибудь захочешь попробовать.

— Да нет уж, спасибо, это не по мне.

— Не по тебе, потому что ты не знаешь этого дела, и не по мне, потому что я знаю.

Поезд прибыл в лагерь за полчаса до окончания работы. Вокруг звучала музыка неравномерно перестукивающихся сотен топоров. С невероятным треском падало дерево, затем другое, ещё одно. Визжали поперечные пилы, сопровождаемые взрывами ругани, когда упряжки из пяти мулов оттаскивали брёвна к дороге. Постепенно все эти звуки стали замирать. Рабочий деньзакончился.

Д.Д. провёл Хобарта к палатке, где размещалось начальство. Неподалёку были другие большие палатки — для рабочих. У начальства была небольшая палатка, столовая, где Хобарт вскоре уплетал обед из жареной свинины и варёной картошки с большими мисками квашеной капусты и солёных огурцов. Еда Хобарту понравилась, а ещё больше понравился свежий ветерок из леса, доносивший острые запахи свежерубленой древесины.

На следующий день в полдень в рабочей столовой раздался дикий рёв. Д.Д. пошёл узнать, в чём дело. Обратно он вернулся, тихо чертыхаясь.

— Что случилось? — спросил Хобарт.

— Подгорела фасоль. Проклятый повар. Наверное уснул.

— Ну и что вы намерены с этим делать?

— Ничего. Ничего с ними не станется, если поедят подгорелой фасоли. Не выбрасывать же её? Целый котёл.

— Да, но если рабочим не понравится харч, они ведь сбегут?

— Тут уж надо, чтобы очень допекло. Они могут уйти в любое время, как только захочется. Но тогда им придётся уходить пешком. Сто миль по лесу, а мы не даём им пользоваться при этом нашим поездом.

«Принудительный труд,» — подумал Хобарт. И это ему не понравилось.

На следующий день он прогуливался по лагерю, чтобы нагулять аппетит к обеду. Из рабочей столовой опять раздался рёв. Двое рабочих вышли из палатки и подошли к нему.

— Мистер, зайдите и посмотрите, чем нас кормят.

За длинными столами рабочие сидели откинувшись назад, хмуро глядя на лежавшее в мисках мясо. Провожатый Хобарта подвёл его к столу, взял миску и показал её. Боже мой! Толстые бледные черви ползали по мясу.

— Это опарыши. Хотите ещё?

— Нет достаточно. — Он поспешил к палатке начальства и позвал Д.Д.

— Мы даём рабочим свинину с живыми опарышами, ползающими по ней.

— Черт побери! Разве её не жарили?

— Да, она должна была быть жареная.

— Так откуда же могли взяться опарыши после того, как мясо изжарили? Ты сам видел?

— Да, видел сам. Лучше сходите и посмотрите.

Д.Д. ходил недолго.

— Проклятый повар! Я его уволю. Это он сделал нарочно. Он ведь не прожарил свинину. Он просто подогрел её, чтобы опарыши не подохли.

— А если бы он её прожарил так, чтобы сварить опарышей, то стали бы мы подавать её рабочим?

— Мясо бы имело нормальный вкус, и никому не стало бы плохо. Мясо здесь дефицит, не выбрасывать же его из-за нескольких опарышей?

— В счетах записано: «чикагская свинина, первый сорт». Разве это похоже на то, что мы заказывали?

— Компания и платит именно за это. Во что это обходится подрядчику — другое дело. Ему ведь тоже надо получить свой навар.

— Так вот, Д.Д. Я всё вижу и понимаю, но у меня ужасно слабый желудок. Он такого не выдержит. Поэтому я увольняюсь. Мне что, придётся идти сто миль по лесу?

— Ну нет. Если тебе так уж хочется, мы пошлём тебя со следующим товарняком. Мне очень жаль, но я тебя не виню. Мне следовало бы прибить проклятущего повара.

Хобарт снова оказался на станции Седро-Уули в ожидании калифорнийского поезда. Что же дальше?

Зачем ему понадобилась эта работа на лесоповале? Чтобы избежать ужасного кошмара быть на всю жизнь прикованным к амбициям Милдред. Но если он где-нибудь устроится, то только потому, что покажется полезным орудием содействия чьих-то устремлений к богатству. Он усердно работал у г-на Рокфорда и увеличил доход магазина. Он доказал себе, что может добиться хотя бы скромного успеха в мире, где мерилом человека являются деньги. Но ему был совсем неинтересен этот мир, и любое из его занятий.

Мир, к которому он стремился, — это нетленный мир науки. Ему вспоминались порыв и великолепие Гомера, скачущие слова Эсхилла, гуманистические доводы Эврипида и Сократа, искренние и нежные как сама истина. Он с сочувствием следил за стараниями Вергилия и Горация высветить ценности греческого в латыни, забавной самонадеянной убеждённостью Цицерона в том, что он обошёл греческих философов. У них были свои слабости, у этих древних его друзей. Но взор их был прикован к сверкающим созвездиям идей и идеалов.

Нельзя было жить в их обществе, если ты давал втянуть себя в погоню за деньгами. Нужно было довольствоваться немногим, как Сократ, и уметь добывать это немногое при наименьших затратах времени.

В Сан-Франциско он узнал, что где-то в предгорьях Сьерры есть ущелье, где люди моют золото, совсем как в прежние времена. Ущелье это никому не принадлежало, любой мог отправиться туда со своей киркой и лопатой, выбрать себе место и добывать золото, сколько хочет.

Может быть здесь решение проблемы Хобарта? Не сможет ли он за день или два намыть достаточно золота, чтобы скромно прожить на него остаток недели со своими книгами и идеями? Надо попробовать.

Он купил билет до Сакраменто. Уж там-то люди наверняка знают, где находится эта Голконда.

И он оказался прав. Не пробыл он в Сакраменто и полудня, как встретил человека, который рассказал ему всё про копи и золотоискателей. Их было около дюжины или больше, просто бродяги, которые жили в деревне из покосившихся хибар, известной под названием Собачий городок. Они мыли золото шесть дней в неделю и в субботу вечером играли в покер, играли до тех пор, пока львиная доля золотого песка не собиралась в одних руках. По воскресеньям они отсыпались от покера и виски, сопутствовавшего ему, и снова начинали в понедельник, чтобы заработать на ставку и отыграть золото.

Копи находились миль около ста к северу, не очень далеко от площадки мельницы Саттера, где впервые в Калифорнии обнаружили золото. Следуя указаниям в близлежащем городке, Хобарт без особого труда разыскал Собачий городок. С десяток человек, по виду бродяг, как раз отправлялись в путь. У каждого была кирка и лопата, широкий медный таз с отогнутыми краями и бутылка, как думал Хобарт с виски, но как оказалось позднее со ртутью.

— Можно я пойду с вами? Я хочу посмотреть, как вы это делаете.

Один из них хмуро глянул на него и кивнул. Остальные не удостоили его даже взглядом. Как он вскоре узнал, когда вы отправляетесь за золотом, то нет ничего на свете неинтереснее, чем посторонний человек.

Они спустились по склону и вошли в сужающуюся горловину ущелья. Там бежал ручеёк, на вид грязноватый, но по струям было видно, что он чистый. Он струился по ложу из чёрного песка и гравия.

На одном из поворотов они прошли мимо человека, который стоял в ручье и тряс тазом, полным чёрного гравия и песка, осторожно сгребая слой за слоем ладонью, и снова особенным образом потряхивал тазом. Хобарт помедлил, чтобы проследить за операцией.

— Привет, незнакомец. Пришёл за золотом? Quid non mortalia pectora cogis, auri sacra fames?

Хобарт был ошеломлён. Учёный, здесь?

— Вы учёный? — спросил он.

— Нет. Я учился теологии и мечтал стать проповедником. Моя фамилия Муди, мой дядя — известный евангелист. Я ждал и ждал призвания, но так и не дождался. Наверное не очень-то я был усерден. — Он снова склонился над тазом. — Погоди немного. Пойдём ко мне в шалаш и выпьем по кружке кофе. Он, пожалуй, ещё горячий.

Ещё несколько последних энергичных рывков, и он высыпал песок и гравий. Затем Муди стал выливать воду из таза. Он держал струю в луче света.

— Видишь вот эти маленькие блестящие крупинки? Это и есть золото. — Он поставил таз на ровное место и вылил каплю ртути из большой бутылки. Капля прокатилась по дну таза, вбирая в себя крупинки и становясь маленьким мягким шариком. Муди направил его в жестяную банку.

— Видишь вот эту чёрную полоску? — спросил Муди. — Это тоже золотоносная порода. В каждом из тазиков с ней есть немного золота.

На противоположной стороне ущелья стена была перпендикулярной, высотой что-то около двухсот футов. В её основании, в нескольких футах от уровня ручья, проходила черная полоса. Она была равномерной ширины в двенадцать футов и тянулась на несколько сот ярдов. И это всё золото!

Они прошли некоторое расстояние от начала ущелья к какой-то халупе под дубом. Муди потрогал печь. «Всё ещё горячая». Он выкатил шарик на плиту. Тот мгновенно испарился, на его месте осталась крохотная пирамидка крупинок золота. —здесь золота центов на пятнадцать.

— А сколько стоила капля ртути?

— А она не пропала. — Муди посмотрел на полу вокруг. — Вот она. — Капля была запылённой, но казалось, такой же большой, как и вначале.

— Она же испарилась на плите, — сказал Хобарт. — Скажите, как же она снова собралась в кучку?

— Притяжение, — ответил Муди. — Хорошее слово. Наводит на мысль, что существует объяснение. — Он приподнял плиту, стряхнул золото на листок бумаги и затем в небольшой кожаный мешочек.

— Обычно у меня бывает получше, как правило, где-то в среднем центов на двадцать. На этом я получаю два доллара, если сделаю десять тазиков в день, что и по силам мне, если не переседаться. Не такой уж большой заработок, но это чистые деньги. Когда получаешь золотой, который уже был в обращении, то ни за что не знаешь, какую историю кладёшь себе в карман. Этой монетой возможно подкупили судью, а может разменяли честь женщины. Может быть, из-за неё произошёл грабёж или убийство. Золото в моём мешочке никогда не участвовало ни в каком преступлении за всю мировую историю.

— У нас небольшие взятки, долларов на пятнадцать-двадцать в неделю. В этом песке так мало золота. Если бы его было больше, то какой-нибудь богач завладел бы ущельем и выбросил бы всех нас отсюда. Но никакой богач не может позволить себе разрабатывать такой бедный песок. Овчинка не стоит выделки. И насколько я понимаю, то, что не приносит дохода — это последняя ступень свободы человека.

Хобарт овладел искусством мыть золото. Но ещё не скоро сможет он делать по десять тазиков в день. И даже тогда у него не будет возможности обеспечить свои жизненные потребности за два рабочих дня или даже за четыре. Он так и не нашёл своего решения.

И он даже стал сомневаться в том, что это решение можно найти на тихоокеанском побережье. На востоке были неисчислимые градации от бедности до богатства. Бедные фермеры еле зарабатывали себе на жизнь на каменистых склонах холмов, а богатые фермеры в долинах жирели вместе со скотиной. Маленькие лавки на захудалых улочках конкурировали с большими магазинами на главных улицах. На тихоокеанском же побережье большие люди пожирали маленьких без особого промедленья. Но был ещё Средний Запад, для него терра инкогнита, за исключением того, что он видел из окна вагона. Огромные поля пшеницы и овса, только начинающих подрастать, огромные поля только что проросшей кукурузы, так что стал виден рисунок квадратно-гнездового посева. Фермерские усадьбы и амбары, деревни со зданиями суда из красного кирпича и мэриями, растущие как грибы посреди бесконечной прерии. У него в школе дети когда-то пели:

На запад, запад, на землю свободы,

Где могучая Миссури к морю течёт.

Строки в духе Гомера, они запали Хобарту в память. Миссури представлялась ему как дух и мощь громадных прерий. По пути в Калифорнию он проезжал Миссури ночью. Теперь же он вернётся назад и научится по-настоящему понимать великую реку.

Но сначала надо познакомиться с жизнью индейцев на юго-западе. Может быть, там он найдёт подсказку к решению своей проблемы: как жить немногим и как добыть это немногое, не слишком расходуя время и силы. Он купил себе билет до Санта-Фе.

Когда-то это был центр индейской культуры, но двести лет тому назад там появились испанцы, а затем янки во время золотой лихорадки в Калифорнии. От индейской культуры остались одни жалкие обломки. Но неподалёку были настоящие индейские деревни. Хобарт нанял проводника, двух лошадей и проехал по неприступным скалистым холмам, вниз по длинной иссушенной долине, склоны которой поросли карликовыми деревьями — отвратительными жердями, покрытыми колючками, — и дальше вверх по отрогам долины в горы, где в их тени пристроилась деревушка из саманных домиков.

Хобарт сначала хотел было попроситься погостить в деревне недельку, но вскоре передумал. Индейцы хоть и были доброжелательны, но очень заняты. Им некогда было возиться с гостями. Женщины носили воду ведро за ведром из общего колодца, чтобы поливать свои бедные огородики, где росли помидоры, перец и хилая кукуруза. Или же они плели небольшие многоцветные коврики для туристов в Санта-Фе. Мужчины занимались резьбой по дереву, мастерили фигурки, большей частью распятия из корявых корней пустынных кустарников, или же копошились под скалой, разыскивая в отвалах камни причудливой формы, а может и полудрагоценные камни.

Они владели искусством довольствоваться малым, но им приходилось работать как рабам, чтобы добыть это немногое. Ничего тут для него нет. Кроме одного, их саманных жилищ. Любой мужчина мог построить себе нормальный дом. Глинобитный дом представлял собой одну большую комнату, в которой не было никакой мебели, кроме циновок, на которых можно было сидеть или лежать. Стены были высотой футов 12-16 без каких-либо отверстий, кроме двери и квадратной дыры в потолке, сдвинутой в одну сторону. В них было так прохладно, почти холодно. Вначале Хобарт думал, что именно саман не давал проникать жаре. Может быть, частично это было и так. Но главным всё-таки была дыра в потолке. Ночью холодный воздух струился вниз и вытеснял более лёгкий тёплый воздух из комнаты. Утром воздух на улице нагревался. Изнутри холодный воздух не мог выйти, если только дверь была закрыта. В греческих поселениях южной Италии и Сицилии, как это описано Плавтом, было тоже нечто вроде этого. Со стороны улицы дома стояли впритык друг к другу, но в каждом доме был двор с высокими стенами и крышей, с дверью в главный дом и отверстием в крыше, через которое дождь попадал в широкий бассейн, устроенный на полу. Всё помещение вдоль стен было разгорожено на каморки, где спали рабы и, возможно, жена с детьми. Никто из классиков так и не сообщил нам, зачем это греко-римляне оставляли дыру в крыше, в которую попадал дождь, — имплювиум. Хобарт теперь понял, что отверстие было оставлено не для дождя, а для того, чтобы прохладный ночной воздух входил внутрь и задерживался там в течение жаркого дня, при этом двор превращался в приятное рабочее помещение.

Принесли ли испанцы имплювиум индейцам или же древние индейцы придумали его сами? Как бы то ни было, но индейская архитектура осталась непонятой для янки, строивших дома, где пустынная жара сирокко гуляла из окна в окно, иссушая и тело, и душу янки, если таковая у них только имелась. Хобарт купил себе билет до Канзас-сити. Там-то он и встретился с Миссури как раз в паводок. Он и представить себе не мог такой величавой реки. Впадала ли она в море? Нет, в Миссисипи. Но люди на берегах Миссури утверждали, что именно она была настоящей рекой, а Миссисипи в верховьях лишь приток. Были случаи, когда в людей стреляли, если те сомневались в этом.

Хобарт быстро устроился на скотобойню. Он работал с книгами под отчаянный визг свиней, которых гнали по конвейеру на убой, и которые прекрасно сознавали свою судьбу. Платили ему хорошо, начальник был любезен и доброжелателен. Но поросячий визг Хобарт не переносил. И он поехал дальше в Омаху. Строго говоря, город ещё только обретал очертания большого города, но для быстрорастущего населения он уже представлялся столицей.

Хобарт устроился на мельницу. Это было несравненно лучше, чем слушать весь день невыносимый свинячий визг. Но на мельнице было пыльно. Мучная пыль проникала даже в контору хозяина, где Хобарт выполнял обязанности конторщика. Дверь в основную контору была верхом плотницкого искусства, но пыль всё-таки просачивалась и туда. Чистая пыль, говаривал босс, и питательная. Когда работаешь здесь, не надо так много тратить на пропитание.

Больше всего Хобарту нравилось географическое положение Омахи. На востоке этот район представляли себе как безбрежное пространство почти плоской равнины, безлесной, без собственного лица, бесконечно монотонной. Окрестности же Омахи были ничуть не похожи на это. Река, широко разливавшаяся в паводок, летом бежала в своём глубоком русле, милостиво открывая солнцу низкие равнины с поникшим ивняком. У реки была переменной ширины пойма, которую окаймляли длинные невысокие холмы, изредка перерезанные ручьями с более высоких прерий глубинки. На склонах холмов и в долинах были значительные участки, покрытые лесом.

Несомненно, прерии Небраски и Айовы были практически непрерывны, а русло Миссури всего лишь немного ниже уровня почвы. Но у Миссури было стремление врезаться поглубже, и она всё время старалась выполнить это. Её также не удовлетворяло своё русло. Она яростно бросалась на один из берегов, подмывала землю до тех пор, пока та не обрушивалась, а затем выбрасывала наносы на другом берегу. Именно в результате этого процесса были так сильно изрезаны холмы, усеявшие пойму.

После обеда в субботу Хобарт нанимал в конюшне лошадь и отправлялся верхом по окрестностям. Если ехать вверх по небольшой долине, то скоро окажешься сначала между крутыми, поросшими травой холмами, которые становились всё ниже и более пологими по мере продвижения вперёд, и в конце концов переходили в волнистую прерию.

Иногда Хобарт выезжал из Омахи поездом на север или на юг и затем брал лошадь в городке у реки. Он настоятельно искал клочок земли, который мог бы назвать своим. Но почти вся земля в поречных графствах была уже роздана под усадьбы. А может быть есть где-нибудь хоть уголок, который ещё никто не взял? Он спрашивал об этом в одном городке за другим. Наконец он набрёл на перспективный участок.

— Езжайте с милю на север до четырёх углов. Затем сверните по дороге на запад, проедете около двух миль, туда, где дорога вьётся вдоль лакотского оврага. Надо проехать около трёх миль, там вы увидите очень холмистую местность. Это небольшая долина, по которой проходит овраг, там есть два крутых холма по обе стороны от дороги и оврага. Никто не хочет брать этот участок. На нём нельзя обеспечить себе пропитание. Но если вам просто нужен участок для проживания, то он может вам понравиться.

Хобарт нашёл это место, и оно ему понравилось. Да, это было очень неудобное место. Одним углом участок поднимался до самой вершины высокого холма, по крайней мере шестьдесят акров из ста шестидесяти нельзя будет обрабатывать. На другой стороне долины он также доходил до середины такого же крутого холма, долой ещё сорок акров. Оставшиеся шестьдесят акров были прорезаны зигзагом оврагом с ручьём, а боковые овраги были забиты деревьями, по большей части красным дубом, который ни на что не годился, кроме как на дрова, изредка попадался чёрный орешник и небольшие рощи липы. Это занимало ещё двадцать акров из шестидесяти в долине. Дорога, проходившая по нижнему склону одного из холмов, съедала ещё десять акров. Оставалось тридцать акров полуостровками между основным оврагом и его отрогами. Почва, как это было видно по берегам оврагов, представляла собой чёрный суглинок толщиной в десять футов, а трава и кустарник на поверхности обещали большое плодородие. Но там не было места для прямоугольного поля, такого, какие нравятся фермерам, даже небольшого. Все небольшие полуостровки были очень искривлены, что для пахаря было очень неудобно.

И всё же, там было два полуострова, каждый площадью примерно в пять акров, к счастью, на одной и той же стороне оврага. Можно устроить чудный огородик и насажать столько картошки, сколько ему понадобится, а также кукурузы вдоволь для самого себя, для лошади и пары молочных коров. На другом можно будет собрать достаточно сена для лошади и коров. А пастбища было гораздо больше, чем ему было нужно. У него было достаточно денег на то, чтобы построить себе хижину и сараи для скотины с некоторым резервом, на который можно прожить до тех пор, пока ферма практически не перейдёт на самообеспечение.

Вернувшись в Омаху, он отправился в государственное землеустроительное управление и подал прошение о выделении участка.

Раньше Хобарт нередко задумывался о жизни земледельца-отшельника. Но лишь только теперь эта идея обрела определенные, чёткие формы. Он безнадёжно влюбился и теперь пылко решил вернуться к природе и спокойствию духа.

Элис Макдональд была учительницей. Они с Хобартом сидели за одним столом в пансионате. Вначале Хобарт почти не обращал на неё внимания. Она не была красавицей. Она унаследовала от своих шотландских предков смуглый цвет лица, почти совсем тёмный, а на верхней губе у неё была слабая темная полоска. У неё были черные, блестящие при свете лампы волосы, глаза настолько темно-карие, что можно было назвать их черными. В них струился свет, тёплый свет доброты, веры, преданности.

Элис первой сделала шаг к знакомству. Она застенчиво попросила Хобарта проводить её в церковь. Предполагалось выступление известного проповедника, приехавшего с востока. Хобарт никогда не был усердным прихожанином, но не мог отклонить такое скромное приглашение.

Проповедь была красноречивой и страстной, но по мнению Хобарта, безграмотной. Но она глубоко взволновала Элис. В некоторых местах проповеди она даже прослезилась. Она чувствовала, что Хобарта это совсем не трогает. Это огорчало её, и она чувствовала себя неловко. Она была так очаровательна в своём религиозном порыве.

После этого Элис показалось, что на ней лежит миссия по привлечению души Хобарта ближе к истинной религии. Хобарт всегда чурался евангелических усилий, направленных на него. Но забота Элис о его душе всё-таки льстила ему.

С тех пор, как он улизнул от Милдред, он усердно перечитывал классиков. Сейчас он читал философское эссе Цицерона и сравнивал его с Сенекой. Почему же Сенека подошёл гораздо ближе к грекам? Не потому ли, что латинский язык становился всё более утончённым при империи?

Так как обеды в пансионате иногда задерживались, Хобарт приносил с собой в гостиную книгу.

— Что вы читаете? — спросила Элис.

— Цицерона.

Она взяла книгу у него из рук.

— Латынь? — спросила она.

— Да.

— А зачем вы читаете на латыни, когда на английском языке так много хороших книг?

— Например?

— Ну, Милтон, Джереми Тэйлор, хотя бы Джон Баньян. Как давно вы читали «Записки пилигрима»?

— Я очень сожалею, но я не читал их вовсе.

— Я принесу вам свой экземпляр.

Он прочитал её, с удовольствием. Из-за языка.

— Как вы можете так относиться к латыни? — однажды спросил её Хобарт. — Ведь в течение многих веков латинская Библия была единственной библией в западной Европе.

— Это была не настоящая библия. Это была католическая библия.

— А наша английская библия — настоящая?

— Да. Она была подготовлена настоящими христианами, преданными учёными, вдохновлёнными Господом, так же, как пророки и святые. Католическая же библия была подготовлена священниками во славу церкви, а не во славу Бога.

Её нетерпимость к католической церкви была безмерна. Она воспринимала святую инквизицию, святого Варфоломея и кровавую королеву Марию как современность. Хобарт мог спорить, что эти ужасные преступления были плодом жестокого века, когда протестанты тоже преследовали и убивали.

— Мы каемся в этом, а они — нет.

Элис и Милдред большей частью были полная противоположность. Милдред была красива, но не мила. Элис же была мила, но некрасива. Когда Хобарт был вдали от Милдред и вызывал в памяти её прекрасный образ, ему казалось, что он влюблён в неё. Когда он был вдали от Элис и думал о её нетерпимости, её чрезмерном религиозном пыле, её осуждении его научных интересов, он чувствовал, что не любит её. Когда же он был с ней рядом, то знал, что влюблён. Она тоже была влюблена, и он знал об этом. Они никогда не говорили о любви. Он ни разу не пытался поцеловать её. Но они уже считали, что соединились на всю жизнь. У Элис первой сорвались с губ слова «когда мы поженимся.» Она даже этого не заметила. Хобарт же заметил, и от этих слов у него застучало сердце.

На уме у Элис было нечто такое, что подымалось между ними как пелена. Иногда в субботу вечером она говорила: «Пойдём погуляем. Я хотела бы поговорить с тобой кое о чём». Но это «кое-о-чём» так и не находило своего выражения.

В церкви было назначено выступление декана местного медицинского колледжа на тему о медиках-миссионерах. Он был очень велеречив.

— Мы предлагаем практический курс. Мы знаем, что у студентов нет лишнего времени. Мы не требуем многолетней подготовки. Любой умный мужчина (или женщина) может достаточно освоить искусство медицины, чтобы выполнять полезную работу. Мы не убиваем память студента, заставляя его запоминать медицинские сведения времён Гиппократа, Галена и Парацельса. Есть пятнадцать-двадцать лекарств, которыми можно обойтись практически во всех случаях, и студент обязан их знать. Мы не делаем различий между хирургией и терапией. Наши студенты должны научиться вправлять кости или же ампутировать конечности, коль так нужно. Мы не увлекаемся модными болезнями.

Медицинские школы на востоке заставляют студента месяцами работать над какой-нибудь кукарекией, которая встречается раз в десять лет в пределах тысячи миль. Но есть десять болезней, с которыми врач сталкивается ежегодно, и наши студенты обязаны их знать. Мы выпускаем их за два года, и они готовы практиковать божественное искусство исцеления.

Хобарту это было не по душе. Элис же была в восторге.

— О чём я хотела с тобой поговорить, и всё считала, что время ещё не подошло, так это о наших планах на жизнь. Я собираюсь учительствовать ещё один год, чтобы подзаработать побольше денег, и затем поступить на год на учёбу в качестве медицинской сестры. Я собираюсь поехать в Африку. На реку Замбези, по следам дорогого доктора Ливингстона, величайшего человека нашего времени. Ты понимаешь, а ты за два года мог бы получить медицинский диплом, и мы поедем вместе, ты — доктором, а я — сестрой.

— Элис, дорогая, у тебя великолепная идея, но она слишком грандиозна для меня. Я не могу стать доктором. У хорошего врача должно быть шестое чувство, иначе он никуда не годится как диагност. У меня же нет этого шестого чувства. У него должно быть всепроникающее чувство любви к людям. У меня его нет. Я люблю людей и желаю им добра, но я предрасположен к одиночеству. Мне даже трудно жить в среде наших местных варваров. Я умру, если мне придётся жить среди дикарей. Если ты так уж настаиваешь, то я буду изучать медицину и стану врачом, а ты будешь у меня медсестрой. Но на реке Миссури, а не Замбези. Докторам и здесь предостаточно работы.

— Хобарт, милый. Я так и знала, что сначала ты именно так и подумаешь. Я проплакала всю ночь. Я уж хотела отказаться от Африки и остаться здесь с тобой. Но не могу. У меня был зов. Я его отчётливо слышала. Он до сих пор звучит у меня в ушах. Я буду несчастной на всю жизнь, если не последую ему. И не телесное исцеление этих бедных язычников влечёт меня больше всего. Исцеление души. Врачи и сёстры могут донести им свет христианской религии. Подумай только, бедные души навеки обречены только потому, что никогда не видели света.

— Следует ли нам верить этому?

— Да. В Библии ясно сказано, что есть только один путь к спасению, христианский путь. Если ты не можешь поехать со мной, мне придётся ехать одной. Подумай об этом хорошенько, а утром скажешь мне. Если ты не сможешь поехать со мной, то нам придётся расстаться. Я не могу уйти из школы, а ты можешь уехать из Омахи.

Он не может ехать. Африка. Нет, нет.

Временами он чуть ли не сердился. Может ли женщина рассматривать мужчину лишь как инструмент для достижения своих амбиций? Именно так относилась к нему Милдред, и Элис тоже. У неё гораздо более благородное призвание, но для него, такого, каким он был, места не оставалось. Но преобладало у него всё же чувство глубочайшей скорби. Он ведь любил её, и теперь терял.

На следующий день, когда они встретились, в глазах у неё был вопрос отчаяния. Он отрицательно покачал головой. Она поцеловала его и убежала к себе в комнату.

Хобарт подал заявление об увольнении на мельнице, упаковал свои вещи и отправился в Янктон, на территории Дакоты.

Он твёрдо решил: больше никаких любовных историй. Он устроится в усадьбе холостяком на всю жизнь. Попробует ещё разок поискать способ жить немногим и найти это немногое, не становясь при этом рабом своих плотских потребностей. Он уже давно считал, что индейцы ближе всего подошли к этому секрету по сравнению с остальными. Его разочаровали индейцы на юго-западе. Но ведь их лишили наличных жизненных ресурсов сначала испанцы в течение полутораста лет, а после этого янки. Он попытает счастья у индейцев прерий, в племенах Сиу и Блэкфут. История их зависимости не так уж долга.

В Янктоне он узнал, что надо проехать всего лишь двадцать пять миль вверх по реке, и встретишь лагерь Сиу. Ему придётся нанять бричку, чтобы добраться до небольшого городка, где можно будет найти кого-нибудь, чтобы переправиться через реку. Там находится другой городок и индейский лагерь примерно в двух милях вверх по реке.

На реке была большая вода и быстрое течение. Полукровке, который перевозил его через реку, приходилось поворачивать нос лодки вверх по течению и перемещаться в сторону небольшими рывками. Наконец он перебрался на другой берег. Всё поселение состояло из нескольких некрашеных лачуг, торговой лавки и двух трактиров: «Первый шанс» и «Последний шанс».

Хобарт поинтересовался в лавке, как ему проехать дальше в лагерь индейцев.

— Просто иди туда и скажи «Здрась» первому встречному. Он ответит «Здрась» и подозрительно посмотрит на тебя. Они не любят белых. Но там есть один индеец, который учился на востоке в колледже и хорошо говорит по-английски. Хоть он тоже не любит белых, как и все индейцы, но он всё-таки поговорит с тобой.

Индейский лагерь состоял примерно из двадцати шатров-вигвамов, которые были расположены как бы по кругу. Вокруг бегали индейские ребятишки, но при появлении Хобарта все они исчезли. На земле в тени шатра сидел очень дряхлый старик. Хобарт подошёл к нему и сказал: «Здрась».

Старик не очень дружелюбно осмотрел его иответил: «Здрась». Затем он сделал знак Хобарту сесть. Хобарт стал объяснять ему цель своего посещения. Старик покачал головой. Он позвал индейца, который выходил из шатра. Вскоре к ним подошёл другой молодой высокий индеец.

— Добрый день, сэр. Вы от властей?

— Нет. Я учёный. Хотел бы знать, как вы тут живёте. Надеюсь вы позволите мне погостить тут денёк-другой.

Хорошо. Утром я вам всё покажу. Я устрою вам палатку для ночлега, и вы поужинаете с нами. Чем богаты, тем и рады, на ужин у нас будет похлёбка. Всего доброго.

Индеец живо ушёл прочь. Он был вежлив, но выражение лица у него было далеко не сердечное. Хобарт чувствовал себя неловко. Что делать дальше? Индейцы, несомненно, ожидали платы за гостеприимство. Хобарт вынул из кармана три серебряных доллара и предложил их старику, который посмотрел на них и покачал головой. Но затем он пронзительно посмотрел на Хобарта, поднёс руку ко рту и сделал глотательное движение.

Виски! Продавать виски индейцу было преступлением. Просто дать виски индейцу тоже, вероятно, было незаконно. Но у Хобарта возникло какое-то чувство почтительности к этому старику. Почему бы ему не просветлить несколько тусклых часов уходящей жизни? Закон ведь, как правило, смотрит на это сквозь пальцы.

Хобарт встал и показал в направлении посёлка, а затем на место, где только что сидел. Старик кивнул.

Хозяин таверны «Первый шанс» спал в кресле, вокруг него гудели мухи. Хобарт быстренько осмотрел бутылки на полке позади бара. Там стояли бутылки с изысканными этикетками, которые без сомнения по нескольку раз наполнялись бывшим тогда в ходу контрабандным неочищенным виски. Но там была и одна засиженная мухами бутылка «Ангус». Хобарт прошёл за бар. «Ангус Макдугал лимитед. Глазго. Шотландия». Хобарт обследовал пробку. Она была старой и заплесневелой, но явно не тронутой.

Хобарт разбудил продавца, который сел прямо и протёр глаза.

— Мне нужна вот эта бутылка виски «Ангус».

— Десять долларов.

— Да ты в своём уме? Беру за пять.

— Ни за что. Десять долларов.

— Послушай, друг, ты заплатил за неё два доллара, года четыре-пять назад, ещё до того, как закрыли канадскую границу. Ты воображаешь, что можешь получить на ней доход в четыреста процентов. Не получится. Да в округе на сто миль нет такого человека, который заплатит тебе десять долларов за бутылку шотландского. Это у тебя мертвый капитал. Пять долларов живого капитала стоит больше, чем десять мёртвого.

— Скажешь тоже.

— Конечно. На пять долларов ты сможешь купить два галлона бурды, которую ты используешь на долив. Сто десятицентовых порций составляют галлон. Пойми, ведь я даю тебе пятнадцать долларов за то, что продашь мне.

Продавец внимательно посмотрел на него. — Ты что, тоже торгуешь?

— Если и да, то я не говорю об этом, когда нахожусь в отъезде. Также и ты. Когда ты едешь в Су-Сити, ты ведь выдаёшь себя за торговца скобяным товаром. Продавец рассмеялся. — Нет, одеждой и головными уборами. Да и не так уж важно, кем бы я не назывался.

— Ну так давай не будем больше торговаться. Давай бутылку, держи пятёрку.

Продавец снял бутылку, нежно посмотрел на неё, поколебался несколько мгновений и подал её Хобарту.

— Бери и катись ко всем чертям. Разбойник ты, с большой дороги.

Ничего себе разговорчики с хорошим покупателем. Вот тебе пять долларов. Но мне нужен и штопор.

Продавец пошарил в столе и достал небольшой штопор, такой, какие дают бесплатно дюжинами при торговле спиртным.

— Двадцать пять центов.

— Нет, это приложение к товару. — Хобарт положил штопор в карман, сунул бутылку во внутренний карман пальто.

— Заходи ещё.

— Обязательно.

Старый индеец встретил Хобарта выжидательным взглядом. Хобарт сел на землю рядом с ним и осмотрелся вокруг, чтобы никого не было. Затем вынул бутылку из кармана пальто и поддал её индейцу, который погладил её, внимательно оглядел и показал на пробку. Хобарт достал штопор. Старик отдал ему бутылку. Хобарт вынул пробку и вернул старику бутылку и пробку. Старик запрокинул голову, приставил бутылку к губам и хлебнул — раз, два, три. Затем он воткнул пробку назад, спрятал бутылку под одеяло и блаженно заулыбался. Подошла какая-то женщина с двумя мисками коричневатой похлёбки, одна — старику, другая — Хобарту. Помешивая ложкой, Хобарт выяснил, что похлёбка была из больших коричневых бобов, кусочков мяса, каких-то овощей, которые он принял за тыкву, какие-то волокна, которые, как выяснилось позже, оказались кабачками и какое-то количество жесткой кукурузы. Это было спартанское блюдо, в которое не мешало бы добавить соли. Но оно было питательным, и когда Хобарт опорожнил миску, он почувствовал себя сытым.

Старик показал на один из шатров и закрыл глаза. Он, казалось, говорил, что пора отдыхать. Хобарт пошёл к этому шатру и увидел, что на земле ему приготовили два одеяла. Он устал и крепко уснул до рассвета, когда женщина принесла ему миску с такой же похлёбкой.

Пола шатра приподнялась. Молодой индеец, говоривший по-английски, кивнул ему.

— Вы готовы к осмотру?

— Да.

— Вы понравились вождю, и он приказал мне показать вам всё, что захотите, и рассказать вам обо всём.

— Очень мило с его стороны. Этот старик и есть вождь?

— В своё время он был великим воином и большим охотником. Он добывал столько бизонов, сколько не мог добыть никто в племени. Вы ведь дали ему бутылку виски, не так ли? Вы знали, что так можно завоевать его расположение.

— Я не пытался задобрить его. Да и не знал, что он вождь. Я увидел в нём милого старичка, похожего на друга, который был у меня на востоке, восьмидесяти лет, глаза и память у него уже сдавали. А после стакана шотландского к нему снова возвращалась жизнь. Ваш вождь знаками попросил меня достать ему выпить. Мог ли я отказать?

— Наш вождь — индеец. Ваш друг был белым человеком.

— Да разве в восемьдесят лет есть ли какая-нибудь разница?

— Возможно и нет. Может быть разница существует лишь в наши годы.

— Да вряд ли есть разница и здесь.

Они проходили мимо каких-то огородов с небольшими террасами футах в пяти над поверхностью земли. На каждой из них было две-три девушки, которые монотонно пели.

— Это наши кукурузные делянки. Кукуруза уже проросла, а вместе с ней посажены и бобы. Они не мешают друг другу. А чуть подальше увидите землю, сплошь покрытую стеблями тыквы. Они не дают земле высыхать. Так что, как видите, мы получаем три урожая на одном и том же участке.

— Хотелось бы сходить на эти огороды и посмотреть, как они засажены.

— Нельзя. Женщины считают, что кукурузе повредит, если мужчина ступит на эту землю. Эти огороды — чисто женское дело. Они носят ил с берега реки, сажают кукурузу, бобы и тыкву, выпалывают сорняки. И урожай тоже убирают сами. Они не позволяют мужчинам вмешиваться. Белые считают, что мужчины-индейцы закабаляют женщин и заставляют их делать всю работу. Но именно женщины вбили себе в голову, что кукуруза — это женская работа. Вон девушки на террасах поют. Они считают, что от песен кукуруза растёт лучше. И кукурузе должны петь именно молоденькие девушки, а не замужние женщины. Если будут петь мальчики, то считается, что она расти не будет.

— Странно как-то, — сказал Хобарт, — что предрассудки так укоренились за несколько десятилетий с тех пор, как индейцы стали разводить огороды. Ведь у них не было огородов, когда индейцы питались в основном мясом бизонов, не так ли?

Да никогда они не питались только мясом бизонов, и всегда у них были огороды. Очень трудно было убивать бизонов стрелами. А бизоны всегда держались стадами и уходили на большие расстояния. Индейскому племени надо было кочевать сотни миль, чтобы найти бизона. Конечно, когда они добывали бизона, то ели мяса вдоволь. Но большая часть туши высушивалась, и из него варили похлёбку подобную той, что вы уже ели. Теперь власти дают нам говядину, но недостаточно. И всё же женщины стараются засушить её как можно больше.

На востоке добрые люди говорят о том, что индейцы голодают. Но индейцы никогда не голодали. Они, если подожмёт, могут перейти на подножный корм, дикие фрукты, желуди, косточки диких слив. Европейцы питались этим во время голода и заболевали. Индейцы дробят желуди и косточки слив и моют их в воде с древесной золой. При этом из них вымываются яды, и пища становится съедобной. Я могу показать вам штук двадцать диких растений, которые при необходимости можно использовать в пищу.

— Надеюсь, нет предрассудков, — сказал Хобарт, — мешающих людям собирать дикие растения в пищу.

— Нет, таких нет. Белые считают, что индейцы ленивы. Но это не так. Они работают даже очень усердно, если убеждены, что это надо сделать. Вождь послал шестерых юношей, чтобы добыть вам молодую антилопу на ужин. Они её и добудут, но им придётся прошагать или пробежать для этого тридцать или сорок миль.

— Жаль, что я причиняю такие неудобства.

— Да они рады сделать это.

Они отдохнули под деревом.

— Скажите, — спросил Хобарт, — откуда у вас такой чистый английский язык?

— Я был сиротой, меня воспитывали бабушка с дедушкой. Одна дама с востока посетила резервацию в филантропических целях и предложила им взять меня с собой и дать мне образование. Я закончил начальную и среднюю школу, а также колледж.

— Кажется, я слыхал про вас, сказал Хобарт. — О вас писали в газетах. Вы были спортсменом-звездой. Насколько я помню, вы должны были жениться на богатой девушке. Но по какой-то причине вы разорвали помолвку и, как говорилось в газете, вернулись к своему шалашу.

— История по существу верна. Но в ней не даётся объяснения. Она была очень милой девушкой, но у неё была одна навязчивая идея. Она, во что бы то ни стало, хотела, чтобы я поступил в семинарию и стал проповедником. Затем мы должны были пожениться и поехать миссионерами, чтобы сделать из индейцев сиу добрых христиан. Среди нас есть христиане, но не такие, каких хотелось бы ей. Индейцы верят в то, во что они могут верить. Но их нельзя заставить верить в то, во что они верить не в состоянии. То же случилось и со мной, я не мог стать миссионером. Тогда я расстался с ней и, как вы сказали, вернулся к своему шалашу.

— Вы женаты? Что пытается сделать из вас жена?

— Ничего. Жена индейца принимает вас таким, какой вы есть. Если ты сам хочешь что-то сделать, это уж твоё дело. Она не вмешивается. А ты не лезь в её дела. Вы, может быть, и считаете, что она слишком много работает на кукурузном поле или перегружает себя рукоделием или бисерным шитьём. Но это уж её дело.

— Завтра я уезжаю в Янктон. Вы все были очень добры ко мне, и я вам очень признателен. Но мне хотелось бы взять с собой кое-что: семена коричневых бобов, которые я ел в похлебке, и семена тыквы.

— Хорошо. Завтра утром они будут у вас в вигваме.

Хобарт вернулся в Янктон и стал искать способ попасть в резервацию индейцев Блэкфут в Монтане. В конце концов он попал туда, но почти ничего нового не узнал, кроме как о лошадях. Это был прежде всего край лошадей. У индейцев было гораздо больше лошадей, чем требовалось. Хобарт однажды видел, как индейская семья ехала в гости к родственникам. Шесть членов семьи восседали на разномастных лошадях, а за ними следовало ещё по крайней мере около тридцати лошадей и жеребят.

Овса для лошадей у них не было. И не было никаких признаков того, что они заготовляют сено. И всё же эти лошади были в хорошем состоянии.

Хобарт посетил индейское агентство и нашёл управляющего, человека с природным научным складом ума.

— Здесь мелкотравный край, — сказал агент. — Амелкая трава в три раза питательней, на единицу веса, чем высокие травы на востоке. У лошади желудок небольшой и там недостаточно места для высоких трав, чтобы ей хватало на поддержание сил. Поэтому на востоке приходится давать лошадям зерно. У коров же желудок в три раза больше, и поэтому они в состоянии прокормиться на высокой траве.

Хобарту пришла в голову такая мысль. Более половины его участка занимали мелкотравные земли. Почему бы ему не выращивать лошадей?

— Мне хотелось бы посетить один из конезаводов, — сказал Хобарт. — Можно?

— Пожалуйста. У меня сейчас под рукой нет ничего подходящего. Здесь в конюшне только две хорошие лошади. А в пяти милях отсюда есть как раз такой лагерь, какой вам нужен.

— До чего же хорошая верховая лошадь! — воскликнул Хобарт, когда они двинулись в путь. — Это индейская лошадь?

— Да. Жеребец. Индейцы не холостят своих лошадей. Они пускают их в табун, и пусть природа сама разбирается. Поэтому тут так много лошадей.

— А разве они не рвутся, завидев кобылу?

— Нет. Они просто ржут, как свистят мальчишки, увидев девочку.

— Они, наверное, страшно дерутся из-за кобыл?

— Да нет. Иногда дерутся, но не из-за кобыл. Они дерутся потому, что им не нравится другой конь, или его повадки. Вы, цивилизованные люди, ничего не знаете о настоящих, свободных лошадях. Вы держите жеребцов на привязи всю взрослую жизнь. И если ему удаётся убежать, он подымает шум и гам, как сбежавший заключённый. А вы считаете, что это в характере жеребца. Кроме того вы выращиваете их ради веса, формы, походки, цвета и всего прочего, кроме разумения. Природа же выращивает их и для здорового тела, и для разумения тоже. Посмотрите на наших лошадей. Они постоянно за нами следят. Они понимают, что мы больше заняты разговором, чем дорогой. Поэтому они не спешат. Теперь мы прекратим разговор и будем смотреть на дорогу вперёд, как если бы нам хотелось попасть туда поскорее. Видите, они убыстрили шаг.

Когда они подъезжали к индейскому лагерю, к ним приблизился табун в тридцать-сорок голов.

— Какие прекрасные кони! — воскликнул Хобарт. — Мне так хочется, чтобы у меня на усадьбе было несколько таких. У меня есть сто акров холмистой земли с мелкой травой.

— Этого достаточно для десяти-пятнадцати. Отчего не купить несколько и не отправить их туда? Они обойдутся вам в двадцать пять долларов за голову, и в Омаху их можно переправить за сотню долларов.

— Отлично! Мне надо двух кобыл и молодого жеребца.

— Хотите купить прямо сейчас? Деньги с собой?

— Да.

Агент сделал знак индейцу, стоявшему у вигвама. Индеец вскочил на неосёдланную лошадь и поехал к нам навстречу. Агент сказал ему что-то по-индейски. Тот кивнул.

— Выбирайте себе лошадей.

— Вот эту кобылу, и вот эту. И вот этого темно-коричневого жеребца.

— Первая кобыла и жеребец выбраны удачно. А вот второй кобыле уже лет семь-восемь. Выбирайте другую. Вот эту видите?

— Отлично. А они приучены к верховой езде?

— Индейских лошадей не приучивают. С ними надо подружиться, понять их и дать им понять вас. А затем на них можно ездить верхом. Вот так вот.

Хобарт достал 175 долларов из бумажника.

— Вы оформите мне всё это?

— Да, конечно. Когда вы хотите их получить?

— Через месяц.

Агент сказал что-то индейцу, который съездил к вигваму и тут же вернулся с мотком бечёвки. Он обвязал бечёвкой шею этих трёх лошадей.

— Это вовсе не обязательно, — сказал агент. — Он и так прекрасно запомнил, которых вы купили. Но он думает, что белый человек любит метку.

Хобарт отправился к себе на усадьбу. Не было толку продолжать свои изыскания, так как он уже знал, как будет жить немногим, и как добыть это немногое.

У него был железнодорожный билет до Су-Сити в штате Айова, где он пересядет на другой поезд, пересечёт Миссури и поедет дальше на юг. Поезда переправлялись через реку на пароме, и когда Хобарт осведомился о времени отправления, ему сказали, что у парома забарахлил мотор, и ему придётся подождать поезда пару дней. Он отправился в гостиницу «Колумбия хаус» у реки, в новое блестящее здание, в вестибюле которого толпились коммивояжеры. Когда Хобарт подошёл к ним, они обменивались рассказами о странных людях со всей Европы, которые заводят себе усадьбы в этих краях. Самым необычным из них был один швед, который выбрал себе гористую местность за двадцать миль отсюда, где-то среди оврагов. Он построил себе глинобитный дом с такой же крышей, на которой подсолнухи качались на ветру. Он жил полностью натуральным хозяйством, ничего не покупая и ничего не продавая.

— Где он живёт, этот странный швед? — спросил Хобарт.

— У слияния ручьёв Манассис и Шилоу. Да уж на конной станции вам кто-нибудь обязательно покажет. Хобарт и не надеялся научиться чему-нибудь у шведа, но у него было два свободных дня. Он пошёл по улице и вскоре нашёл конную станцию.

Да, они знают об этом шведе. Доехать туда можно часа за три на бричке, и это будет стоить ему три доллара.

Как выяснилось, у шведа был не один, а целых три глинобитных дома. И к тому же он построил себе ещё один, более претенциозный. Он установил мощные столбы, соединённые восьмидюймовыми поперечинами, чтобы выдержали островерхие стропила, скреплённые трехдюймовыми жердями. Швед собирался делать соломенную крышу. Хобарт знал, что так обычно делали в европейских странах, но в Америке такого никто не видел. Швед стоял у своей постройки рядом с кучей соломы, стебли которой были футов шесть длиной; он скручивал их в жгуты, которые пойдут на кровлю.

— Здравствуйте, — сказал Хобарт.

Швед изучающе посмотрел на него.

— Здра.

— Я слыхал, что у вас саманный дом, и хотел бы его посмотреть.

Нет. Дом глинобитный. — Швед поднялся и дал знак Хобарту следовать за ним мимо новой постройки. Там была огромная куча саманов, нарезанных квадратами со стороной в фут и толщиной в шесть дюймов. Швед объяснил процесс постройки стен и крыши на две трети по-шведски и на одну треть по-английски, и речь его звучала как-то по особому певуче. Да сгодится любой язык, если видишь, о чём идёт речь. Хобарт прикинул, что на то, чтобы нарезать самана на стены и крышу уйдёт один день, день на то, чтобы сложить стены, два дня — напилить и установить столбы для крыши и один день, чтобы выложить саман пирамидой на крыше. Всего пять дней. Придётся купить лесоматериалов на косяки для дверей и окон, и ещё надо будет купить дверь и две рамы, которые нужно навесить на петли.

Это будет стоить десять долларов. Итак, за пять дней работы и десять долларов у него будет дом, прохладный летом и тёплый зимой. Было только одно неудобство, состоявшее в том, что стены садились. Швед построил дом высотой в восемь футов изнутри. А теперь, три года спустя, дом сел до шести футов, и швед уже задевал головой за балки потолка. И поэтому он теперь собирается сделать соломенную крышу, опирающуюся на столбы, так что садиться она не будет. Стены всё же будут садиться, но он нарастит их новыми слоями самана.

Как он живёт? На маисовом хлебе и каше из собственной кукурузы, намолотой на ручной мельнице, на копчёной ветчине, которую приходится покупать, на молоке от собственной коровы, мёде из ульев, овощах, растущих в кукурузе, а зимой ещё капуста и турнепс. На ветчину и одежду у него уходит около двадцати долларов. Из одежды он купил себе лишь красное фланелевое нижнее бельё с начёсом, зимой надевает его по две-три пары и ему не нужно пальто. Рабочие ботинки стоят доллар пара, и их ему вполне хватает на лето, и он ещё смастерил себе деревянные башмаки с верхом из кожи от старых сапог — очень тепло и удобно.

Двадцать долларов — где он их берёт? В течение двадцати дней он работает у соседей на уборке урожая и сенокосе. Хобарт прикинул, что швед работает ещё двадцать дней на себя на кукурузном поле и заготовке сена для коровы. Пусть даже тридцать дней. А чем же он занимается остальные триста дней в году? Швед отвёл его в дом, открыл крышку большого сундука и достал пачку толстых журналов. «Демон из сатанинского ущелья», «Убийство на сенокосе», «Месть полукровки». Они стоят по двенадцать центов, десять штук на доллар. Он читает медленно, так что две пачки по двенадцать штук ему хватает на год. Швед также достал книгу в переплёте, Библию на шведском языке.

— Исключительно ценная книга, ей-богу.

По пути обратно в Су-Сити на душе у Хобарта было исключительно легко. То, что делает швед, может сделать и он. И сможет посвятить триста дней в году своим занятиям. И ему не придётся слишком уж ограничивать себя, ведь он всё-таки подкопил деньжат, работая раньше, чтобы как-то скрасить свою жизнь при натуральном ведении хозяйства.

Однажды Хобарт стоял у своего дома с соломенной крышей, наблюдая как собирается гроза. Огромные, тяжёлые черные облака медленно ворочались вокруг под раскаты далёкого грома. Наверное, где-то неподалёку был смерч, но смерчи не попадали в эту узкую долину.

По дороге галопом скакал всадник. Он свернул в проулок к усадьбе, подъехал к ней и спешился.

Всадник оказался наездницей в мужском платье. Хобарт знал, кто это такая. Хильда Кингсли, известный на всю округу трудный подросток.

— Вы не приютите моего бедного коня и меня? Сейчас пойдёт дождь. Ливень.

— Пожалуйста. — Она прежде всего позаботилась о лошади, и это ему понравилось. К тому же у неё было миленькое личико под мужской соломенной шляпой, а какому мужчине это может не понравиться? Он взял коня за уздечку и повёл его в глинобитный сарай. Хильда пошла за ним.

— Какой хороший сарай, — сказала она. — Здесь ему будет хорошо. Я сниму узду и седло. Так ему будет удобнее.

— Может я расседлаю?

— Ну нет, мой конь любит, когда я это делаю сама.

Пока они шли к дому, Хобарт припомнил, что он слышал о Хильде. Когда ей было двенадцать, она одела на себя костюм брата, из которого тот вырос. Это ей понравилось, и она больше не стала носить платья. Мать уговаривала и ругала её, но всё бесполезно. Мать тогда велела ей прятаться, когда приходили соседи, но она не стала. Семье пришлось с этим смириться.

Когда ей было двенадцать, это можно было как-то терпеть, а теперь ей было уже восемнадцать, но она по-прежнему начисто отвергала юбки. И она отправлялась в штанах куда ей только заблагорассудится. Отец сдуру подарил ей маленькую вороную кобылу. Она присвоила себе седло брата и ездила верхом по всей округе.

В те целомудренные времена девушка в штанах верхом на лошади лишь немногим отличалась от леди Годивы. Воспитанные молодые люди, встречаясь с ней верхом на лошади, решительно отворачивались. Она же бесстыдно дразнила их.

До отшельника Хобарта каким-то образом всё-таки дошла одна история о Хильде Кингсли. Любезный и скромный Вилли Блэйк однажды верхом на лошади встретил грозную Хильду на своём вороном коне. Вилли решительно отвернулся, но Хильда развернула коня и подъехала к нему вплотную.

— Посмотри-ка на этот холм, Вилли. Говорят, кануки собираются утащить его в Канаду.

Вилли с каменным лицом уставился на холм.

— А, понимаю. Ты разглядываешь вон того зайца на гребне? Он самец? Он какой-то дурной. Да так и должно быть.

— Вилли, а что это за жуткий шрам у тебя на затылке? Ты, наверное, подрался и сбежал?

Какой порядочный молодой фермер когда-либо видел свой затылок?

Рука Вилли машинально поднялась к воображаемому шраму. Хильда рассмеялась. Вилли обернулся и обругал её. Она засмеялась ещё громче и ускакала прочь.

Но Хильда не всегда была так агрессивна. Иногда, в воскресенье вечером, когда она проезжала на своём вороном по сельской дороге, три-четыре молодых человека вдруг вскакивали на своих тяжеловесных рабочих коней и, гомоня, неуклюже бросались за ней. Кавалькада с рёвом проносилась мимо ферм, где томные разодетые дочки сидели в гостиных за вышивкой и вязаньем, а молодые люди в это время что-то кричали Хильде и шумно хохотали. Они так и не могли догнать её, но скромные дамы с отчаянием бросали рукоделие.

Всё это, о чём так долго писалось, промелькнуло в мыслях у Хобарта за десять секунд, пока они шли с Хильдой к дому. Она была такая маленькая, такая доверчивая — как может она быть трудным подростком?

— Видите вон тех бедных лошадок на холме? — спросила она. — Они и не знают, что сейчас будет страшная гроза.

— Они знают об этом, и это им нравится. Дождь будет им приятным прохладным душем и к тому же разгонит мух.

— А разве они не боятся грома и молнии?

— Нет, они знают, что гром — это безобидный шум. И они знают, что молния никогда не убивает лошадей. Тем более в чистом поле. Коровы бегут к деревьям, и их убивает молнией. А лошадей — нет.

— А зачем им надо взбираться на такую кручу?

— Потому что там растёт мелкая трава, которая очень питательна. Лошадь изобрели в мелкотравном крае. Вы когда-нибудь слышали об Эгиппе?

— Нет, а кто это такой?

— Это небольшое животное, жившее когда-то в мелкотравным крае Монтаны. Все лошади, ослы, куланы и зебры — его потомки. Они все стремятся уйти в мелкотравные края, если только могут.

— Это всё ваши лошади?

— Да. Им по два года, есть годовалые и жеребята.

— А зачем вам столько лошадей?

— Да ради них самих. Здесь растёт мелкая трава, которая больше никому не нужна. Я просто выпускаю лошадей на волю и получаю жеребят. Пусть будет всё, как в природе. Разве не так?

Они подошли к дому. Хильда посмотрела на крышу.

— Что это за кровля? Похоже на крыши в книжках с картинками. Крыши в деревнях на старой родине.

— Это соломенная крыша.

— Не слыхала, чтобы в Америке были соломенные крыши. Они часто бывают?

— Нет. Я знаю ещё только одну. Но вот уже начинается крупный дождь. Пойдёмте в дом.

Хильда с интересом осмотрела интерьер. Комната была размером футов двадцать на шестнадцать, и не было никакого потолка, отделявшего помещение от крыши.

— Я вся дрожу, — сказала она. — Почему это у вас тут в доме так прохладно? На улице такая жара, несмотря на грозу. Это что, от глинобитных стен и соломенной крыши?

— Отчасти, — ответил Хобарт. — Вот видите отверстие у конька? Прохладный ночной воздух проникает в него и вытесняет тёплый. Когда же воздух на улице нагревается, холодный уже не может выйти наружу. И если не выпускать холодный воздух через окно или дверь, то в доме весь день будет прохладно.

Хобарт зажёг лампу.

— А что у вас за пол такой? — спросила Хильда. — На ощупь как-будто каменный, но не такой уж жёсткий.

— Это моё изобретение. Камешки в терракоте.

— Что-что?

— Сначала я сделал хорошую подушку из гравия, песка и цемента. Затем положил слой голубой глины и выложил всё это отборными камешками с реки, красными, желтыми, зелёными, синими, одни из них почти белые, другие — почти черные. Я их вбил в глину, и затем развёл здесь большой костёр, который и превратил глину в терракоту. Хорошо ведь?

— Да я таких красивых полов никогда и не видела.

Дождь с шумом застучал по крыше. В комнате возник лёгкий туман.

— Вначале, пока крыша сухая, внутрь попадает немного влаги. Вот вам клеёнка, если хотите, накройтесь.

— Спасибо.

Ну вот, видите, больше не течёт. В солому я вплёл тростник. Он впитывает влагу как губка и разбухает. Таким образом крыша становится влагонепроницаемой.

Хильда обошла комнату. — А что это у вас здесь на стене под клеёнкой?

— Книги.

— Можно посмотреть? — Она подняла клеёнку и взяла одну книгу. Поднесла её к свету. — А на каком она языке?

— На греческом.

— Мне всегда хотелось выучиться греческому. Вы меня научите?

— С удовольствием.

— Нет, правда?

— Да как же можно? Ваши родители и на порог не пустят такого бродягу и дикаря, как меня здесь называют.

— Ну тогда я буду приходить к вам.

— Нет, не годится, пойдут разговоры.

— Ну и пусть. Мне наплевать. Да и вам тоже наплевать.

— В таком случае согласен.

— Я всё равно буду учить греческий. И вы меня ему научите.

— Возможно.

— Нет, наверняка. — Хильда взяла толстую кипу бумаг и раскрыла её. А это что?

— Это рукопись книги, над которой я работаю.

Она полистала их.

— Вот так-так. У вас, наверное, не хватает бумаги. Вы исписали все поля и даже между строк.

— Я всё редактирую её.

— Эту страницу нельзя больше редактировать. Сюда нельзя больше вписать ни слова.

— Да, я знаю. Мне придётся переписать и начать редактировать снова.

— Не надо вам заниматься перепиской. Пусть вам кто-нибудь перепишет её. Кто-то с чётким округлым девичьим школьным почерком.

Хобарт глянул ей на руки. Они были маленькие, без ямочек, и не миленькие, а мускулистые и красивые, На него нашла тень неловкости.

— Дождь кончился, — сказала Хильда. — И я проголодалась. Вы пригласите меня перекусить?

— Да у меня всё тут по-холостяцки.

— И из чего же оно состоит?

— Жареная ветчина. Мамалыга вместо хлеба, сушёные початки кукурузы. Зелень. Может быть, салат из артишоков. На сладкое — пчелиные соты.

— Звучит великолепно. Можно я поем с вами?

— Если угодно.

— Вы жарите ветчину на этой плите?

— Нет, от этого в доме стало бы жарко. я готовлю в глинобитной кухне.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

— Они пошли в глинобитный дом рядом с домом с соломенной крышей.

— О, да вы уже готовите обед.

— Нет, это на ужин. Надо сходить в кладовку за продуктами.

— Кладовку?

— Да, следующий глинобитный домик.

— Вот это да, столько продуктов! Два больших окорока, да ещё и третий, который вы режете. Целая связка коричневых полосок, копчёная говядина? А что это у вас в этих белых мешках?

— Сушёная кукуруза. Я вырезаю зародыши в молоке и высушиваю на солнце.

— Сладкая кукуруза?

— Нет, полевая кукуруза. Кто ест варёную кукурузу каждый день, терпеть не может сладкой кукурузы. Это — как подслащенный суп из устриц. У полевой же кукурузы есть извечный вкус настоящей еды.

— Может быть и мне понравится.

Хобарт опять почувствовал какую-то тень неловкости.

— А что у вас здесь в коричневом мешке?

— Сушёная тыква. А в этом мешке — черные бобы. Индейская тыква и индейские бобы. Я достал семена у индейцев сиу.

— Да вы и сами в некотором роде индеец, как у нас говорят. А что это такое? — Она взяла какую-то трубку толщиной с морковку.

— Иерусалимские артишоки. — Хобарт очистил конец стебля.

— Попробуйте. Я обычно ем их сырыми, нарезанными с французской подливкой.

Она откусила кусочек и сосредоточенно пожевала.

— Хорошо. Немного похоже на смолу. Откуда они берутся?

— Это род подсолнечника. Ужасный сорняк на кукурузном поле. Пытаюсь полоть, но по весне при пахоте у меня набирается его несколько корзин. Индейцы варят их как картошку. Но они гораздо лучше картошки и намного плодовитей.

— А почему же мы тогда все не выращиваем их?

— Потому что у нас не хватает ума поучиться у индейцев.

— А это зелёное?

— Это зелень, что я собрал утром. Маш-салат.

— И не слыхала о таком.

— Это в общем-то сорняк. Но лучше всякой садовой зелени. А позднее буду есть амарант. Гораздо вкуснее шпината. А в конце лета и всю осень я ем портулак. Французы выращивают его на огороде, мы же скармливаем его свиньям.

— Вы настоящий индеец. Пойдёмте готовить обед. Вы жарьте ветчину, а я приготовлю на салат артишоки. Что будет на третье?

— Есть мёд в сотах. Я только что достал его из улья. Будет свежий липовый мёд.

— Бедные пчёлки. Они умрут с голоду.

— Нет. Они построят другие соты. Они производят гораздо больше мёда, чем им нужно самим. Прошлой осенью я набрал пятьдесят фунтов. Гораздо больше, чем можно съесть.

— Знаете, что Джордж III сказал о жареном гусе: «Слишком много одному, но маловато на двоих».

Снова на Хобарта наплыла тень неловкости.

Обед был готов, и они пошли в дом с соломенной крышей обедать. Хильда ела с аппетитом. — Никогда не едала такого обеда. А теперь я хочу ещё посмотреть ваше хозяйство. Что это за глинобитный домик с другой стороны дома?

— Это умывальня.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста.

Она вошла внутрь и всё подробно осмотрела. Выйдя оттуда она сказала: «Но я не вижу, где можно искупаться».

— Баня внизу у водопада. Это бревенчатая избушка.

— Я посмотрю?

— Тропинка туда сейчас грязная.

— Хорошо. – В несколько секунд она сбросила ботинки и чулки. — Когда вернусь, помою ноги.

Мутная вода водопадом лилась в озёрко, выплёскивая жёлтую пену высоко на берег.

— Удивительно! Я и не знала, что у вас такой большой водопад.

— В сухую погоду он совсем небольшой. Но под водопадом находится очень миленький бассейн. Водопад уносит весь ил, и у меня там получился бассейн с кристально чистой водой и чистым песчаным дном.

— Великолепно! В жаркую погоду. А зимой?

— Вот эта баня. — Он указал на низкое бревенчатое здание, покрытое копной болотного сена.

— Хочу посмотреть.

— Воду я грею вот на этой печурке. А ванну ещё не закончил. Я выдолбил большое дерево, но осталось несколько заусениц. Их срезаешь, а они снова появляются. Я хочу их опалить, а затем выкрасить корыто водостойкой краской.

— А тем временем?

— Поливаю себе из ковшика.

— Это лучше делать вдвоём.

Целое облако беспокойства сгустилось в голове у Хобарта. Они пошли назад в дом с соломенной крышей.

— Страсть как хочется отведать вашей индейской похлёбки. Я останусь на ужин.

— Это было бы очень мило, но не годится. До дому вам ехать десять миль, а дорога скользкая. Надо успеть домой засветло.

— Да, верно. Ну что ж, тогда остаюсь ночевать. Можно принести охапку сена в кладовку. Я могу спать где угодно.

— Милая Хильда, ты, конечно, шутишь, но и шуткам ведь есть предел.

— Я не шучу. Я остаюсь. Вы можете связать мне руки и ноги и бросить в повозку, чтобы отвезти домой. Но вы ведь этого не сделаете.

— Конечно нет. Но если ты останешься, все скажут, что я, бродяга, неизвестно с каким прошлым, сбил с пути невинную девушку. Они же изгонят меня отсюда. А мне как раз полюбился дом именно здесь.

— И мне тоже. Но давайте рассудим. Если я поеду домой сейчас, отец начнёт бушевать: « Вот, ты провела целый день одна с этим бродягой из глинобитки». А мать завоет: « Доченька, ты опозорила семью. Да уж лучше мне и не жить».

— Тебе не обязательно говорить, что ты была у меня. Никто же ведь не знает.

— Да, не знает. Да ваши соседи по дороге, Макгенри, они видели, как я проезжала, не так ли? Лейла, которая торчит у окна и наблюдает за всеми, кто проезжает.

— Она видела, как ты проехала. Но ведь ты могла проехать и дальше.

— Куда? Да первый же дом, куда я попала бы, был бы Браунов. И если бы я проехала мимо, разве меня не заметила бы Жанет? И разве Лейла не сядет в свою колясочку поутру и не отправится на беседу с Жанет? И разве отец Лейлы не сообщит моему отцу, что я была у вас? Вы ведь знаете, что отец Лейлы с моим отцом приятели, особенно когда приезжают в город. А отец Лейлы не такого уж плохого мнения о вас. Он говорит, что из вас получился бы хороший работник, если бы вы не ленились, и что из вас вышел бы хороший фермер, будь у вас хорошая жена, которая бы вас направляла. Хобарт поморщился. — Значитсоседи весьма интересуются этим бродягой.

— Ну да. Разве вы не работаете у отца Лейлы на уборке урожая и на молотьбе, разве вы не заработали денег на эти прекрасные окорока? И разве вы не помогаете отцу Жанет косить сено и не получаете четверть говяжьей туши в оплату за это? И разве Лейла не приходит к вам домой сказать, что они забивают скот, и что можно приходить и выбирать окорока? И разве Жанет не приходит к вам сказать, что они забивают корову?

Хобарт рассмеялся. — Да ты ужасно много знаешь, чем я тут занимаюсь.

— Конечно. Все знают. Неужели вы думаете, что можно приехать в нашу местность и настроить тут целую деревню из глинобитных домов, и чтобы об этом не говорили?

— Да, как о бродяге перекати-поле, а не о возможном женихе. Лейла сказала, что она скорее выйдет замуж за краснокожего индейца.

— Вам она этого не говорила. Она сказала это Жанет с тем, чтобы та повторила это вам. В любви и на войне все средства хороши. Эти бедные девочки готовы выплакать все глаза, потому что у них не хватает ума скомпрометировать себя с вами. Уж такие были бури. Вы ведь знаете, как Дидо гонялась за Энеем. Вы читали это по-латински, но по-английски, я думаю, то же самое.

— Не так-то уж я и больно близок к Дидо.

— Эней не был джентльменом, а вы — да.

— Вот это новость. Думаю, что вы не очень уж справедливы к этим девочкам. Они не способны на такой трюк по отношению к мужчине.

— Послушайте, приятель. Вы знаете всё об индейцах, лошадях, соломенных крышах и греках, но вы ничего не смыслите в женщинах. Вы только посмотрите, в каком положении оказались девушки в нашем графстве? Омаха находится совсем близко, и все считают, что это будет большой город. Есть много способов для молодых людей обогатиться. Все молодые ребята отправляются в Омаху, оставляя нам, бедным девушкам только рукоделие. И вдруг среди нас поселяется холостяк. Вы думаете, никто не устроит ему ловушку?

— Ну только не вы. Это гроза виновата.

— А как я здесь оказалась, когда разразилась гроза? Я этого не знаю. Люди не отдают себе отчёта, почему они делают то или это. Но вот так получилось.

— И мы теперь скомпрометированы.

— Да. Нам теперь ничего не остаётся, как только пожениться.

— Пожениться? Да я не хочу жениться, да и ты тоже.

— Да. Но ведь другого выхода нет.

— Ну как же можно жениться? Мы ведь не любим друг друга, даже не знаем друг друга толком.

Говорят, что лучшие браки именно такие. Если двое не влюбились, то они и не могут разлюбить.

Это было отчаянно абсурдно. Порушить все жизненные планы таким нечаянным образом. Но отношение Хильды было такое откровенное, так доверительно. И правда, он чувствовал, что Лейла и Жанет имеют на него виды, а Хильда ведь стоит тысячи их.

— Ну что ж, будь, что будет, — сказал он. — Чем скорее, тем лучше. Прежде чем твои родители подымут шум. На той неделе.

— У нас в школе учитель говорил: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». До здания суда можно доехать за пару часов. Судья всё ещё будет на месте.

— То есть как, сегодня? Да как же можно? У меня ведь нет даже приличного костюма, да и ты, где ты достанешь платье?

— Поженимся так, в чем есть.

— И все зеваки будут говорить: «Она собирается носить штаны».

— Я и буду носить штаны.

— Они имеют в виду другое. Они посчитают, что ты будешь командовать в доме, что я буду у тебя под каблуком.

— Да, я буду командовать в доме, и тебе это понравится. Но давай не будем терять времени. Выводи коней, и в путь.

— Ты уже начинаешь командовать.

— Да, и тебе это понравится.

Они оседлали лошадей и сели на них.

— Погоди минутку, — сказала она, когда они свернули на дорогу. Я хочу посмотреть на этот участок земли. Тут как будто полуостров с очень крутыми берегами вокруг.

— Да, но я не настолько разбираюсь в геологии, чтобы понять, почему в моих оврагах все берега такие крутые, а не террасами.

— Какая-нибудь сотня футов забора на перешейке, и у нас будет прекрасное пастбище для свиней, не так ли?

— Я совсем не разбираюсь в свиньях, не люблю их.

— Но ты ведь не сможешь работать в доме у Лейлы, чтобы получать окорока. Нам придётся добывать себе собственную свинину.

— И потом убивать их. Даже ради спасения души я не смогу заколоть свинью.

А я могу. Год назад отец сказал мне, что если я хочу носить штаны, то должна колоть свиней. Я заколола одну, да так удачно, что он заставил меня заколоть ещё пять.

Хобарт озадаченно посмотрел на неё.

Она рассмеялась. — Я первая невеста в истории, которая включает искусство убоя свиней в число своих чар.

— Это карикатура. Но знаешь, Хильда, иногда карикатура, как бы она ни была гротескна, может дать более чёткое впечатление о красоте, чем совершеннейший портрет. Вот теперь я впервые вижу, что ты действительно красивая.

— Пожалуйста, не говори этого. Это может тебя напугать и заставить пойти на попятную.

Дорога была очень скверная, скользкая в тех местах, где был хоть малейший уклон. Хильда с большим искусством выбирала безопасный путь.

Когда они поднялись на небольшой холм, перед ними раскинулся город, центр графства, с красным кирпичным зданием суда. Хильда придержала лошадь.

— Хобарт, я совсем закусила удила. Тебе в общем-то не обязательно жениться на мне. Можно поехать ко мне домой и рассказать отцу всё как было. Ты парень честный, отец тебе поверит.

— Хильда, ты так быстро вросла в мою жизнь. Я умру, если придётся вырвать тебя оттуда.

— Она смахнула слезу и улыбнулась. — Хобарт, я люблю тебя.

Они поехали дальше.

У судьи было приятное лицо, волосы у него только начали седеть.

— Здравствуйте, Хильда и ...? — Он вопросительно посмотрел на Хобарта.

— Хобарт Элберн, человек из глинобитных домов.

— Ах да, я много слышал о вас.

— Мы пришли к вам, судья, чтобы пожениться.

Судья осмотрел их с головы до ног, и в глазах у него промелькнула весёлая искорка. — Не очень-то ваше облачение подходит для такой церемонии, не правда ли? Я всё-таки скучаю по подвенечному платью, а что касается жениха, то не следовало бы иметь ну хотя бы цветок герани в петлице?

— Судья, я давно поклялась, что не выйду замуж, если для этого мне придётся одевать подвенечное платье. В законе ничего не говорится о том, как мы должны быть одеты. Мы принимаем друг друга такими, какие есть.

— Очень милое чувство, — сказал судья. — И давно ли вы помолвлены? Как-то сплетни об этом до меня не доходили.

— Долго, — ответил Хобарт. — По часам, около трёх часов, но вы знаете, иногда час бывает вечностью.

— Верно. Хильда, родители знают об этом?

— Пока нет.

— И как это им понравится?

— Отец заревёт, а мать завоет. Обычный дуэт. Им нравится такая музыка. Но они оба будут рады избавиться от меня.

— Не очень-то дочерние у тебя чувства, не так ли?

— Да нет. Я просто смотрю правде в глаза.

— А что, если я не стану вас регистрировать?

Лицо Хильды вспыхнуло гневом. — Судья, вы поженили много пар, которые далеко не так сплочены, как мы с Хобартом. Что ж, мы простые люди. Если высоколобый закон отказывается признавать нас мужем и женой, то мы прибегнем к обычному праву.

— Ну, ну, не кипятись, девушка. Мы же ведь живём в цивилизованном обществе. Хобарт Элберн, вы так же искренне решились, как и Хильда?

— Да.

— Ну что ж, хорошо. — Он позвонил, и вошёл какой-то служащий.

— Я сейчас поженю эту пару. Принеси мне бланки записей. И поищи пару молодых юристов в свидетели. — Он повернулся к Хильде. — Видишь ли, молодые юристы любят быть свидетелями на свадьбах. Это даёт им возможность лучше понять мотивы развода.

— Бедняжки, — сказала Хильда. — Да они просто ждут, когда Миссури высохнет до дна, чтобы потом собирать рыбу прямо в грязи.

Процедура оказалась достаточно краткой. Хобарт и Хильда стали мужем и женой. Судья поцеловал Хильду, но отстранил свидетеля, который хотел поступить так же. — Они ещё слишком молоды, — сказал он.

Оставалось ещё достаточно времени, чтобы вернуться домой засветло.

— А вот теперь-то мы и отведаем той индейской похлёбки, которую ты мне так и не дал. Боже мой! Как давно это было!

Никогда ещё в этом графстве не было такой весёлой свадьбы. В местной газете было расписано всё: что было на невесте — новая модель платья необычного покроя, что было на женихе— шикарное, но совершенно невидимое кольцо, воображаемая карьера жениха и оригинальная архитектура его дома. В устных рассказах были попытки представить жениха в юбке, но действительность была и так достаточно пикантна.

Было заключено немало пари насчёт того, как долго продлится этот брак. Никто, однако, не ставил денег на то, что это будет больше года. Но эти двое всё-таки каким-то образом оставались вместе, и интерес публики постепенно угас. Он несколько вспыхнул, когда сообщили о том, что родился сын, а затем через год — дочь.

Их назвали Майклом и Иолой. Мальчики любят обычные имена, считали родители, имена, которые можно преобразовать в прозвище. Хобарту в детстве хотелось, чтобы его звали Гербертом — Герб или Берт. Хильде нравилось своё имя, но и ей хотелось бы, чтобы оно было Хальда.

Хобарт полагал, что появление ребёнка незначительно изменит ход его жизни. Но с первого же взгляда на маленького Майкла он понял, что ошибся. Вскоре дитя начнёт ползать и пачкать свои розовые пальчики о глинобитные стены. Пальчики и, конечно, рот и щёки. Можно, конечно, закрыть стены панелями, но была ещё проблема тумана, который проникал через соломенную крышу при сильном дожде. Можно было устроить водонепроницаемый потолок, но тогда вся система регулирования температуры шла насмарку. Тогда и основная цель глинобитного дома с соломенной крышей теряла смысл. Лучше уж обычный каркасный дом.

Для него было отличное место, позади глинобитных строений. Отрог холма заканчивался почти горизонтальной площадкой, достаточно большой, чтобы разместить там каркасный дом и посадить дюжину кустов цветущего кустарника. До площадки доносился шум водопада, оттуда был прекрасный вид на холм и долину.

Хильде понравилась мысль о каркасном доме на бугре. — Но ведь нам понадобится для этого уйма денег.

— Продадим лошадей. У нас их и так слишком много по размерам пастбища.

Дело было весной, и молодые люди в округе приобретали всё необходимое для ковбойской жизни. Фермеры на хороших землях не могли позволить себе использовать плодородную землю под пастбище, но нужен был и скот, которого откармливали кукурузой. Поэтому сложилась практика гнать скот в западную Небраску, огромное, свободное для всех пастбище, и перегонять его назад осенью для зимовки и откорма. По весне все паромы на Миссури были заняты перевозкой скота из Айовы, и пойменные фермы Небраски давали большое количество его. Скот гнали стадами в четыреста-пятьсот голов под охраной ковбоев, которые должны были удерживать их в определённой полосе вдоль дорог. Был большой спрос на верховых лошадей.

Хобарт мог позволить себе продать с полдюжины лошадей. Как только он объявил о распродаже, ковбои начали съезжаться к нему в долину. Вскоре у него стало достаточно, как ему казалось, денег, чтобы купить целый склад пиломатериалов.

Он стал сам себе и архитектором, и плотником, и каменщиком, и маляром. Ему хотелось построить высокий и величественный дом, но он не очень-то полагался на свои любительские способности строителя. Поэтому он остановился на одноэтажном доме, длинном и широком, с просторным подвалом, двумя флигелями и широким крыльцом, выходящем на долину.

Хильда была счастлива, переехав в новый дом с детьми — теперь их было двое — но ей было жалко дома с соломенной крышей и терракотовыми полами. Хобарт согласился переместить эти полы и сделал ещё одну пристройку к дому на них с бетонными, вместо глинобитных, стенами и черепицей вместо соломы, но в остальном это была такая же комната, прекрасное убежище для семьи в жаркую погоду. А испытав радости плотничества, он не смог остановиться, пока не построил обширный хлев, в котором умещалась вся скотина и живность. Все глинобитные строения он сравнял с землёй. Но в памяти общественности Хобарт так и остался человеком глинобитных хижин.

Общество было уверено, что дети вырастут недисциплинированными. И общество оказалось право. У Хобарта была теория — которая нравилась и Хильде — о том, что родители с выдумкой могут подменить дисциплину пониманием.

Казалось, что Майкл и Иола просто расцвели при этой системе. Они научились плавать, как индейские дети, совсем маленькими, и резвились в бассейне как молодые дельфины. Они не довольствовались красивыми маленькими качелями на низкой ветке дерева, а потребовали себе качели на длинной верёвке, подвешенные на горизонтальной ветке большого самшитового дерева на самом краю обрыва. Там они качались далеко за краем обрыва и над водопадом, приобретая природный иммунитет индейцев к головокружению. А зимой они терпеливо топали на вершину мелкотравного пастбища и скатывались оттуда целые четверть мили в сорокафутовый сугроб на опушке ивовой рощи.

Школа просто приводила их в восторг, потому что им казалось, что все их там любят. И они так крепко уверовали в это, что всем, даже школьной учительнице с иссушенным сердцем пришлось полюбить их.

Казалось, что время благосклонно остановилось для Хильды и Хобарта, которые слишком много времени тратили на изучение латыни и греческого, и даже отважно набросились на санскрит, где они были на равных, и Хильда даже обгоняла Хобарта. Но у детей время мчалось быстро. Почти в мгновение ока они были уже в старших классах.

Однажды Майкл попросил родителей зайти в библиотеку.

— В городе будет большое торжество, — сообщил он. —

случаю открытия нового здания средней школы. Там будут присутствовать все ученики школы и их родители. Директор выступит с речью. Выступит также начальство из графства и даже член палаты представителей из нашего округа. А после ужина будут танцы.

— Да, большое торжество, — сказал Хобарт. — Но, Майкл, ты ведь не думаешь, что мы с Хильдой пойдём туда?

— Послушай, отец, Иола позарез хочет попасть на танцы. Но ей не позволят этого без сопровождения. Ну а ты, конечно же, отвезёшь нас всех туда. Тебе придётся зайти и поприветствовать нашего директора, начальство и конгрессмена. Тебе не надо будет оставаться на весь вечер, но это было бы очень любезно с твоей стороны.

— Но ты ведь знаешь, Майкл, у меня нет никакого костюма, кроме вот этого комбинезона и свитера. А мать твоя не носит платья с одиннадцати лет. Иола не захочет, чтобы её сопровождали в штанах.

— Да, знаю, папа. Но в Омахе есть прекрасные магазины, где мама может купить себе платье. Ну хотя бы только на этот случай. Ведь вы же не станете расстраивать Иолу? А я-то уж точно знаю, какой костюм наденешь ты.

— Вот как? А я вот не знаю.

— Мы с классом ездили в Омаху, где в пьесе «Рип Ван Винкль» играл Джо Джефферсон. После спектакля нас пригласили в уборную к г-ну Джефферсону. На нём было обычное платье. Уж г-н Джефферсон, наверное, понимает толк в одежде.

— Хильда, а как ты смотришь на всё это?

— Здесь командует Иола. Я ни разу не ослушалась её с тех пор, как ей от роду исполнился час. И теперь нельзя этого делать.

— Ну хорошо, Майкл. Завтра все вчетвером поедем в Омаху.

Ты сделаешь из меня Джо Джефферсона, а Иола сделает из матери Сару Бернар.

— Спасибо, папа.

Большой зал нового школьного здания был переполнен. Выступающие, должно быть, собрались в кабинете директора. Майкл настоял на том, чтобы Хобарт пошёл с ним туда засвидетельствовать своё почтение. Хильда не захотела, и Иола благосклонно разрешила ей это.

— Считаю за честь познакомиться с вами, сэр, — сказал руководитель графства. — Я только что читал обзор о вашей книге в «Нейшн».

— Как? Книга ещё не вышла. Она должна появиться через месяц.

— Обозреватели получают сигнальные экземпляры, —сказал руководитель, гордясь своими познаниями порядков в издательском мире. – В «Нейшн» говорится, что это исключительно важная научная работа года. Там пишут, что всем историкам, профессорам-языковедам и литераторам придётся считаться с ней.

Конгрессмен внимательно слушал. Когда ему представили Хобарта, он спросил: «Скажите, как называется ваша книга? Это мне понадобится для выступления. Я всегда считал, что придёт время, когда востоку придётся признать, что он не обладает монополией в высоких материях культуры.»

Когда семья Элбернов отправилась домой, было уже поздно. Хобарт с Хильдой сидели на заднем сиденье и в темноте держали друг друга за руки. Дети сидели на скамье возницы и без умолку болтали: кто там был, откуда приехал, кто кому родственник, кто что говорил. Их разговор постоянно возвращался к родителям, к тому, как прекрасно выглядела Хильда. Все трое выступавших особо отметили Хобарта и его книгу, они просто покорили всех на этом вечере.

Дома дети быстро разошлись по своим комнатам. Хобарт с Хильдой сели отдохнуть в креслах гостиной.

Хильда, ты у нас прямо королева. Да ты всегда такая.

Хобарт, а ты просто похож сам на себя. Лучше любого короля.

Как мы тут с тобой сыплем комплиментами! Но ведь это так и есть. Хильда, ты даёшь себе отчет, что мы снова вернулись к цивилизации. Это был большой кружной путь.

Очень приятный путь.

ОНА БЫЛА ЗНАКОМА С ЛИНКОЛЬНОМ

На самом краю Палисадов через Гудзон от Гарлема в начале века был ресторанчик, известный у студентов Колумбийского университета под названием «Гэти». Будучи сытыми или, пожалуй, голодными столовскими харчами, мы отправлялись на пароме и фуникулёре к Гэти. Там можно было получить наилучшие в Нью-Йорке бифштексы. Один из наших студентов, граф Зенсаку Сано, как-то привёз к Гэти японского консула. Консул объявил, что бифштекс у Гэти лучше, чем у Дельмонико, а консул знал толк в еде, так как жил за счёт своего правительства. Бифштексы у Гэти стоили намного дешевле, чем у Дельмонико.

Мне как-то не верилось, что «Гэти» настоящее название ресторана. Я полагал, что студенты сами придумали это название, вдохновлённые видом хозяйки, высокой женщины с самой необъятной талией в своём роде. Если она носила корсет, то его наверняка делали на заказ на какой-нибудь фабрике. В помощниках у неё был сын, который был не так высок, как она, но такой же толстый.

Однажды вечером, когда народу было немного, хозяйка остановилась у столика, разговаривая с гостями. Я попросил у неё визитную карточку с номером телефона. Она сходила в конторку и принесла мне карточку. «Мария Гёте и сын, рестораторы».

— Госпожа Гёте, — спросил я. — Семья вашего мужа должно быть родом из Германии. Они, случайно, не из Веймара?

— Что-то в этом роде. Отец мужа говорил, что в их семье в старые времена был великий поэт. Может быть. Но вы же знаете, как это бывает у иностранцев. Все они хвастают князьями и герцогами в роду. Кто знает?

— Вы когда-нибудь читали «Фауста» Гетё?

— Нет. Я не знаю голландского. Отец как-то пытался учить меня, но я не захотела. Знаете, как дети в школе дразнятся, если у вас с языка сорвётся хоть одно голландское словечко.

Молодой врач, доктор Герберт Слоун, как-то пригласил меня пообедать к Гэти.

— С удовольствием, — ответил я. — Только он называется не Гэти, а Гёте.

— Гэти. Какое дело может быть бифштексу до названия?

Надвигалась гроза. Было темно, почти сумерки, когда мы переехали реку на пароме, а у фуникулёра, который с трудом пробирался по склону вверх, были включены фары. Когда мы добрались до Гёте, посыпались первые огромные капли дождя.

Кроме нас посетителей не было. «Чем меньше народу, тем больше удовольствия», — сказал доктор. И он оказался прав. Нам подали два громадных бифштекса, каждого из которых хватило бы на троих, и жареную по-французски картошку, её хватило бы на дюжину человек.

Тучная хозяйка со своим невероятно толстым сыном сели с нами за стол, и мощные стулья жалобно заскрипели под ними.

— Ребята, — спросила хозяйка. — Я когда-нибудь рассказывала вам, как познакомилась с Линкольном?

— Да ну тебя, мама, — перебил её сын-толстяк. — Я только что собирался рассказать им, что со мной случилось, когда я вступил в «Сигма-Эпсилон-Мю». Они умрут со смеху.

Мать же, казалось, и не слышала его.

— Это было во времена мятежа. Теперь его не называют так, теперь это называется Гражданской войной. А мы же называли всё это просто мятежом.

Мятежники, кажется, теснили нас, и президент Линкольн приказал увеличить численность войск. В городе Нью-Йорке формировался полк. Они набрали тысячу добровольцев, у них были ружья и сабли для офицеров, у них были портупеи и ранцы, но им не хватало формы, которая должна была поступить следующим поездом из Чикаго. Груз пришёл в понедельник, а из Вашингтона пришёл приказ погрузить полк на поезд во вторник после обеда. Полк должен был предстать перед президентом Линкольном и затем отправиться прямо на фронт. Бедные ребятки, большинство из них никогда даже не стреляло из ружья! И им предстояло идти прямо в бой!

Раскрыли коробки с формой. Там оказались прекрасные мундиры на весь полк, мундиры с галунами и шевронами для офицеров, прекрасные фуражки всех размеров... но не было панталон!

Телеграфировали в Чикаго. Там оказалось что-то вроде забастовки, и панталоны будут готовы только через десять дней. Но ведь у полка был приказ отправиться в Вашингтон на следующий день, его ждали на фронте. Придётся им ехать в тех штанах, какие на них есть.

Это было ужасно. У некоторых штаны были чёрные, у других — серые, у третьих — желтые, у прочих в полосочку, а у некоторых — черные в белый горошек. Многие из добровольцев были просто нищими, и были одеты в тряпьё. Наш полк оказался бы в Вашингтоне посмешищем.

Солдаты готовы были растерзать интенданта. Ведь можно же было заказать форму в Нью-Йорке. На всех фабриках была масса синего армейского сукна, и они понесли бы значительные убытки, если бы война вдруг кончилась. Но интенданты сделали заказ в Чикаго, так как рабочая сила там была дешевле.

Я тогда была молоденькой девушкой, мне было шестнадцать, я была высокой и стройной. — Она передёрнула своими необъятными плечами. — Мне очень хотелось на войну. Я хотела переодеться в мужскую одежду и поступить на службу, но капитан не захотел меня взять. А не могу ли я сделать что-нибудь насчёт панталон? Могу !

Отец мой был портным. Я пошла к нему и сказала: «Папа, у этих ребят должны быть панталоны завтра к одиннадцати часам!»

— И откуда же они возьмутся?

— Я достану.

— Доченька, ты с ума сошла.

— Я пойду к Гроссману, твоему поставщику, и скажу ему: «Вы должны дать мне двести ярдов синего армейского сукна». — Затем я пойду к Моу Саксу и скажу: «Гроссман даёт мне двести ярдов сукна, вы должны сделать то же самое». — Затем я обойду всех остальных поставщиков, одного за другим. Сколько материи нужно на тысячу пар панталон?

— Пожалуй, надо две тысячи ярдов. Впопыхах нельзя экономить. Но, доченька, ведь это пустая затея.

— Отнюдь. Я достану ткань. А ты найдёшь пятьдесят закройщиков, чтобы раскроить её. Я найду двадцать женщин, которые готовы шить всю ночь, а у них есть свои знакомые. Я наберу двести человек. Я заставлю капитана выделить мне взвод солдат, чтобы отнести ткань к закройщикам и скроенную ткань к швеям.

И я пошла к Гроссману. Рассказала ему о проблеме с панталонами, о которой он и так всё знал. Затем я сказала: «У меня есть пятьдесят закройщиков, готовых скроить панталоны, и двести швей, готовых шить всю ночь. Мы доставим панталоны завтра к одиннадцати. Но мне срочно нужен материал. Дайте мне двести ярдов.

— Барышня, эта ткань стоила мне денег.

— Да, и вы не получите своих денег обратно, если они сошьют всю форму в Чикаго. Дайте мне эту ткань, вы продаёте её правительству в кредит в чрезвычайных обстоятельствах. Вы что, думаете, что наш депутат в палате представителей позволит правительству забыть об этом?

Господин Гроссман погладил бороду. — Вряд ли правительство обойдётся со мной по справедливости. Но двести ярдов ты получишь. Я не хочу, чтобы полк опозорил Нью-Йорк. Они ведь будут винить нас, поставщиков материи.

— Спасибо, господин Гроссман. Теперь я пойду к Моу Саксу.

— Если этот негодяй даст тебе двести ярдов, я дам тебе пятьсот.

Я сказала Моу Саксу, что Гроссман даёт мне пятьсот ярдов.

— Если этот негодяй даст тебе пятьсот ярдов, я дам тебе тысячу.

Остальные пятьсот я добыла за двадцать минут. В наши дни все конторы текстильщиков были на одной улице. Мне не пришлось долго ходить. Затем я направилась к капитану.

— Капитан, — сказала я. — У вас будут панталоны к одиннадцати завтра утром. Поставщики дают мне материю, пятьдесят закройщиков готовы скроить её, двести швей готовы шить всю ночь. Мне нужно несколько взводов солдат, чтобы отнести ткань к закройщикам и затем к швеям. А утром нужно будет собрать готовые панталоны.

Капитан встал со стула. — Благослови тебя Господь, голубушка. Ты просто Жанна д’Арк.

Две крупных слезы скатились у неё по щекам, но она продолжала.

— Солдаты собрались в одиннадцать часов и получили свои панталоны. Некоторые оказались коротковаты, другие — длинноваты, одни были слишком тесны, а другие — слишком широки, как турецкие шаровары. Но у полка в целом был бравый вид в полной форме. В час дня они прошагали на вокзал.

Капитан настоял, чтобы я отправилась вместе с ними и встретилась с президентом Линкольнном. Боже мой! Как я перепугалась, когда поезд прибыл в Вашингтон!

Капитан рассказал президенту историю с панталонами, и президент послал за мной.

Я чуть в обморок не упала, когда предстала перед ним. Он посмотрел на меня так, как никто другой. На меня наплыло какое-то облако, светлое облако. Он положил мне на голову руку и сказал: «Милая моя, пусть жизнь твоя будет так же прекрасна, как твоё лицо».

Лицо её залилось слезами. Она встала и умчалась на кухню, половицы опасно заскрипели у неё под ногами.

— Двадцать раз я просил мать не рассказывать этой истории. — Голос сына даже скрипел от раздражения. — Она только распугивает клиентов. Сколько можно плакать над историей, которую рассказываешь в пятидесятый раз! А вот я вам расскажу, как меня дурачили, когда я вступал в «Сигму-Эпсилон-Мю». Со смеху умрёте.

На него напал приступ предвкушаемого хохота, пузо у него так и затряслось. Я глянул на часы.

— Господи Боже мой! У нас оставалось всего четыре минуты до отправления фуникулёра к восьмичасовому парому!

Мы заплатили по счёту и поспешили прочь.

— Жизнь её так же прекрасна, как и лицо её, — произнёс я.

Доктор Слоун глубоко задумался. — А хорошо ли ты разглядел его? — спросил он. — Её настоящее лицо. У неё красивые глаза, приятный нос и очень хорошо очерченные губы. У неё, по существу, очень милое лицо между ужасно толстыми щеками.

— Но почему же она позволила себе так растолстеть?

— Еда,принекоторых обстоятельствах, болеутоляющее средство. Как для человека, так и для зверя. Я однажды побывал на ферме, где коровам обрезали рога. Это было очень болезненно для бедных животных, гораздо болезненней, чем это было бы нам, если нас связать и выдернуть лучшие зубы. Ну и что же делает корова, когда её отпускают? Она хватает в пасть всё, что попадётся, листья, траву — съедобное и несъедобное... всё, что угодно. Взгляд и слова Линкольна посеяли в ней уверенность в том, что жизнь со скучным господином Гёте, отцом этого увальня, никогда не удовлетворит её. И эта уверенность всё ещё жива. Она всё ещё живёт в ней, отчаянно четко, и Мария старается успокоить её бифштексами.

— А сынок? Он-то что заедает?

— Бывают же прирождённые поросята.

БАБУШКА МАК-БРАЙД

Она была милой старушкой, бабушка Мак-Брайд. Высокая, стройная, с добродушными глазами и улыбкой в уголках рта. Она зачёсывала волосы прямо назад и заплетала их в две косы, которые были гладко уложены на затылке. Она проскальзывала в дом без стука. — А вот и я, г-жа Джонсон. — Мать моя была очень рада видеть её, отец тоже. Но больше всего радовались мы, трое ребятишек в возрасте шести, восьми и двенадцати лет. Потому что у бабушки Мак-Брайд был неиссякаемый запас историй, большей частью о животных времён ещё дядюшки Римуса. И что не менее важно, она была прекрасной стряпухой и пекла восхитительные пироги и печенье. Десять разных сортов печенья, и все великолепны. Она приходила к нам не по просёлку, ведущему к главной дороге, а через лес и холмы, что составляло больше двух миль ходьбы от усадьбы её сына, которая была только чуть больше мили от нас. Всё дело в том, как нам всем было известно, что она убегала от невестки и пряталась у нас. Мы, мальчики, знали, что и пискнуть нельзя было об этом ребятам, с которыми мы водились. И если сын её приходил узнать, нет ли её у нас, то нам приходилось лгать. Если к дому подъезжал какой-либо сосед, то она мчалась наверх с лёгкостью молоденькой девушки лет шестнадцати.

На следующее утро мать подбивала нас попросить бабушку Мак-Брайд напечь нам пирогов. Из вежливости мы восклицали: «Мама, ты ведь печёшь ничуть не хуже!»

— Да нет, у меня неплохо получается. Я в общем-то, неплохая кухарка, поэтому и могу оценить искусство бабушки Мак-Брайд. Нужно быть художником, чтобы оценить мастера.

Когда бабушка приходила к завтраку, мы излагали свою просьбу. Она согласно кивала и после завтрака сразу же бралась за муку, сахар, масло, собирала целый набор бутылочек с приправами. К полудню были готовы три вазы, полные хрустящего печенья. Мать поощряла нас просить больше, чем считала полезным для нас.

А на следующий день мать просила бабушку приготовить обед. У неё накопилась целая корзина носков, которые надо было заштопать, и было бы очень кстати, если бы обед приготовила бабушка. Вчера мы ели мамалыгу. Может бабушка приготовит маисовые лепёшки? К тому же есть чудесный кусок ветчины домашнего приготовления, есть картошка для пюреи сухофрукты для пирога. Бабушка удовлетворённо кивала и принималась готовить. А мать отправлялась наверх, но не штопать, а читать «Мидлмарч».

Но шила в мешке не утаишь. Сосед, приезжавший за поперечной пилой, встретился по дороге с Томом Мак-Брайдом.

— Твоя матушка у Джонсонов, я учуял, как она готовит.

После обеда приехал Том. Лгать ему было без толку, он ведь всё знал. Бабушке приходилось спуститься сверху.

— Мам, — с упрёком говорил он. — Негоже тебе убегать от нас и навязываться соседям. Что люди скажут? Бабушка шла наверх за своим узелком, в котором были гребешок и зубная щётка, иголки с нитками, и молча плелась к коляске вместе с сыном. Она кивала нам на прощанье, но ничего не говорила.

Мы, мальчики, были обескуражены. Родители гневались, но молчали. Поскольку в семье было правило: если ты уж страшно сердит — молчи. Ведь бабушка убегала к нам уже не впервой, да и не в последний раз.

Джон Мак-Брайд, после смерти которого в результате несчастного случая осталась жена, милейшая бабушка, вызывавшая столько проблем в семье, был фермером средней руки, потомком целой плеяды крестьян. Основатель американской ветви этого семейства Хью Мак-Брайд поселился на морском побережье Вирджинии в 1640 году и создал хорошую ферму по производству зерновых, свинины, молока, овощей и фруктов при стабильном изобилии. Ферма и теперь была хороша, ею управлял один из Мак-Брайдов, который исповедует ту же жизнь, что и Джон Мак-Брайд, которого я знавал в детстве.

По непреложной семейной традиции ферма Мак-Брайдов переходила по наследству, без долгов, к старшему сыну или — если не было наследников по мужской линии — к старшей дочери. Младшие сыновья уезжали дальше на запад, где земля была дешевле. Им давали столько денег, сколько удавалось скопить отцу. Молодой человек начинал строить ферму по возможности такую же, как у отца. Он выбирал хорошую почву, для чего требовалось очистить участок от крупного леса. Если удавалось, то это делалось у ключа с чистой водой, если же нет, то выбиралась такая местность, где предполагалось найти хорошую колодезную воду на небольшой глубине. Сейчас фермы Мак-Брайдов разбросаны по нескольким штатам от Вирджинии до Канзаса и Небраски. Это хорошие фермы с удобными домами, просторными хозяйственными постройками, хорошо обработанными богатыми полями, с зелёными лугами и чудными пастбищами на холмах.

Джону Мак-Брайду пришлось отойти от традиции семейства. У него было три сына, и он не мог послать двоих из них на запад на дешёвые земли, так как на западе почва была слишком сухая для земледелия до самого Орегона, а ему не хотелось усылать сыновей так далеко. Поэтому он купил ещё две фермы в пределах полутора миль от центральной усадьбы. Он работал как никто из Мак-Брайдов, чтобы расплатиться за них и обеспечить должным образом их постройками и сельхозоборудовани-ем. Ребята тоже усердно работали и стали настоящими фермерами, выполняя мужскую работу с двенадцатилетнего возраста. Все четверо всегда работали бригадой, сначала на одной ферме, затем на другой.

— Нехорошо, если парень работает один на большом поле, — говаривал Джон Мак-Брайд. — Он начинает задумываться, а лошадь чувствует это и замедляет ход.

У них был долгий рабочий день. Вставали до рассвета, делали домашние дела и завтракали, чтобы успеть в поле к шести утра. Час на обед и снова в поле к часу дня, и работали до семи. Но разве могли лошади выдержать такую нагрузку? Конечно, нет. Поэтому у Джона Мак-Брайда было восемь упряжек, и он менял их в полдень. А мужчины и парни при соответствующем харче могут работать сколько угодно. Так оно и было у Мак-Брайдов.

По традиции жёны Мак-Брайдов были хорошими поварихами. Иначе и быть не могло. До появления современной механизации работа на ферме была непосильной для человека без хорошей кормёжки. На ферме нельзя было экономить на еде при небрежной стряпне.

У Луэллы Мак-Брайд во всей общине была слава отличной кухарки. Искусство её покоилось на свинине, свином мясе, как она называла её, так как на своём английском языке считала поросятами животных весом от семидесяти пяти до трёхсот фунтов. Всё что весило меньше, называлось подсвинком, а более трёхсот — боровом. Луэлла готовила поросят, что было роскошью, во время жатвы и обмолота, свинину, свежую и копчёную — в обычные рабочие дни, говядину и птицу — по воскресеньям и праздникам. Солонину можно было есть зимой, но редко. Из всего свиного поголовья у Мак-Брайдов веса более трехсот фунтов достигали только свиноматки, которые набирали вес до пятисот фунтов. Когда приходило время, их обычно продавали живьём на лесопромышленной ярмарке. Вторым по важности продуктом у Луэллы была кукуруза. Настоящая кукурузная крупа приготовляется из отборной кукурузы при сборе початков и хранится в закромах, недоступных для крыс и мышей. Её очищают в небольших количествах и мелют на водяной мельнице в объёме, достаточном лишь для трёхнедельного потребления, так как при более длительном хранении настоящая крупа становится плесневелой. (Крупа промышленной выделки сохраняется неопределённо долго. Но Луэлла опасалась брать её. Она полагала, что мельники добавляют в неё кое-что, чтобы она не плесневела. Но это было не так. Мельники убирают из неё кое-что, зародыш, сердцевину зернышка, и превращают тем самым остальное в крупу, в которой нет жизни ни для плесени, ни для человека).

После утренней работы по дому, парни, включая папу Джона, садились завтракать. Им подавали свежую жареную свинину или бекон, не тот бекон, что подают с хрустящим картофелем, а толстый кусок мяса с прожилками сала и хрустящей корочкой на радость молодым крепким деревенским зубам. Были свежие маисовые лепёшки с горячей свиной подливкой и обилие запеканки. Был также компот из консервированных или сушёных фруктов, который парни могли есть вдоволь, если у них ещё оставалось место в животе.

Такой завтрак, как говорилось в местной поговорке, «прикипал к рёбрам». На шесть часов работы до полудня? Если вы так считаете, то, значит, никогда не ходили за плугом, бороной или культиватором в сырую промозглую погоду или прохладным светлым утром. Через три часа колени у ребят начинали дрожать и, казалось, вот-вот подломятся. Но лошади останавливались сами без команды и со ржанием поворачивали голову в сторону ворот. А там уже была Луэлла с кувшином кофе, наполовину со сливками, и корзиной пончиков, больших пряников или толстых кусков фруктового пирога. После этого работа шла безмятежно до обеда, а обед я уж не буду описывать. В молодости я сам иногда обедал у Луэллы, и воспоминания о них наводят меня на грусть. Нечто очень хорошее навсегда ушло из нашего мира. Но такая структура хозяйствования как у Мак-Брайдов была обречена. Культура, которую слишком долго мариновали на вос-токе, теперь пришла на запад. В одной деревне за другой стали появляться средние школы. Мальчики и девочки с ферм, которые выполняли теперь только работу по дому, бормотали над подойником или кормовым корытом: « Ferro, ferre, tuli, latum» или «квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов».

Джон Мак-Брайд не терпел такой чепухи. Посылать мальчика в среднюю школу в двенадцать лет, когда он только-только начинает становиться настоящим фермером? В отношении девочек это было не так уж важно. Так или иначе они научатся готовить пищу и ухаживать за детьми.

Но эта проблема не обошла и его, так как трое сыновей Джона влюбились в трёх девушек, двоюродных сестёр, выпускниц средней школы, которые уже несколько лет учительствовали в сельских школах. Сначала девушки и слушать ничего не хотели.

Но эти трое парней были настойчивыми молодыми людьми, хоть и не красавцами, но довольно привлекательными. У каждого из них будет своя собственная ферма и гораздо больше денег, чем даже у директора средней школы. Они были из хорошей американской семьи, а не то что ваше первое поколение из европейской нищеты. Что верно, то верно, они были невежественны и говорили на ужасном вульгарном фермерском диалекте. Но разве школьные учительницы не смогут поправить им английский и вбить хоть немного просвещения им в голову? Они приняли предложение и, когда школы закрылись на каникулы в июне, сыграли коллективную свадьбу. Её чуть было не пришлось отложить, так как несколько недель спустя убило Джона Мак-Брайда.

Джон Мак-Брайд планировал, что его жена Луэлла будет жить по очереди в этих трёх семьях. Несколько месяцев в семье Тома, несколько месяцев — у Эда, затем у Чарли, и так далее. Так она будет близко к сыновьям, будет учить невесток своему кулинарному искусству и будет очень кстати, когда появятся дети. Этот план сыновьям понравился. Для себя же он не строил никаких планов, как бы предчувствуя скорую смерть.

Генри Уильямсон, директор средней школы, где учились когда-то все три жены Мак-Брайдов, представлял собой практически весь персонал школы. Он преподавал английский, алгебру и геометрию, физику и химию, латынь и французский (с подстрочником). Приходской священник преподавал курс общественных наук, а также обеспечивал духовное и моральное воспитание. Директор Уильямсон был миссионером культуры из Ла-Кросса в штате Висконсин. Как бы там ни было с качеством других школьных дисциплин, в абсолют было возведено изучение английского языка. Кроме английского в прериях требовались здоровые мысли о диете. Директор Уильямсон не мог составить настоящего курса по диетологии, но ему удавалось провести дюжину уроков по этому предмету, возможно в ущерб латыни, которая вообще-то была бесполезным предметом. Третьей стрелой в его миссионерском колчане был уход за детьми, младенцами. Для этого он отводил специальные уроки, которые давал девочкам после занятий, когда мальчики отправлялись домой. Только для девочек.

Треть детей была из семей, приехавших из Германии, Скандинавии или Богемии. В этих семьях говорили на ломаном английском. Однако выправить речь детей было нетрудно. Если директор слышал от девочки или мальчика неверное слово или оборот, то результат был печальным. Так как ребёнку было стыдно за ошибку.

Но не так-то просто было заставить мальчиков и девочек из старых американских семей отказаться от своего нескладного диалекта. Так как это был не порченый английский, а язык со своим собственным строем и грамматикой, язык, который хорош просто сам по себе. Он считается таким же древним, как и английский, таким же адекватным средством общения, а иногда даже более выразительным.

Если в школьном английском есть «моё» и «своё», то почему бы не быть «вашенскому» и «нашенскому», «ейному» или «евонному»? Разве «Это её» звучит так же категорически, как «Это ейное»? Фермер «припёр домойшвейнуюмашину».Разве «принёс» приятнее? На уроке греческого я слышал, как один мальчик переводил Гомера так: «Ахилл проволок тело Гектора три раза вокруг стен Трои». Разве «проволок» не лучше выражает жестокость действия, чем «протащил»? Собака бросилась на него, и он «взлетел» на дерево. «Влез» на дерево? Ну так что, это ничего не значит. Учитель говорит, что два отрицания дают утверждение. А ведь в древнем языке это не так. А что касается «инговых» окончаний, то в древнем английском их не было совсем. И откуда взялось это «г»? У Чосера его ведь не было. То же самое и в родственных европейских языках, таких как немецкий или скандинавские языки. Всё это говорится не в защиту древнеанглийского. Я просто отмечаю серьёзность проблемы. Так всегда приходится преодолевать серьёзное сопротивление, если пробовать заставлять деревенских говорить на школьном английском. По мнению директора Уильямсона сельский рацион был почти такой же неподатливой проблемой. Он состоял из свинины и жареных продуктов. Свинина наводила на директора ужас. Правы были евреи, думал он, когда исключили свинину из перечня продуктов, пригодных для человека. И это не просто дело вкуса, физиологическая наука стояла за запрещение свинины.

У врачей однажды появилась редкая возможность изучения процесса пищеварения. Один путешественник из франкоговорящих канадцев — кажется, его звали Александр Сент-Клэр — получил огнестрельную рану, которая частично затянулась, но отверстие в брюшине и в стенке желудка оставалось. Доктор мог за глянуть туда, когда ему этого хотелось, и увидеть работу пищеварительных органов. Некоторое время этот путешественник жил просто шикарно. Ему предоставляли всевозможные продукты, большинство из которых он раньше и позволить себе не мог. Врачи составляли таблицы длительности, требуемой для переваривания различных видов еды.

Худшие показатели оказались у свинины: пять с половиной часов, а говядине требовалось только три часа. Для усвоения поджарки из маисовой каши нужно было вдвое больше времени по сравнению с только что приготовленной кашей. Все жареные блюда были хуже в сравнении с варёными, пареными, печёными и тушёными. Исключением была свинина с бобами — запечённая, но процесс пищеварения длился шесть часов. Как ни трудно было поверить в это директору Уильямсону, но поселенцы прознали об Александре Сент-Клэре и об опытах над ним по пищеварению. У этих канадцев вообще очень странные обычаи, не говоря уж о пищеварении. Ну допустим, что свинину нужно долго переваривать. Занятому физическим трудом фермеру или лесорубу нужно, чтобы пища у него прилипала к рёбрам. «Прилипала к рёбрам!» Вот какая смехотворная физиология!

Никакой свинины, все сковороды — на помойку, такова была почти религиозная убеждённость директора — убеждённость, которую он передал своим лучшим ученицам. Мальчики же, естественно, проявляли своё деревенское неприятие к этому. И третью существенную реформу, воспитание детей, нельзя было осуществлять с современными матерями. Они руководствовались традициями непреклонного сопротивления. Какая жалость! Ведь большинство жизненных проблем коренилось в неправильном воспитании детей.

Каковы последствия неправильного обращения даже с младенцем? Допустим, он проголодался до того часа, который указан в книге. Дать ему пососать из бутылочки? Нет. Пусть сразу поймёт, что у всякого действия должны быть последствия. Когда ребёнок начинает ходить, большое значение приобретает выбор игрушек. Избегайте глупых игрушек, игрушек с глупыми украшениями. Не давайте ребёнку кубиков с глупыми рисунками горилл, жирафов и тигров. Лучше воспользуйтесь алфавитом. На двух сторонах кубиков нарисуйте заглавную букву «А», на двух других — маленькое печатное «а», ещё на двух сторонах— заглавную прописную и маленькую прописную.

Ребёнок научится читать в два счёта. И никаких вымышленных фантастических историй про животных, никаких волшебных сказок. Никакой матушки Гусыни. К счастью, один просвещённый издатель, любящий детей, предложил группе милых женщин сотворить матушку Истину, переделав байки матушки Гусыни в нечто разумное и полезное для современного американского ребёнка.

Петь песню о грошике. Нет. Американский ребёнок в жизни не видел гроша. Пойте песню о центах. «Полный карман ржи». Ни в коем случае. Умный ребёнок подумает о «бутылке виски». Лучше вместо этого «мера белой муки».

«Две дюжины дроздов». Американский ребёнок говорит двадцать четыре, а не две дюжины.

«Запечённых в тесте». Отвратительно. «Двадцать четыре дрозда, поющие всегда».

«Пойте песнь о центах,

О мере белой муки,

Двадцать четыре дрозда,

Поющие всегда».

А что было делать с кошкой и скрипкой, с коровой, прыгающей через луну? Пересказывать всё это слишком долго, но они справились и с этим.

У директора была чудесная книга о детях, в которой были решения всех детских проблем, с первого дня до совершеннолетия. Он заказал у издателя партию этих книг и продавал их желающим ученицам. Три девушки распотрошили свои копилки и одна за другой, краснея, пришли купить эту книгу, которую затем прятали между учебниками, а потом перепрятывали в самое потайное место в ящике стола. Ни одна из них не знала, что у остальных есть такая книга до тех пор, пока первая из них не забеременела. Остальные две предложили ей эту книгу и только тогда узнали, что у неё есть собственная, и что она знает её почти наизусть.

Все три девушки знали, что им будет нелегко замужем за Мак-Брайдами. У тех были совершенно неверные понятия о воспитании детей, культура питания — губительна, а английский язык — просто ужасен. Ну, до воспитания детей ещё далеко.

Какая скромная невеста всерьёз думает о потомстве? С питанием тоже можно будет наладить дело, если только быть достаточно твёрдой. А вот деревенскую речь очень трудно искоренить, даже у школьников.

Они полагали, что со временем можно будет исправить и речь. Но была ещё бабушка. Её говор был совершенно неисправим. И даже если бы удалось заставить её помалкивать, то и тогда противодействие оставалось бы у неё в мыслях и в едва заметном выражении лица.

К сожалению, бабушкины разговоры с сыновьями лишь утверждали их в желании пользоваться своим диалектом. Однако, посмотрим вперёд и подумаем, как будут расти дети, слушая сказки на таком ужасном английском. Разве они не испортят себе речь с самого начала?

Молодые мужья, естественно, старались, чтобы всё было так, как того хотят молодые жёны. У них ведь образование. Но заявление о том, что свинину придётся исключить из рациона, вызвало лёгкие возражения лишь у Тома, старшего из братьев, и самого смелого.

— Мак-Брайды лопают свинину вот уж триста с гаком лет. И ничего. Они никогда ничем не болели, кроме как в старости. Мак-Брайды, правда становились очень слабыми к девяноста пяти годам. Может быть, это от свинины?

— О, Том, тебя бесполезно учить! Лопали. Нет такого слова «лопали».

— Ну, трескали.

— Ещё хуже. Разве нельзя сказать «кушали»?

— Можно.

— Но ты ведь хотел сказать «кушавши».

— Да.

— Я больше не могу. Ты сказал «триста с гаком лет». А ведь надо сказать «триста лет с гаком». И вот ещё. Ты употребил двойное отрицание. «Никогда ничем не болели». Это тоже нехорошо.

Это весьма озадачило Тома.

В пылу спора о грамматике вопрос о свинине совсем исчез. На столе у Мак-Брайдов свинины больше не будет. Не будет ничего жареного, только сбалансированный рацион из протеинов и углеводов, и зелёные овощи для аппетита. Витамины тогда ещё не изобрели.

Бабушка Мак-Брайд, как и все умные люди, не умеющие читать, любила пофилософствовать о повседневной жизни. По поводу питания у неё была своя философия, которую в прежние времена она частенько излагала сыновьям. Ешьте с аппетитом, и у вас никогда не будет болеть живот. Если кушать с аппетитом, то наедаешься достаточно, чтобы выполнять тяжёлую физическую работу на ферме или в лесу. А аппетит появляется при аромате хорошей кухни. Даже можно сказать, что Америка выросла на хорошей пище.

По сравнению с жареной свининой и печёными маисовыми лепёшками протеины и углеводы пахли кислым. Они не вызывали аппетита. Они мужественно делали вид, что им нравится новая диета. Они напрягались, чтобы съесть достаточно для выполнения тяжёлой работы. И в первый раз в жизни они стали «мучиться животом», что всеведущий местный врач тут же определил как диспепсию.

Может это было оттого, что они ожидали этого. Таким объяснением удовлетворились их жёны. До них, наконец, дошло, что это были последствия ужасной диеты до женитьбы. У бабушки же было своё мнение. Она не выражала его ни словом, ни жестом, но жёнам оно было известно, и не нравилось им.

Дело стало хуже, когда начали появляться дети. С ними обращались строго по правилам книги о детях. Если ребёнок плачет от голода до наступления времени кормления, пусть поплачет, это развивает лёгкие. Так он приучится к распорядку, а это самый важный фактор в жизни. Если годовалый ребёнок упал и ушибся — пусть поплачет, опыт станет элементарной основой аккуратной и осторожной жизни.

Бабушка не выражала своей критики ни словом, ни жестом. Но жёны знали, что у неё руки прямо чесались, чтобы подхватить ребёнка, обнять его и растормошить, чтобы он рассмеялся.

Сладки услышанные мелодии, а неуслышанные — слаще. Высказанная критика может быть неприятна, но с ней можно спорить. Невысказанная критика вызывает горечь. И тут ничего не поделаешь.

Бывали случаи, когда жёны чуть ли не ненавидели милуюстарушку. По первоначальному плану бабушка должна была жить два месяца с Томом и Мэри-Джейн, затем пару месяцев с Чарли и Руфью, потом ещё два месяца с Эдом и Луизой, и так далее. Но не проходило и двух месяцев, как нервы у Мэри-Джейн напрягались до предела. Она начинала резко и отрывисто разговаривать с Томом, бросала посуду на стол с такой силой, что та чуть ли не разбивалась, шлёпала годовалого ребёнка без какой-либо видимой причины. Бабушка делала вид, что ничего не замечает, но стала поговаривать: «Мне хотелось бы навестить Чарли и Руфь.»

Там её сердечно принимали, поначалу. Но не проходило и двух месяцев, как у Руфи начинали сдавать нервы. Она тоже резко и отрывисто разговаривала и посылала двухлетнего плачущего ребёнка спать без ужина без каких-либо видимых прегрешений.

— Я, пожалуй, поеду навещу Эда и Луизу.

Та же история.

Двухмесячные периоды становились всё короче и короче. И, наконец, у бабушки появилась обескураживающая привычка убегать из дому.

В округе, на расстоянии десяти миль, было семь семей, которые близко дружили с Джоном Мак-Брайдом и Луэллой. Наша семья была одной из них. Она могла улизнуть из дома сына, у которого жила в это время, когда за ней никто не следил. Она уходила укромными тропками на расстояние мили и только затем спокойно выходила на дорогу. Ей ничего не стоило пройти милю или десять миль, так что убежать ей было нетрудно. Она обычно входила в дом без стука. — А вот и я. — Ей были рады, и она знала об этом. Она сразу же отправлялась на кухню, предлагала свою помощь и тут же принималась за работу, готовя прекрасный обед как для стариков, так и для детей. По вечерам она рассказывала детям истории из громадного репертуара трёхсотлетней жизни семьи Мак-Брайдов, которые были воспитаны только на устной речи, и поэтому память у них всех была изумительна.

Сыну приходилось откладывать работу на ферме и отправляться в поиски за ней. Он обычно подъезжал к дверям и спрашивал: « Матушка моя здесь?» Если он спрашивал ребёнка, то ему лгали. Но главе дома приходилось признаваться.

Но иногда бабушка своими дальнозоркими глазами замечала коляску сына ещё на пути с главной дороги. Тогда она мгновенно выбегала из дому, забиралась на стог сена и пряталась там, где её могли найти только дети, а дети как раз этого и не делали. Главе дома только и оставалось сказать: «Она была здесь, но ушла, даже не знаю куда».

Как только сын уезжал, бабушка возвращалась, отряхивала сено с одежды, но в остальном игнорируя происшедшее, и продолжала рассказывать прерванное, как обычно. Несколько дней спустя сын возвращался и увозил её домой, выговаривая ей всю дорогу, но в ответ не было ни слова в оправдание или в защиту.

Мэри-Джейн стала верховодить среди жён Мак-Брайд. Она созывала остальных не послеобеденные совещания.

— Бабушка делает из нас посмешище на всю округу, убегая к соседям и прячась от нас. Но это ещё не всё. Люди начинают думать, что мы, невестки, обижаем её. Вы знаете, что говорит Сара Уильямсон, которая сейчас работает на моём месте в школе Оук-Хилл? Она говорит, что мы принцессы, дочери короля Лира.

— Вот стерва, — воскликнула Руфь. — И ты ещё устроила её на это место.

— Да. Так вот, я было подумала, что можно попросить Хайлманзов взять её к себе на постой. Мужчины заплатят им столько, сколько те попросят. Она их любит. Она уже убегала к ним дважды. Но она надоест и им, и её снова выбросят к нам. У меня есть ещё одна мысль. Дом для поселенцев-ветеранов.

— Что? Богадельня?

— Это не богадельня. Она больше похожа на гостиницу. Мы с Томом были там на открытии. Выступал судья Брюер: «Это не милостыня. Графство платит свой долг мужчинам и женщинам, которые вынесли тяготы и подвергались опасности, будучи первооткрывателями нашего края!» Когда мы с Томом в последний раз были в городе, я ходила туда. Это прекрасный, большой дом, в нём двадцать четыре комнаты, большая гостиная с карточными столами. Многие возражали против карт, но судья Брюер сказал, что старикам надо же как-то проводить свободное время. Паровое отопление, ванны на каждом этаже с горячей и холодной водой. Бабушке там будет гораздо удобнее зимой, чем в любом из наших домов. Там живёт восемнадцать стариков, и не какие-нибудь бродяжки, а хорошие, приличные люди. Бабушка наверняка знакома с половиной из них, и ей будет с кем побеседовать о былых временах. Заведующая — они зовут её хозяйкой — приятная умная женщина, которая относится к старикам как дочка. Она говорит, что много слышала о бабушке и с удовольствием приняла бы её к себе в дом. Она сказала, что бабушка могла бы помогать ей готовить, если ей этого захочется.

— Кажется, это то, что надо, — сказала Луиза. — Но ведь ребята ни за что не согласятся, чтобы услать её туда.

— Да нет, согласятся. Их можно убедить. Только надо повторять: «Это не благотворительность. Это ваше право». Говорить, как удобно ей там будет там зимой. Да в наших холодных спальнях она в любое время может подхватить простуду, а старики почти всегда умирают от простуды. Напомните, что это не так уж далеко от дома, и что мы часто будем навещать её. Их можно уговорить.

Потребовалось некоторое время, но женщины всё-таки уговорили мужей, хотя у тех и оставались сомнения. Мужчины съездили посмотреть этот дом, и впечатление от него у них сложилось далеко не радостное.

Это было большое каменное строение, в плане квадратное. Никаких архитектурных украшений, кроме изречения судьи Брюера на каменной плите над входом. «Гости», как их там называли, представляли собой довольно грустное зрелище, приличное, но, в общем-то, жалкое. Двое из них оказались здесь из-за сильных запоев, а остальные были просто жертвой не зависящих от них обстоятельств. Один из них когда-то владел лавкой.

Банкротство и старость свалились на него одновременно. У другого были достаточные сбережения, которых ему хватило бы на оставшиеся годы, но кассир банка сбежал в Канаду со всеми банковскими авуарами, где стал разводить скаковых лошадей и жить как английский помещик, так как договора о выдаче преступников тогда ещё не было. Ещё один доверил ферму своему беспутному сыну, который продал её и улизнул с деньгами. Был там также старый вояка, который был уверен, что получит пенсию. Он нигде не работал и совсем не скопил денег. Он былучастником многих сражений во время гражданской войны, но, по его рассказам, не получил почётной отставки. Кое-кто поговаривал, что он дезертировал, но судья Брюер, который представлял его дело конгрессмену своего округа, говорил, что много хороших и верных солдат ушло из армии после того, как Грант устроил мясорубку под Шилоном. Конгрессмен предcтавил по этому поводу законопроект, но этот дубиноголовый Гровер Кливленд наложил на него вето. Был там также Николас Домбровский, убежавший из России после мятежа, во время которого было убито какое-то высокопоставленное лицо. Первые годы своего жительства в прериях, где он арендовал ферму в сорок акров на малолюдной дороге, он чувствовал себя в относительной безопасности. Но из года в год в нём крепло убеждение, что царские сатрапы охотятся за ним. Он с трудом обрабатывал своё небольшое поле, так как ему постоянно надо было носить с собой ружьё. Ночью никто не ездил по этой дороге. Но однажды лунной ночью к нему забрела заблудшая корова. Он принял её за сатрапов и выстрелил. Его посчитали социально опасным. Хозяин прогнал его с фермы, шериф отобрал ружьё, и его поместили в дом старых поселенцев, где он сидел день и ночь, как приклеенный, у окна, высматривая на улице царских сатрапов. Время от времени он заливался слезами, ибо, будучи без ружья, что он мог поделать, когда появятся эти сатрапы?

Было там несколько старушек, вдов, чьи мужья скончались до того, как сумели обеспечить старость своим жёнам. Прежде они выполняли подённую работу, мыли, чистили, стирали, пока старость и ревматизм не скрутили их. Среди них были две старые девы, школьные учительницы, зарплата которых не давала возможности откладывать сколько-нибудь, если они хотели хоть как-то соблюдать соответствующие приличия. Их уволили по возрасту — или как откровенно гласила молва в округе — их просто выкинули.

Заведующей была грудастая женщина лет сорока пяти, которая раньше управляла сиротским приютом в городке неподалёку.

Так как все должности в городе контролировались партией, то г-жа Стердвант потеряла это тёплое местечко, когда её партия потерпела поражение. Ей было хорошо с сиротами, потому что они, несмотря на своенравие, хоть как-то утоляли её несбывшийся материнский инстинкт. В этом же доме её ничто не радовало. Она терпеть не могла этих нудных, вечно жалующихся стариков. При их виде у неё начинала болеть голова. «Вот какие они теперь, такой же будешь и ты». Под началом у неё была служанка и работник на все руки. Служанка была немкой-иммигранткой, старой девой лет тридцати пяти, которая беспрестанно пела своим срывающимся сопрано одну немецкую и одну американскую песню. По-немецки:

Когда у окна стою я

И вдаль гляжу,

Совсем, совсем одна я,

Так что чуть ли не реву.

А американская песня была такая:

И могилу ей вырыли слишком холодную и тесную

Для такого верного и прекрасного любимого.

И отправилась она на озеро у жуткого болота,

Где всю ночь при свете светлячков

Она плавает на белом каноэ.

Работника же взяли на ту низкую зарплату, которую сумело выделить графство. Правой ноги у него не было по самое бедро, но на своей мощной левой ноге он прыгал как кенгуру. Он исправно работал истопником, зимой чистил снег на дорожках и выполнял всякого рода мелкий ремонт. На нём был также огород, где ему удавалось довольно успешно бороться с сорняками у таких широкорядных растений как кукуруза и капуста. А сорняки на лёссовых почвах растут буйно. Мелкие овощи, такие как морковь и свёкла, можно полоть только на коленях. А на одно колено очень трудно опускаться, тем более встать снова.

Если уж Мэри-Джейн решалась на что-нибудь, то предпочитала действовать быстро.

— Том, — сказала она как-то за ужином. — Ты бы отвёз мать в дом завтра. Она как-то чувствует, что что-то затевается, и это беспокоит её. Чем быстрее мы сладим это дело, тем лучше.

— Завтра? Но ведь мне нужно ехать на северное поле с культиватором. Я и так уж не поспеваю за сорняками.

— Сорняки не намного вырастут за один день, а тревога — да.

— Ну хорошо. Ладно. Только ты поедешь со мной и объяснишь всё этим людям там в доме.

— Нет. Ты просто возьми её с собой в город за покупками.

Затем заедете в дом, и ты скажешь ей, чтобы она побыла там несколько дней и посмотрела, как ей там понравится.

— Ей это не понравится. Она подумает, что я нарочно обманываю её.

— Но она скоро отойдёт, как только увидит, как там хорошо, в этом доме.

— Могет быть.

Она знала, что убедила Тома, да не совсем. Опасность была в том, что за десять миль пути он может передумать, сделает кое-какие покупки и привезёт бабушку назад. Она могла бы помешать такому ходу событий, поехав с ним, но это вызовет сильные подозрения у бабушки. И она может устроить сцену в доме.

И тут ей в голову пришла мысль, которая всё улаживает.

— Том, не стоит нам самим везти её туда. Люди скажут, что мы избавляемся от неё. Попроси Барлоу сделать это. Если её туда привезёт официальное лицо, заведующая подумает, что это важная персона и выделит ей лучшую комнату и лучшее место за столом.

— Не представляю, как можно просить должностное лицо графства оказать мне такую личную услугу.

— Ты ведь голосовал за него, и он хочет, чтобы его выбрали снова. Попроси, он не откажет.

Стив, конечно, поможет. Ведь семья Барлоу давно дружит с Мак-Брайдами. Но что Стив подумает о нём и обо всей этой грустной затее? Ну что ж, придётся потерпеть. Всё-таки это лучше, чем отвозить мать в этот дом самому. Стив Барлоу вырос на ферме. Его отец был готов помочь ему обзавестись собственной фермой, но Стив терпеть не мог тягомотины фермерской жизни. Он не был лишён силы или энергии, но энергичность у него проявлялась лишь порывами, как у первобытного человека. Он мог работать как вол, запихивая брыкающихся четырёхсотфунтовых боровов в вагон для перевозки на рынок, мог грузить стодвадцатифунтовые мешки с пшеницей. Но собирать кукурузу початок за початком, сто початков в бушеле, пятьдесят бушелей за рабочий день он не мог. Это наводило на него смертную тоску.

Стив хотел заняться извозом и просил отца дать ему упряжку лошадей-тяжеловозов и хороший студебеккеровский фургон.

Старик же считал извоз ненадёжным занятием, но оказался не прав. Ни у кого из фермеров не было достаточно тягловой силы при непредвиденных обстоятельствах. Допустим, ему надо отправить вагон откормленных боровов. Чтобы привезти их на станцию, нужно семь-восемь фургонов. Несомненно, один-другой из соседей поможет фургоном и упряжкой, но единственное надёжное средство — это профессиональный перевозчик, который живёт в этой же деревне и ждёт заказов. Жизнь перевозчика устраивала Стива. Штаб-квартирой у него был магазин смешанного торга, где он сидел на скамейке у дверей летом или на стуле у печки зимой, болтая с каждым, кто заходил туда. Все в графстве знали Стива и любили его. Вот так и получилось, что его выбрали шерифом. Работа у шерифа была почти синекурой. Народ в графстве был на удивление законопослушным. Была, правда, группа финских поселенцев, которые ходили с ножами и быстро пускали их в ход, но об этом знали все и далеко обходили их, когда те были пьяны.

Чиновнику графства не пристало ошиваться в лавке, а Стиву не хватало общества, к которому он привык. Но у него была также тяга к юриспруденции, и он сидел в конторе и изучал юридическую литературу, отчёты о заседаниях Верховного суда штата. Любимым автором у него был Блэкстоун, у которого он находил массу интересных дел. Например, если убить собаку соседа, то он не мог привлечь вас к ответственности, так как общее право относило собак к паразитам, «каковыми, клянусь богом, они и остались» — комментировал Стив. Он встретил Тома с распростёртыми объятиями, как дорогого старого друга. Том было засмущался, но в конце концов выложил своё дело. Он хотел, чтобы Стив отвёз бабушку в Дом. Стив изумился и был шокирован, но постарался не подать виду.

— Ладно, если она хочет, и вы хотите этого, то я отвезу.

— Но я не могу приехать за ней до субботы. У меня тут одно запутанное дело в Джоунзтауне.

— Как дела в политике? — спросил Том с жалким видом, стараясь переменить разговор. — В наших краях, кажется, республиканцам достанется. Все немцы и шведы переходят на нашу сторону.

— Это всё твоё влияние, Том, и я тебе за это благодарен.

— Ну что ж, мне пора идти. — И Том ретировался.

Стиву трудно было оправиться от такого шока. «Такую милую старушку в богадельню! Разве Джон Мак-Брайд не оставил ей ничего в своём завещании? Спрошу-ка я у судьи Хэмсона. Он ведь был адвокатом у Джона лет двадцать, а то и больше. Судья Хэмсон сейчас должен быть в суде, ей богу. У него сегодня слушание дела». Стив перебежал дорогу и по лестнице поднялся в зал суда.

Судья Хэмсон сидел в передней и подрёмывал.

— Послушайте, судья. Я хотел вас спросить вот о чём. Что завещал Джон Мак-Брайд своей вдове?

— Джон Мак-Брайд так и не составил завещания. Ему никак не удавалось составить его так, как хотелось. Он хотел передать фермы сыновьям, но чтобы они платили матери по двести долларов в год до конца её жизни. Он хотел сделать это условие обязательным для получения ими ферм. Я ему сказал, что можно заложить фермы и купить ей на эти деньги ежегодное содержание. Но он и слышать не хотел о закладной. Я предложил ему наложить сервитут на землю, по которому она получала бы двести долларов с каждой фермы независимо от того, кто будет хозяином. «Это ещё хуже, чем закладная», — ответил он. Я предложил ему ещё несколько вариантов, но ни один из них его не устраивал. Он заводил разговор на эту тему раз десять, но ничего не вышло.

— Спасибо, судья. Вот это-то мне и нужно было знать.

В субботу сыновья Мак-Брайды с жёнами собрались на прощальную церемонию. Бабушка сидела в углу в кресле и как обычно молчала. Но Том чувствовал, что она думает о том, что назревает нечто, что ей не понравится. Раздался стук, и вошёл Стив. — Здрасьте вам.

— Мама, вы ведь знакомы со Стивом, — сказала Мэри-Джейн.

— Он отвезёт вас в один милый дом, где у вас будет хорошая комната, теплая зимой и прохладная летом. Вам не будут докучать дети, но зато будет много старых друзей, с которыми вам будет приятно вспомнить молодость.

Бабушка не вымолвила ни слова. Но она всё поняла. Богадельня! Она была так возмущена, что это чувствовалось во всей комнате. У Тома всё замерло внутри.

— Мне придётся объяснить, г-жа Мак-Брайд, — сказал Стив.

— Место там не совсем ещё готово. Там надо кое-что поштукатурить и покрасить. Нам с вами надо решить, каким цветом красить и поговорить об обстановке. Так что вам придётся побыть у меня в доме, — то есть в доме шерифа, ну... несколько дней.

Мэри-Джейн уставилась на Стива своими круглыми серыми глазами.

— Ребята, — сказал Стив, — я хотел бы поговорить с вами наедине. Давайте выйдем, извините нас, дамы. Они уселись на скамейке под вязом, который уже начал отбрасывать тень.

— Ребята, нельзя этого делать. Нельзя отдавать богатую женщину в богадельню. В нашем графстве такое не годится.

— Богатую? — воскликнул Эд. — Да у неё нет ничего, кроме того, что на ней надето.

— Вы знаете, мужики, ведь отец ваш так и не составил завещания. Ребята согласно кивнули.

— По законам штата, когда человек умирает без завещания, всё его имущество переходит к вдове. И эти три фермы принадлежат ей, а не вам. Вы просто-напросто арендаторы.

— Черта с два, — сказал Чарли. — Отец оставил эти фермы нам. Он всем говорил, что собирается это сделать. Да мы можем предоставить десять свидетелей, которые слышали, как он говорил, что фермы — наши.

— Я это знаю. Но недвижимое имущество так не передаётся.

Надо иметь право собственности. Отец мог продать вам фермы за один доллар наличными. Но он этого не сделал. Он мог завещать их вам и оформить это должным образом. Но он и этого не сделал. У вас нет права собственности на эти фермы. Они принадлежат вашей матушке.

Мужчины были обескуражены. Они стали размышлять о последствиях.

— Вам, конечно, же придётся платить арендную плату. Отец хотел, чтобы вы платили ей двести долларов каждый до конца её жизни. Мы будем называть это рентой, хотя фермы стоят ничуть не меньше трёхсот пятидесяти. С вас причитается задолженность за семь лет, но матушка этого не потребует. И вам придётся заплатить ренту за последний год. Ей это понадобится, чтобы устроить свой дом.

— Но ведь её содержали все эти семь лет, — сказал Чарли.

— Да, вы её кормили. Но она ест как воробышек. И за все эти годы у неё не было нового платья.

— Да матери и не нужно платье, — сказал Эд. — Она слишком стара.

— Вот тут-то вы и не правы. Женщина, как бы стара она ни была, всегда мечтает о новом платье. Вы помните бабушку Уилкз? Ей было девяносто пять, когда женщины стали носить турнюры. Она приобрела себе самый большой и стала похожа на верблюда. Но она была страшно рада.

— Да уж, всё, что ты говоришь..., — начал было Чарли.

— Это не я говорю. Так гласит закон.

— Ну, что бы там ни гласил закон, я не собираюсь платить ренту за свою собственную ферму.

— Мы обговорили это дело в суде, — спокойно продолжал Стив. — Мы подумали было, что вам, пожалуй, стоит покинуть фермы и заняться извозом или по конторской части в городе. Вы ведь арендаторы по собственной воле и можете уйти в любое время, безо всякого уведомления. Недавно тут приехала партия фермеров из штата Нью-Йорк. Они ищут хорошие фермы, чтобы взять в аренду. Уж они-то возьмут ваши фермы за двойную цену по сравнению с тем, что платите вы.

— И всё-таки мы останемся здесь, — сказал Том. — Будем платить матери по двести долларов в год, и даже больше, коль она попросит. Но, Стив, выполни и ты мою просьбу. Объясни всё это нашим девочкам. Я что-то совсем сбился с толку. А мы пойдём в амбар.

Мужики подошли к воротам сарая по кормопроизводству и вошли внутрь. Некоторое время ни один из них не мог вымолвить ни слова. Наконец Чарли обрёл голос. — Бабы подымут вой. Они ведь думали, что пошли на жертву, когда выходили замуж за фермеров. Но ведь это не так. Они вышли замуж за арендаторов, арендаторов по доброй воле.

— Они скажут, что бросят нас и опять пойдут учительствовать, — сказал Эд. — Но они не смогут сделать этого из-за детишек. Они скажут, что попали в западню. Они и раньше говорили об этом, когда ссорились.

— Да уж должно было что-то произойти с ними за то, что они так обходились с бедной старой матушкой, — сказал Чарли.

— Да ведь и с ними должно было что-то случиться, — сказал Том. — Стыдно. — Он вынул из кармана плитку табака и отрезал изрядный кусок. Они не жевали табаку с тех пор, как поженились, но Том держал плитку в кармане «на всякой случай».

— Том протянул кусок Эду. — Бери. Сегодня уж никому из нас не придётся целоваться.

Эд отрезал себе кусочек. — Вот только жаль ребятишек. Ведь им всем достанется.

Возвращаясь к женщинам, Стив напустил на себя всё своё очарование.

— Видите ли, дамы, тут возникло нечто новенькое. Мы просматривали в суде архивы, и выяснилось, что Джон Мак-Брайд не оставил завещания. А в нашем штате, если мужчина умирает без завещания, то вся его собственность переходит к вдове. Все эти фермы принадлежат госпоже Мак-Брайд, старшей. По закону её сыновья являются арендаторами и должны платить ренту. Они согласились платить ренту по двести долларов в год каждый, — чего и хотел от них Джон Мак-Брайд. Мы снимем ей небольшой домик рядом с домом шерифа — прямо напротив здания суда. Да вы знаете. Это будет чудесный домик, если его покрасить и как следует обставить.

Мэри-Джейн поднялась на ноги. Она совсем побледнела. — Не верю ни одному слову из всего этого, — сказала она сдавленно и медленно пошла к двери, ведущей на лестницу. — Ни одному слову. — Она хлопнула за собой дверью. Руфь и Луиза последовали за ней, не глядя ни влево, ни вправо.

— Ну, бабушка, нам пора ехать. Мне надо в контору. Как интересно получается: пока шериф на месте, нет никаких происшествий, как только его нет, всё сразу же становится вверх дном. Где ваши вещи?

— Тут, — ответила бабушка, приподняв узел из красного платка.

«У неё даже нет ночной рубашки», — подумал Стив. Бабушка прочитала его мысли. — У меня все ночные рубашки поизносились. Я брала их у сыновей.

Стив провёл её к коляске шерифа и помог усесться. — Мужики! — крикнул он. — Мы поехали.

Сыновья быстро вышли из сарая. Бабушка улыбалась, когда они протягивали ей руки. За щекой у них был жевательный табак, и она это заметила. Она всегда не терпела табаку в любом виде, но этот табак был первым проявлением независимости.

— Жаль, что ты уезжаешь, мама, — сказал Чарли, но мы приедем к тебе в гости. Может быть, ты чем-нибудь нас угостишь. Мы привезём свежей кукурузной крупы с водяной мельницы. ты нам испечёшь маисовые лепёшки.

— Да, с жареной свининой и горячей подливкой, — добавил Эд.

Бабушка снова улыбнулась. Это второй пункт заявления. Том попытался что-то сказать, но просто заплакал.

— Ну что ж, прощайте, ребята. — Стив понукал лошадей, и они уехали.

— Если вы не поостережётесь, г-жа Мак-Брайд, — вам придётся готовить для всех и каждого. Я не удивлюсь, если сам шериф зайдёт как-нибудь к вам отведать маисовых лепёшек. А если вы ещё будете печь свои знаменитые пироги, то тут же возникнут проблемы. Ведь запах, — нет, аромат, — просочится на улицу, и тогда все сорванцы в городе будут пастись у ваших дверей.

Стив оказался пророком. Через день после её переезда в новый дом аромат выпечки просочился на улицу. Тут бабушка уж ничего не могла поделать. Кухня была так хороша, так прекрасно оборудована, что ей просто необходимо было её опробовать. Раздался робкий стук в дверь. Когда она открыла, на неё снизу вверх смотрел веснушчатый мальчик лет восьми.

— Извините, пожалуйста, мэм. Не дадите ли вы мне пирожок? Ну хотя бы один?

— Нет, -сказала бабушка. — Я никому не даю один пирожок. Это только распаляет аппетит. Но если ты пройдешь в ванную и вымоешь руки, то я дам тебе три. Всё хорошее бывает только тройками. Мальчик бросился в ванную и вскоре вышел оттуда, протягивая руки для осмотра.

— Ты ведь не сполоснул их, — сказала бабушка. — Я никому не позволю есть мои пироги с мылом.

— Но вода слишком горячая, — пожаловался мальчик.

— Так включи холодную. — Она отвела его обратно в ванную и включила кран.

— Вот это да! И горячая, и холодная!

Бабушка принесла миску с пирогами.

— Можно я буду есть их здесь, пожалуйста? У ворот меня караулит Питер. Он их у меня отнимет.

— А кто такой Питер?

— Это мой друг. Он очень сильный.

— Ну тогда зови его. Он получит три пирога, если вымоет руки.

— Эй, Питер. Заходи. Тебе дадут три пирога.

Питер не стал терять времени даром.

— Здравствуй, Питер. Иди в ванную и вымой руки.

— Послушай, Питер. Там холодная вода и горячая. Очень горячая.

— Садитесь, мальчики, и кушайте пироги не торопясь. А я вам расскажу сказку. Ну, первый мальчик, как тебя зовут?

— Майк.

— У тебя есть сестра, Майк?

— Угу.

— Если вы ещё придёте сюда за пирогами, приводите и её.

— Она очень уж маленькая и ноет много.

— Всё равно приводи. А если она заноет, то что-нибудь придумаем. А у тебя есть сестра, Питер?

— Нда. Но больше меня и ужасно дерётся.

— Ничего. Приводи и её. Здесь будут пироги каждый вторник и четверг, поутру. Дети могут приходить и брать их. Но я не люблю просто мальчиков и просто девочек. Я люблю мальчиков и девочек вместе. Мальчикам надо приходить с сёстрами, а если у них нет своих, то им придётся у кого-нибудь занять.

Это условие вызвало определённые затруднения, так как мальчики враждовали с девочками. Когда девочка на улице встречала мальчика, она показывала ему язык, а он корчил ейрожу. Они щипались и ставили друг другу ножку, страшно обзывались. Но аромат пирогов, доносившийся из маленького белого дома, привёл к перемирию. По утрам во вторник и четверг можно было видеть, как группы ребят со всех концов города сходились к этому домику. Для всех места в нём не хватало, но перед домом была достаточно просторная лужайка. В местной газете появилась статья о «Пироговой даме-кондитерше».

Но маленькие дети не смогли удержать монополию на бабушку. Однажды два долговязых подростка с ломающимся голосом пришли к её дверям.

— Г-жа Мак-Брайд, у вас вся лужайка заросла одуванчиками. Мы можем их выполоть за пару монет. Бабушка посмотрела на них, потом на газон. Затем подошла к буфету и достала две монеты.

— Хорошо, ребятки. Вот вам две монетки. Я всегда плачу вперёд, так люди работают лучше.

В одиннадцать часов ребята снова появились у дверей.

— Знаете, г-жа Мак-Брайд, мы не сможем закончить с одуванчиками до полудня. Может быть, вы дадите нам что-нибудь поесть. Мы отдадим вам обе монеты.

— За угощение я не беру никакой платы. Но если вы зайдёте и намелете мне кукурузы, то я сделаю вам маисовые оладьи. Я ведь не делаю ничего про запас.

Молоть кукурузу на кофейной мельнице не так-то просто. Но ребята проделали это с упорством, и вскоре бабушка сказала, что в бункере достаточно крупы.

— Мы намелем ещё, чтобы вы могли испечь оладьи и завтра.

— Нет, завтра будет день и будет пища. Идите поваляйтесь в гамаке под дубом. Я не люблю, когда рядом толкутся мужчины во время готовки.

Жареная свинина и маисовые лепёшки с горячей подливкой. Пирог. Компот из абрикосов. Кофе с жирными сливками и вдоволь сахару. Ребята ели неистово, как для поддержания плоти, так и для роста. Но рано или поздно даже самый эластичный желудок завопит: «Хватит! Достаточно!»

— Дома мне не дают кофе, — сказал один из пареньков таким низким голосом, что даже сам того не ожидал.

— Когда у подростка появляется мужской голос, он уже имеет право на кофе, — сказала бабушка. Парнишка сразу же почувствовал себя выше ростом.

— Послушайте, г-жа Мак Брайд, — сказал другой. — Вода в реке сейчас поднялась, и зубатка заходит даже в приток Миннекота. Большая. Если мы поймаем, вы нам её приготовите?

— Да тебе приготовит мама.

— Нет. Она не умеет готовить зубатку. Она у нас с востока и считает, что кроме трески съедобной рыбы не бывает. Отец говорит, что она не любит зубатку потому, что не умеет её готовить. Так вот, — говорит он, — если бы она попробовала зубатку, приготовленную г-жой Мак-Брайд, то сказала бы, что это лучшая рыба на свете.

— Ну ладно, ловите вашу рыбу. Я приготовлю её, если твоя мать с отцом придут её есть.

— Мать не придёт.

Но она всё-таки пришла.

Бабушка была счастлива. Жизнь снова вернулась к ней. Дети и кулинария — в этом была вся её жизнь с тех самых пор, как ей пришлось стать мамой своим младшим сестрам после смерти их матери.

Д-р Блэйк, приходской священник, как-то зашёл к ней.

— Г-жа Мак-Брайд, двадцать второго у нас будет церковный праздник. Дамский комитет попросил меня уговорить вас возглавить подготовку обеда.

— Я бы рада помочь, — сказала бабушка. — Но ведь кухарки не командуют. Надо, чтобы командовал кто-то другой.

— Священник заулыбался. — Благодарю вас, г-жа Мак-Брайд.

Ваше согласие очень обрадует дамский комитет. Несмотря на все отговорки бабушке пришлось возглавить все приготовления. Дамы из комитета ей очень помогли, но она их безжалостно эксплуатировала. Она откапывала доселе неизвестные рецепты из традиционного запаса Мак-Брайдов и из своего собственного воображения. Каждой помощнице она говорила конкретно, что надо делать, а когда дело было сложным, следовала такому правилу: «Расскажи, покажи, а затем сделай сама».

На праздник пришли все, и верующие и язычники. Все троесыновей вместе с жёнами приехали тоже. Невестки сначала нехотели было ехать. Никто из них так и не побывал у бабушки вновом доме, и от этого они чувствовали себя неловко. Они хотели остаться дома и присматривать за детишками.

— Вам надо ехать, — сказал Том. — Ведь это по сути дела мамин праздник. Как это будет выглядеть, если там не будет её детей? А наших детей можно будет оставить у Хайтцманов. У них четыре больших дочки, и они будут рады присмотреть и за нашими.

Том сильно изменился со времени отъезда матери. Он стал главой хозяйства, и не только своего, но всех трёх. Как сказал Эд: «Когда Том становится на дыбы, все уступают». Невестки вели себя очень робко в толпе гостей, расхваливавших бабушку. Но когда бабушка увидела их, она пробралась к ним сквозь толпу и так тепло поздоровалась с ними, что они стали оттаивать.

Угощение было на славу. Каким волшебством сумела бабушка превратить обычный салат из цыплёнка в такое царское блюдо? Как сумела она собрать такое разнообразие лакомых кусочков, которое местный редактор назвал «выкусками»? Бутерброды так и просились в рот, пироги и пирожные были невероятны. В основе напитков, несомненно, был лимонад, но что это за такие обворожительные ароматы?

Когда трапеза подходила к концу, поднялся священник.

— Г-жа Мак-Брайд, обед, который вы нам приготовили, — это не пища, это поэзия. — Затем встал судья Брюер. — Друзья, из всех современных наций лучше всего понимают искусство французы. Они относят кулинарию к семи изящным искусствам. Г-жа Мак-Брайд, вы убедили меня, что французы правы. Кулинария — это действительно изящное искусство, даже самое изящное из них.

Бабушка зарумянилась. Румянец при седине бывает прекрасен, как утренний луч солнца из-под облака. Гости стали расходиться. Три жены Мак-Брайд подошли к бабушке попрощаться. Она тепло пожала им руки. Вдруг Мэри-Джейн обняла бабушку.

— Мама, мы, невестки, всё-таки сделали вам лучше, когда выжили вас.

— Да. Всё-таки так, как я жила, было неестественно. Старой женщине нужен свой собственный дом. А теперь я вот что вам скажу по секрету — можете сказать об этом и мальчикам. Я думала потерпеть до Рождества, но некоторые вещи лучше всё-таки брать горячими, чем холодными. Я оформила фермы на мальчиков. Продала их за один доллар наличными. Стив представлял интересы мальчиков и дал мне три доллара, чтобы всё было по закону. Но я отдала ему деньги обратно. Ну что ты, доченька моя дорогая, Мэри-Джейн, тут не о чем плакать. Всё ведь у нас хорошо.

Всё хорошо — но надолго ли? Надолго, и очень. Бабушка была из рода Мак-Брайдов по материнской линии, а женщины в их роду либо умирали рано, как мать бабушки, либо жили очень долго. Они довольно быстро старились, но потом уже больше не становились старше.

ЧЕРЕП АДЕЛЬБРАНДА

Недалеко от датской деревни, где жила семья моей матери, был замок, известный у крестьян и селян как Башня Адельбранда, хотя он вовсе не был похож на средневековую крепость под таким же названием. В разные времена владельцы замка пытались установить ему более подходящее и менее грозное название, но всё было бесполезно.

Сам замок был очарователен. Он был построен во времена Кристиана IV Строителя в спокойном элегантном французском стиле семнадцатого века, популяризировавшимся этим королём. Он стоял на земле, на которой раньше был мрачный феодальный замок, построенный Адельбрандом в средние века. У него были необычайно толстые каменные стены с бойницами для лучников. Высокая каменная стена с парапетом высотой по грудь окружала замок, внутри которого было достаточно места для конюшен и помещений для слуг. Вокруг стены был ров, широкий и глубокий, с дубовым подъёмным мостом. До появления артиллерии замок был непроницаем.

Подкрепляя инженерные сооружения замка, там водились темные невидимые силы дохристианского мира, таившиеся в пруду в пределах крепостных стен. Пруд представлял собой почти круглый бассейн тридцати футов в диаметре, яму, вырытую ледниками как будто гигантским буром. Все считали, что пруд бездонный, но в действительности он был чуть больше двухсот футов глубиной. Независимо от погоды, сухой или сырой, вода стояла в нём в десяти футах от края.

По всей ледниковой Европе такие каровые озёра в первобытных религиях играли почти такую же важную роль, как и скалы, выветренные в форме купола, как утёс Кашел в Типперери. Но купола были священны во имя солнца и Сил Света. Каровые озёра были священны во имя ночи и Тёмных сил. Господин семнадцатого века мог разрушить необитаемый замок, но он не смел коснуться такого озера.

Адельбранд, строитель башни, был исключительно типичной фигурой того времени. Время было не очень удалено от времён короля Горма Старого, которого римский легат не сумел обратить в христианство. Новая религиозная догма, особенно понятие о небесах, нравилась старому язычнику. Но он спросил: «А где же мои великие предки?» Легату пришлось ответить: «В аду». Тогда Горм заявил: «Я пойду по стопам моих великих предков».

На том переговоры и закончились. Но позднее, другой король, не так уж чтивший предков, посчитал, что раз уж большая часть Европы перешла в христианство, для Дании было бы аполитично оставаться языческой. И он издал декрет, повелевающий всем датчанам перейти в христианство. А датчанам не очень-то хотелось, чтобы Тор, Один и Фрейя воевали за них с Отцом, Сыном и Святым Духом. Они приняли новую религию в типично в датском духе: «А может и обойдётся».

Итак, датчане стали христианами, но христианству ещё предстояло проделать долгий путь, чтобы дойти до сердца датчанина. Дольше всего этот путь к сердцу был у благородных людей, которые при слабой королевской власти действовали как, как хотели, и нередко их удовольствия были жестокими. Среди всех остальных наиболее жестоким сердцем отличался Адельбранд.

Он был пиратом, которого боялись и ненавидели, у него был быстрый корабль, на котором он мог перехватывать купеческие корабли на Северном море и в проливе Ла-Манш. Ему даже удалось ограбить кого-то в виду города Дублин; а что касается своих вод, Балтики, то капитаны не осмеливались даже выходить из порта, если твердо знали, что Адельбранд находится в Северном море.

У Адельбранда был неизменный обычай. После того, как он забирал на захваченном корабле всё ценное, он связывал капитана и команду и поджигал корабль. Мертвые ничего не рассказывают.

Он грабил также и на дорогах, но лишь ради развлечения. Разъезжая со своими головорезами по стране, он встречал группы купцов, направлявшихся на главный рынок. У них обычно бывало немного серебра, да товары, не представлявшие для него большой ценности. Но ему было интересно разоружить охра ну, забрать у них товары, которые затем выбрасывались. Он раздевал их наголо и отпускал восвояси, украсив напоследок тремя рубцами кнута.

Больше всего его ненавидели за склонность к насилию. Но изнасиловать крестьянскую девушку или жену селянина, — на это ему даже не хотелось тратить силы. Они не смели противиться грозному Адельбранду. Монашка же — вот это было удовольствие!

Адельбранда отлучили от церкви, но что для него это значило? Епископ обрёк его на муки ада, но он не верил в ад.

В скромной усадьбе неподалёку от деревни жила Лонтилия, дочь одного мелкого дворянина. Лицо и фигура у неё были неописуемой красоты, но подлинную славу она заслужила широким водопадом золотых волос, которые касались земли, когда она шла к мессе, единственному её выходу из дома.

Адельбранд, как-то проезжая мимо, заметил барышню Лонтилию. Вот это желанная добыча! Но второй взгляд на неё обескуражил его. Подобной красоты не было ни на суше, ни на море. Адельбранд медленно проехал дальше и затем скрылся в одном из темных залов в своём замке. Лонтилия! Она должна стать его невестой. Отец её не сможет отказать величественному и грозному Адельбранду.

Он послал за судейским писарем, чтобы написать письмо. Аристократы в ту пору брезговали такой ручной работой, как составление писем и изложение слов на пергаменте. Адельбранд продиктовал ужасное письмо отцу Лонтилии, который, дрожа от страха, изложил дочери его содержание.

— Отец, никогда не говори мне больше об этом злодее. Если ты это сделаешь, я уйду в монастырь и попрошусь в послушницы.

Отец не решился лично сообщить об отказе Лонтилии. Он написал письмо, в котором объяснил, что его дочь бесповоротно решила уйти в монахини. И добавил, что вокруг много девушек, гораздо более знатных, которые с гордостью примут руку знаменитого Адельбранда.

Первым порывом Адельбранда было отправиться к старику и забить того до смерти, спалить ему дом. Но в таком случае он несомненно потеряет Лонтилию.

Она пренебрегла им. Он был отлучён от церкви, она же набожна. Если уж церковь в состоянии отлучать, значит она может также отпускать грехи. Она сможет смыть ему грехи, хотя их было много, и они были ужасные.

Грозный дух, который он всегда держал на поводу, вырвался на волю и стал мучить его — совесть. Последний потопленный им корабль с моряками, молившими о пощаде, женщина, которую он убил, потому что она слишком сильно визжала — перечень был долог и ужасен. Он исправит, что сможет, совершит покаяние. Он преклонится перед епископом и принесёт золото. Церковь ведь нуждалась в золоте и редко интересовалась, откуда оно.

Епископ затрясся, когда викарий сообщил ему, что лорд Адельбранд просит аудиенции. Но это уже был не тот дикий Адельбранд, которого знавал епископ. Этот Адельбранд пришёл с поникшей головой, слёзы обильно текли у него по щекам. Он принёс тяжёлый кожаный мешок.

Его угнетали грехи, сказал он слабым голосом. Он готов признаться в них, и что возможно, исправить, он готов понести такое наказание, какое наложит церковь.

Он принёс золото. Поднял кожаный мешок и предложил епископу попробовать его на вес, но епископ так и не притронулся к нему.

— У меня есть ещё золото, — умоляющим тоном сказал Адельбранд. — Достаточно, чтобы построить храм в честь церкви и вашу честь.

Выражение лица у епископа смягчилось. Он знал, что золото получено пиратством и разбоем на большой дороге. Но неправедно добытое золото лучше использовать во славу Господа, чем оставить в руках злодея для свершения нового зла.

А в качестве искупления Адельбранд обещал отправиться в крестовый поход, который в то время организовывали в Италии и Франции. Он будет сражаться за гроб Господень, сражаться насмерть во имя вечной жизни.

— Только отмените отлучение от церкви.

— Это не в моей власти, — ответил епископ. — Только Рим может сделать это. Я могу отправиться в Рим и представить дело его Святейшеству папе. Думаю, что моя мольба не останется всуе.

— Вы поедете в Рим ради меня! Да благословит вас Господь!

Возьмите столько золота, сколько надо на поездку. Я принесу ещё. Но, господин епископ... — Он упал на колени. — Лонтилия должна стать моей женой. Она набожна, она любит Вас, и Ваше слово для неё закон. Скажите ей, что я изменился, что я каюсь в своих прежних грехах и грешить больше не буду, а буду вести жизнь скромного богопослушного человека. Скажите ей, что выйдя за меня замуж, она окажет большую услугу церкви и общине, которую я терроризировал в дни своего злодейства. Скажите, что отлучение от церкви уже снимается, уже снято, и ожидается лишь утверждение в Риме при Вашем посредничестве. Она должна стать мне женой, иначе я умру.

Устроение браков вовсе не входило в функции епископа. И всё же, вот душа, которую можно спасти, а спасение души злодея вызовет гораздо больше ликования на небесах, чем спасение души, которая и так почти чиста. А ещё храм. В своём воображенииепископужевиделновый готический храм, сверкающий в лучах утреннего солнца, с двойными башнями, как в Шартре, который епископ считал верхом совершенства во всей архитектуре.

— Сын мой, я поговорю с Лонтилией. Она очень решительная особа, и разговор будет трудный. Однако, при воле господней нет ничего невозможного.

Но Лонтилия была непреклонна.

— Да я скорее буду лежать на дне карового озера Адельбранда, чем в его объятиях.

Епископ перекрестился. — Дочь моя, Господь запрещает нам лишать себя жизни.

— Господь скорее простит мне на дне озера, чем в постели Адельбранда.

Епископу пришлось сообщить о неудаче Адельбранду. При этом он говорил много слов в утешение и хвалил других женщин, которых можно было завоевать. Лицо у Адельбранда было бледным и мрачным. не проронив ни слова он резко вышел из комнаты, пошёл в конюшню и оседлал коня. Галопом проскакал по подъёмному мосту, нещадно нахлёстывая коня. Всю ночь онбесцельно проездил по городам и весям. Возвращаясь поутру, то ли по воле судьбы, то ли по неосознанному влечению он проехал мимо дома Лонтилии. Впереди по тропке она медленно шла к мессе, золотые волосы её почти касались земли. Адельбранд поскакал за ней, схватил её за волосы и поволок за собой, пока она не скончалась.

Адельбранд вернулся к себе в замок в бешенстве, но действия его были логичны. Он составит завещание. Послал слугу за писарем судьи и сразу же продиктовал завещание.

В первой части его он завещал свой титул и поместье ближайшему родственнику, двоюродному племяннику. Всё его достояние завещалось этому наследнику, за исключением значительной суммы золотом священнику, который пытался помочь ему. Но всё завещание ставилось в зависимость от условия, которое церковь считала неблагочестивым и языческим. Это касалось того, как обойтись с его телом. Адельбранд требовал, чтобы ему отрубили голову, выварили её, а череп бросили в пруд. Это сопровождалось страшным проклятьем тому, кто потревожит череп в месте успокоения его на дне пруда.

Закончив диктовать завещание, Адельбранд отпустил писаря, сказав, что тот потребуется снова через час. Затем он заколол себя в сердце.

Церковь вскоре перестала противиться тому, чтобы исполнить завещание. Судьи всё-таки рассудили, что завещание есть завещание, и что несоблюдение хоть одного слова в нём лишает силы всё. В конце концов, там было очень важное положение в пользу церкви.

***

В начале 50-х годов 18-го века Башня Адельбранда, как крестьяне всё ещё называли элегантный французский дворец времён Кристиана IV, достался барону Бертилу Хедемарку, который переименовал его в «Хедемарк Плезанс». Дворяне и священники приняли новое название, слугам барона пришлось смириться в этим, но простой народ придерживался старого названия.

Барон Хедемарк обожал Францию и всё французское. Летом он скромно жил в Дании, а зимой прожигал жизнь в Париже. Он очень старался подружиться с литераторами, как с мужчинами, так и женщинами, в особенности с ф и л о с о ф а м и, среди которых Дидро, редактор Энциклопедии, маячил для него, как величайший человек века.

Довольно простому и посредственному датчанину было бы трудно добиться близкой дружбы с заносчивым французом. Но Дидро любил изысканную пищу и её изобилие. Его собственного кошелька ему едва хватало на хлеб с сыром, лишь на то, чтобы не голодать. У барона же был роскошный обед и ужин в любое время. Датчанин, может быть, и тяготил его, но во время пышного пира бывают вещи и похуже, чем скука.

Надеясь позабавить Дидро, барон Хедемарк рассказал историю Адельбранда и черепа в пруду. Дидро же это не позабавило. Он был взбешён. Он воевал с предрассудками в любом виде и как раз в это время вёл жёсткий спор с духовенством по поводу исцеления открытых ран и язв святым касанием.

— Вы должны нанять сапёров, обшарить дно и достать череп. Положите его себе на каминную полку, и пусть он будет там до тех пор, пока последний идиот во всём идиотском крестьянском населении не увидит, что здесь ничего нет, кроме костей мертвеца.

— Но ведь прошли сотни лет. Череп, может быть, уже разложился.

— В холодной воде на глубине двухсот футов ничего не разлагается. Достаньте его. Вы уничтожите предрассудок. А долг каждого разумного человека всеми силами бороться с предрассудками.

Для барона это был приказ, который надо выполнять. По возвращении в Данию он нанял в Копенгагене сапёров, чтобы обшарить пруд. Его же собственные слуги сбежали из дворца, как только появились сапёры.

Вскоре они достали череп. Адельбранда? Ведь могли быть и другие. Они ещё раз систематически обшарили пруд, но не нашли ничего, кроме узкого плоского камня, на который была намотана прядь удивительно длинных волос. Оба предмета были обесцвечены илом, но после того, как их отмыли, в волосах показались тусклые отблески золота.

Поздним утром следующего дня управляющий и двое слуг осмелились вернуться во дворец. Они обнаружили барона Хедемарка в своём кабинете сходящим с ума. Он увещевал, умолял череп, стоявший перед ним на каминной полке. Стеная и визжа, он угрожал ему кинжалом. Слуги попятились и подались в город, где обратились в полицию. С ними вернулись четыре здоровяка, которые после некоторой борьбы связали барона и увезли в больницу. Рассудок так и не вернулся к нему, но к счастью, после этого он прожил недолго.

Во владение домом вступил его сын и приказал управляющему бросить череп и обёрнутый волосами камень обратно в пруд. Но управляющий так и не тронул их, так же поступили и остальные слуги. Новому хозяину пришлось с глубоким отвращением сделать это самому.

Там-то череп Адельбранда и волосы покоились в течение века. Где-то в середине девятнадцатого века дворец, всё ещё известный в низшем сословии как Башня Адельбранда, поступил во владение барона Карла Хедемарка. Барон Карл обожал Англию. Он часто ездил туда, иногда задерживаясь там по полгода. Его глубоко интересовала наука, бурно расцветшая тогда при Дарвине, с которым он был знаком, но никак не мог сблизиться. Но зато было много дарвинцев, которые были гораздо менее радикальны, чем сам учёный. Для них Дарвин значительно сократил расстояние между человеком и близкими к нему млекопитающими. Как считалось, человек обладает исключительным даром разума. Но разве осёл не мыслит, когда прячется в густой роще, чтобы его не поймали и не заставили работать? Разве не мыслит лиса, применяя сотню хитроумных путей, чтобы сохранить в тайне свою нору? Верно, человек, единственное из млекопитающих, которое мыслит словами. Но разве человек частенько сначала не мыслит, а слова находит позже?

Дарвин обошёл богословские аспекты своей доктрины. Но только не его ученики. Самые смелые из них считали, что как всадника, так и лошадь в конце концов ждёт смерть. Вечная душа человека? Плод воображения невежественного, страшащегося смерти человека, переработанный духовенством в философию.

Барона Хедемарка раздирали противоречия. Набожным он вовсе не был. Ешё в молодости он отошёл от доктрин, проповедывавшихся пасторами, в частности от учения о потустороннем мире. Изобретение богословов, считал он, предназначено, чтобы подхлестнуть невежество и направить его в религиозную струю. Это был явный абсурд. Чтобы благоволящий бог установил орудие пытки безмерно более жестокое, чем может представить себе самый злобный дикарь? И концепция небес пошатнулась с отменой ада.

Мертвые есть мёртвые, так теперь считал барон. Другие пусть утешаются мыслью о загробной жизни. Барон даже пытаться не будет просвещать их. Что ему было до того, что они населяли мрак демонами, волшебниками и привидениями. Ну и что же, что люди верят в миф о проклятии Адельбранда? Он, тем не менее, хорошо с ними ладил, и они ему верно служили.

Он был заядлым садовником. Однажды, вернувшись из Англии поздней осенью, он обнаружил, что все его сады зачахли от засухи. В Дании дожди идут умеренно и, как правило, равномерно распределяются по временам года. Но в этот год неделя проходила за неделей, а дождя всё не было. Деревья ещё держались, но зерновые на полях пожухли, и трава на пастбищах выгорела. В колодцах замка было достаточно воды, чтобы сохранить отборные кустарники и цветники. Но на многие акры садов воды не хватало.

Но разве мало воды в этом каровом озере? Оно, несомненно, подпитывалось подземными источниками, так как уровень его не опускался даже в засуху. Насос, полдюжины насосов, поднимут достаточно воды, чтобы спасти сады.

Садовник был поражён, когда барон предложил ему поливать сады из озера.— Эта вода отравит все ваши цветы и кустарники. Если поливать огород, то овощами отравятся все, кто будет ими питаться. Нет, я к этому не прикоснусь.

Барон рассвирепел и тут же уволил садовника. Поехал в соседнюю усадьбу, где, как ему было известно, у садовника был толковый помощник, услугами которого можно было временно воспользоваться, как он полагал. Но когда он рассказал суть дела этому садовнику, его заверили, что ни помощник, ни какой-либо другой садовник в Дании не возьмёт воды из Адельбрандова озера.

Этот предрассудок оказался не простой чепухой, а разрушительной силой. Если бы прежний барон Хедемарк в восемнадцатом веке сумел продержать череп на полке достаточно долго и победить суеверие, а затем достойно похоронил бы его, то сады нынешнего барона не страдали бы от засухи.

Как гласило предание, барон Бертил сошёл с ума в ту ночь, когда вынули череп. Он сошёл с ума, это точно. Но было ли это в ту самую ночь, как утверждала молва, а не в какую-либо другую ночь, может быть, недели или месяцы спустя? Молва довольно свободно обходится с временными рамками. И было ли это вызвано потрясением от черепа на каминной полке, всё это его сумасшествие? Люди сходят с ума по разным причинам. Иногда эти причины известны докторам, гораздо чаще они лишь делают вид, что знают.

В одном же барон был твёрдо уверен, в его собственном мозгу не было никаких семян безумия. Верно то, что он родственник по крови несчастному Бертилу, но ведь прошло двести пятьдесят лет с того времени, как они черпали из одного и того же источника крови. Его собственная кровь брала начало из многих других источников, которые могли бы образовать целую речку, если их слить вместе.

Он знал, что может снести любой гнев, и даже смерть, не дрогнув. Если то, во что верили невежды, — правда, и что существуют настоящие привидения, то он готов встретиться с одним из них и смело, как Гамлет, спросить: « Просвети меня, пожалуйста, что за жизнью живешь ты в царстве теней?»

Он решил снова поднять череп Адельбранда. Не так уж трудно достать предмет с твердого дна под слоем двухсот футов воды. Да в любом порту есть судостроители со всеми необходимыми механизмами. Но судостроители суеверны. Тогда он послал в Копенгаген за сапёрами.

Сапёры живо подняли и принесли ему череп и предмет, который озадачил их: узкий плоский камень, весь обмотанный прядью волос. Слуги разбежались, но помощники сапёров отмыли оба предмета от ила.

Барон положил их на свой рабочий стол. — Посмотрите на череп, — сказал он сапёрам. — Он необычайно длинный, высокие надбровные дуги, лоб узкий и покатый. Не хотелось бы встретиться с обладателем такого черепа, особенно на узкой дороге. Но меня удивляет второй предмет. Женские волосы, невероятно длинные. Кажется они были золотистыми. Но предание ничего не гласит об этом.

Он заплатил сапёрам и отпустил их.

Слуги собрались на следующее утро у сельской церкви. Они не смели вернуться назад в замок. Но управляющего осенила счастливая мысль. Они попросят пастора отвести их.

Пастор выслушал их рассказ. Он сказал, что можно спокойно идти назад, бояться нечего. Они настояли, чтобы он отвёл их сам, и он согласился, хотя и неохотно.

Они вошли в большой зал и постучались в дверь баронова кабинета.

— Войдите. — Голос был обычным. Барон поднялся, чтобы пожать руку пастору.

Но пастору вдруг стало плохо, слуги побледнели. Волосы у барона были седые, совсем белые. Накануне же у него не было ни одного седого волоса.

— Надеюсь, у вас крёстный ход по поводу дождя, — сказал барон, стараясь говорить ровным голосом. — Если вскорости не будет дождя, крестьяне потеряют урожай. Не знаю, что можно сделать для них, но нельзя же допустить, чтобы они голодали.

Глаза слуг бегали по комнате. Ни черепа, ни обмотанного камня нигде не было видно. Может быть, их спрятали в ящик или в чулан? Управляющий встретился взглядом с властным взглядом барона. Нет, эти жуткие предметы были в озере, в этом управляющий был уверен. Барон уже бросил их туда.

Мой дядя Джордж Билл был учеником «средней школы», заведения подобного немецкой гимназии, где готовили абитуриентов в университет. Ученики в средней школе были того же возраста, что и в американском младшем колледже, но интеллектуальный уровень в средней школе был гораздо выше. Среди учительского состава было четверо учителей, которых взяли бы докторами наук в любой стране, но только не в Дании. Во всей Дании было только две кафедры философии, и там прочно обосновались ученые, которым ещё не было и пятидесяти.

Джордж Билл был пылким учеником с кристально отзывчивым умом, гордостью всех четырёх учителей, обречённых на то, чтобы прививать подобие культуры посредственным сыновьям невыдающихся отцов. К последнему году своего обучения он сильно увлёкся философией. Хорошо знал Платона и Аристотеля, был знаком с трудами Декарта и Спинозы, Канта и Гегеля, Хьюма и Локка. Он восхищался ими в и некотором роде любил их. Он был неисправимый скептик, скептик по отношению к откровениям религии, философии, науке, тогда ещё в коротеньких штанишках, но смело тянущейся к всезнанию. Он был даже скептиком в отношении скептицизма.

Как это нередко бывает у молодых людей, он много думал о проблемах смерти. Что это такое, конец? У его любимого учителя была неизменная поговорка: «Когда мы научимся понимать жизнь, тогда, возможно, начнём понимать смерть.» Учитель философии говаривал: «Жизнь — это голубое пламя, мерцающее над прудом клеток, которые самовозобновляются до тех пор, пока не погаснет пламя.» Метафора. А Джордж считал метафору изобретением, предназначенным успокоить тщетное стремление человека к истине.

Его очень интересовал фольклор о привидениях. Не то, чтобы он чуточку верил в их существование. Но он считал, что они занимают слишком много места в умах людей, чтобы к ним относиться с таким презрением, с которым их рассматривают учёные. Писал ли кто-либо книги, собирая примеры в разных странах, анализируя общие характеристики известных привидений? Таких книг он найти не смог.

Его собственная коллекция таких случаев была невелика, и всё же можно было сделать кое-какие обобщения. Типичное привидение обладает характером и внешностью человека, жившего ко времени смерти души. Оно обитает в определённой местности, доме или кладбище при церкви. Оно чувствует себя неуютно в царстве теней. Гомеру были известны настоящие истории с привидениями, так как он вложил в уста Ахиллу такие слова о Гадесе: «Лучше жить последним слугой при свете солнца, чем быть царём в Гадесе». Вергилий, Данте и Мильтон даже не упоминают о жизни привидений.

Типичному привидению известно прошлое, настоящее и будущее, но только близкое будущее, поскольку нигде не встречается предсказания отдалённых будущих событий, за исключением поэтического воображения.

Привидение не злонамерено, но может быть мстительным, как например, в случае с успешно скрытым убийством. Оно может предсказать судьбу, но может и предупредить об опасности, которой можно избежать. И любое настоящее привидение всегда говорит правду. Обычные церковные рассуждения о том, что привидения — вымысел, придуманный отцом лжи, упускают из виду тот факт, что привидения не лгут.

Джордж Билл разговаривал с людьми, которые утверждали, что видели привидение — Гьенгангера, лунатика по хитрому датскому выражению. Но в этих историях были явные признаки вымысла. Если бы только ему удалось получить от барона Хедемарка рассказ, или хотя бы намёк, о том, что у него произошло с черепом Адельбранда, случае, который был достаточно ярок, раз уж у барона поседели волосы!

Джордж никогда не встречался с бароном, да и вероятность встречи с ним вообще была ничтожна. Вряд ли мог студент из бедной семьи познакомиться с бароном, кроме, может быть, в качестве слуги.

Джорджу пришла в голову интересная мысль. А почему бы не попробовать поступить к барону секретарём? Джордж навёл справки и выяснил, что у барона не было секретаря. За небольшую плату, а то и вовсе без жалованья можно попробовать наняться к нему.

У Джорджа был покровитель, настоятель Фоенс, духовник из аристократического рода, который устраивал Джорджа в среднюю школу и считал, что было бы скверно, если такой умный мальчик с аристократической фамилией Билл оказался вкрестьянской школе. Джордж попросил настоятеля познакомить его с Байроном Хедемарком. Настоятель согласился, что пост секретаря при бароне может оказаться полезным, ну хотя бы на период летних каникул.

Барон обошёлся с молодым студентом учтиво и поручил ему привести в порядок счета усадьбы. Они были запущены, но Джордж достаточно владел бухгалтерским делом, чтобы справиться с этим. Когда он покончил с ним, ему практически больше нечего было делать, так как барон не вёл переписки и не составлял никаких документов. Но после обеда барон был не прочь порассуждать о философии и религии.

Никаких намёков о случае с Адельбрандом, но Джорджу казалось, что он близок к цели. Он стал рассуждать о некоторых упущениях церковников по тексту библии.

— Возьмём случай с Саулом и волшебницей из Аэндора, — начал однажды Джордж. — Она воскресила Самуила заклинаниями. «Саул, для чего ты тревожишь меня?» И в ответ на вопрос Саула об исходе завтрашней битвы Самуил сказал: «Завтра ты и твои сыновья будете со мной». Так вот церковь утверждает, что Самуил был на небесах. А в библии не говорится, что онсошёл с небес, чтобы поговорить с Саулом, он пришёл снизу, из могилы, в погребальных одеждах. И он напророчил, что Саул с сыновьями будет с ним, но не на небесах, а в некотором тенистом месте, где не любят, чтобы тревожили их сон. В этом месте Саул с сыновьями узнает будущее. А ведь Ионафан должен был знать о том постыдном трюке, которым Соломон сумел убить сына-калеку Ионафана, не нарушая своего обещания Давиду. Вам не кажется, что Ионафан должен был преследовать Соломона? И если да, то разве Соломон не сообщил бы нам об этом?

Барон отвернулся. — Молодые люди бывают иногда слишком умными. Вы пытались вынудить меня словом или фразой, или выражением лица дать вам знать что-либо о якобы бывшем со мной случае. Никому никогда не удастся сделать этого, пока я жив. Именно это и было вашей целью, когда вы просились устроиться у меня. Так как вам это не удалось, вам нет резону оставаться здесь дальше. Управляющий уплатит вам месячное жалованье вперёд. Я же больше не хочу вас видеть.

Следующий барон Хедемарк велел засыпать озеро. Слуги не возражали, они даже охотно возили землю к озёрку.

Череп Адельбранда и волосы Лонтилии теперь покоятся под двухсотфутовым слоем земли и мусора.

ДОЛОРЕС

Молодежь бунтовала. Мальчики-подростки уклонялись от выполнения домашних обязанностей, выдаивали коров кое-как, не кормили лошадей по вечерам, поросята визжали, требуя овощей.

В школе они нахально уклонялись от занятий, уходили на перемену и больше в этот день в школе не появлялись. Они любили собираться на перекрёстках улиц, отпуская шуточки в адрес проходивших мимо девушек и женщин, которые убыстряли шаг, боясь услышать то, что им не полагалось слышать. Поздно вечером, когда «предок» уже храпел, они украдкой выбирались из дома и присоединялись к компании в каком-нибудь полуподвальном кафе-мороженом, где, зная ходы и выходы, можно было достать и пива. И какими мужскими и лихими были разговоры юнцов,которые накалялись до такой степени, что хозяин выставлял их за дверь.

Дело было в середине семидесятых годов девятнадцатого века. Энтузиазм и надежды бурного времени по окончании гражданской войны уступили место всеобщему разочарованию во время депрессии 1873 года, когда не проявлялось тенденции к движению вперёд. Но нельзя приписывать бунт молодёжи толькодепрессии. Депрессии ведь бывали и раньше, но они не приводили к такому потрясению духа у молодёжи.

Директор средней школы считал, что понимает причину такого положения. В так называемых просвещённых районах дисциплина в семье совсем сошла на нет. Матери больше не шлёпают малышей, отцы не прибегают к ремню при воспитании подростков. Школьному учителю уже не позволялось пользоваться прутом или даже тапочком в отношении мальчика, который корчил ему рожу или показывал язык. «Суть дисциплины, — говаривал директор, — это розги. Отложите розгу в сторону и получите то, что сейчас имеем: мальчишки, которые не уважают никого и ничего». У священника было другое объяснение. Оно состояло в ослаблении религии в результате популяризации простых либеральных взглядов. Кто из проповедников осмеливается упоминать об адском огне перед паствой? А что представляет собой религия без адского пламени? Отцы, может, и числятся прихожанами, но разве они ходят в церковь регулярно? Они сидят по домам и играют в покер. Если уж отец отлынивает от церкви ради покера, то что же странного в том, что его сын пропускает занятия, чтобы поиграть в биллиард?

У отставного моряка-капитана была своя объясняющая всё теория. Все беды происходят от пароходов. Ещё со времён Адама взрослеющие мальчики всегда бунтовали против «предка». Но в молодые годы капитана наиболее деятельные из них убегали на море. Мальчики представляли себе жизнь моряка, как сплошное путешествие, иногда продолжительностью года в два, вокруг штормящего мыса Горн, через Тихий океан к зачарованным островам, где какие-то странные люди жили странными обычаями, и где не было никаких законов и правил, когда сходишь на берег. Начинаешь юнгой, но потом становишься умелым моряком, боцманом, капитаном шлюпа в стихии пиратов и тайфунов, возможно даже капитаном большого пакетбота.

Такова была собственная карьера капитана. Если кто-либо возражал, что немного мальчиков может отправиться в море, то капитан утверждал, что их достаточно, чтобы укомплектовать обширный торговый флот. Не всех сорванцов, конечно, можно пристроить. Но в каждой ватаге мальчишек есть вожак, и когда этот заводила уходит на флот, то все остальные ребята со временем остепеняются, кто как может.

Теперь же море утратило свою привлекательность. Пароходы ходят по морю напролом, независимо от погоды. Нет уже героической борьбы с парусом на главной мачте в шквал, нет томительных дней ожидания в экваториальной штилевой полосе, нет романтики островов в океане, ничего, кроме жаркой работы по погрузке мешков с копрой. Никакого продвижения по службе, всё, на что может надеяться в жизни парнишка, так это работа кочегара, подручного, и — что гораздо более вероятно — матроса на палубе, постоянно занятого очисткой палубы от туч пепла или же вечным перекладыванием и сортировкой ящиков и мешков в трюме, которые надо подготовить к следующему порту захода.

Море ушло, и в этом-то вся беда.

Генри Сайру (Хэнку в своей ватаге) было восемнадцать лет, он учился в последнем классе неполной средней школы в Ньюарке. Он был старшим сыном трудолюбивого и процветающего огородника, специализировавшегося на продаже овощей. С тех пор, как он научился отличать одно растение от другого, его главным занятием была прополка сорняков. Если бы их можно было выполоть раз и навсегда, то тогда было бы чувство удовлетворения. Но после следующего дождя новая поросль сорняков давала свои наглые побеги. Отец и брат Джон, на два года моложе его, обожали выпалывать сорняки. Для Джона длинный ряд моркови или свеклы, должным образом прореженный и совершенно без сорняков, был прекраснее «Оды соловью» Китса, которую он выучил наизусть ещё в начальной школе. А Генри терпеть не мог сорняки и их хозяев, морковь и свеклу. Он уважал Джона за его страсть к выпалыванию сорняков до тех пор, пока сам оставался Генри. Но теперь, когда стал Хэнком, он стал презирать Джона.

В те времена в начальных школах ещё не было принято давать домашних заданий. Во время весеннего полугодия Генри занимался прополкой два часа поутру до школы и примерно столько же времени после школы. Когда школа закрывалась на летние каникулы, г-н Сайр со своими двумя сыновьями устраивал просто оргию по прополке. К концу лета сорняки больше уж не могли навредить овощам, но г-н Сайр с Джоном расправлялись с ними так же безжалостно, чтобы они не сеяли свои семена на землю на будущий год. И Генри приходилось тянуться за ними.

Средняя школа стала для него благословенной отдушиной. Там надо было выполнять умеренный объём домашних заданий. Генри растрогал учителей до глубины души, выпрашивая дополнительные задания. Никакой прополки до каникул, и Генри добился, чтобы учителя дали ему задание на лето.

Но на третий год Генри, теперь уже Хэнк, ввязался в компанию ребят, которые ненавидели учёбу так же страстно, как он раньше ненавидел сорняки. Иногда они уходили с уроков, чтобы подзаработать на случайных шабашках, деньги затем тратились на полуазартные игры в бильярдной. На экзаменах они подсаживались к мальчикам, которые не входили в их шайку, и бессовестно списывали. При этом им удавалось получать лишь оценки не выше тройки.

В семье ужаснулись, когда получили табель Генри. Джон не поверил своим глазам. Здесь была какая-то ошибка. Им попал чей-то чужой табель. Но отец лишь покачал головой. — Нет, Джон, я не раз слыхал о том, что ученики собираются в шайки и прогуливают уроки. Мне один приятель говорил, что несколько раз видел Генри в худшей из шаек в школе. Я поговорю с ним.

— Генри, — сказал он. — Твой табель наводит меня на мысль, что тебе не подходит жизнь образованного человека. Ты хорошо было начал, но на этом вроде бы всё и кончилось. Ну ладно, подождём табель за второе полугодие. Если он будет похож на этот, то тебе придётся бросить весь этот вздор со средней школой, закатать рукава и приняться за работу.

Генри знал, что табель за второе полугодие будет ещё хуже. Учителя знали о том, какой размах приняло списывание, и создали целый штат инспекторов, которые должны были поймать любого, кто списывает. И Генри просто не мог наверстать во втором полугодии то, что пропустил в первом.

Полный провал маячил перед ним и всей его шайкой. Остальные члены шайки со злорадством предвкушали — или по крайней мере делали вид — тот кризис, который им предстоит дома. У Генри же на душе не было ликования. Он не сможет посмотреть в глаза своим домочадцам. Они поймут, что он опозорил их, да так ведь оно и есть. Он опозорил себя. Он мог бы работать на огороде ничуть не хуже остальных, но позора пережить не мог.

Ему ничего не оставалось, как уйти из дому. Он поедет на запад. У него было немного денег, которые ему удалось получить на разных работах, убегая с уроков. Этого будет достаточно на билет до Питтсбурга, города далеко на западе, судя по познаниям, почерпнутым из курса географии в начальной школе.

Однажды утром он надел свой лучший костюм, набил карманы носовыми платками и ушёл из дому как будто бы в школу. Он не мог взять чемодана, это выдало бы его. Попрощался с матерью, а отец с братом в это время работали на огороде.

Генри впервые путешествовал по железной дороге. На местном поезде ему придётся провести остаток дня и всю ночь, чтобы добраться до Питтсбурга. В светлое время суток Генри с удовольствием рассматривал пробегавшие мимо поля и леса. Ведь он и сам убегал. Но ночью было не так уж приятно. Ему не хватало привычной кровати и перины. Он иногда засыпал сидя на несколько минут, но грохот колёс останавливающегося поезда и снова стук при троганьи с места будил его, и он чувствовал себя несчастным. В такие минуты совесть набрасывается на человека как огромная хищная птица с чёрными крыльями. Каким же дураком он был, когда связался с этой дурацкой компанией! Опозорился. Потерял дом, милый, добрый дом, несмотря на сорняки.

Да кончится ли когда-нибудь эта ночь? Она, наконец, прошла словно вечность. Питтсбург! Семь часов утра. Когда Генри спускался по ступеням вокзала на мрачную и негостеприимную улицу, он чувствовал себя разбитым и несчастным.

Очень хотелось есть, ведь ужинать не пришлось. Впереди была вывеска «Ресторан Миллера». Сколько будет стоить отбивная? У него осталось только пятьдесят центов. Он протиснулся во вращающиеся двери и уселся на табуретку перед длинным столом. Засиженное мухами меню сулило ему отбивную с жареной картошкой, булочку и кофе за двадцать пять центов — половину его капитала.

Хорошенькая молодая девушка, на его взгляд лет восемнадцати, приняла у него заказ. Она смело с любопытством посмотрела на него.

— Ты здесь впервые, только что с поезда?

— Да. Из Ньюарка. Ищу себе место.

Девушка медленно оглядела его с головы до ног.

— Нам вообще-то здесь нужен один работник, разносчик. Ты, может, и подойдёшь. Сходи через дорогу, постригись и побрейся. Они сделают это за четвертак, если скажешь, что тебя послала Мод. Я вижу у тебя есть четвертак. Наверное, последний.

Генри кивнул.

— Ну если ты получишь эту работу, — не говори «место» — то получишь бесплатный харч и три доллара в неделю. На это можно будет снять комнату, и ещё кое-что останется. Ну тогда беги. Приведи себя в порядок и приходи сразу назад. Босс придёт с минуты на минуту.

Босс оказался плотным, свободным в манерах человеком средних лет.

— Босс, — сказала Мод — У меня находка, новый разносчик, мы ведь искали разносчика. У него нет никакого опыта, но парнишка вроде бы шустрый.

Босс приветливо улыбнулся Генри. — Что ж, если Мод говорит, что подойдёшь, то это меня устраивает. Научи его, Мод, всем премудростям дела и прибей его, если не усвоит. Как тебя зовут, паренёк?

— Генри Сайр.

— Между нами Хэнк. У нас нет времени на полные имена. Будешь получать три доллара по субботам в четыре часа, когда мы закрываемся на выходной. Мод, сбегай принеси Хэнку фартук. Скоро здесь начнётся столпотворение.

И действительно вскоре собралась толпа, большинство рабочие в комбинезонах и синих рубахах, и все очень торопились. Мод порхала вокруг как птичка, Генри торопился изо всех сил, но на него всё равно покрикивали, как на ленивца. Иногда он проливал кофе в блюдце, и на него страшно орали. Мод тут же подбегала и успокаивала клиента добрым словом.

Во второй половине дня Мод сказала: «Давай-ка сбегаем и присмотрим тебе комнату. Больше двух-трёх посетителей теперь не будет, за ними присмотрит повар. В доме у меня по соседству есть свободная комната. Это удобно. Мы работаем до десяти тридцати, а по улицам в это время девушкам ходить небезопасно. Ты сможешь провожать меня домой. Ты, вроде, крепыш, думаю, с двумя-тремя пьяницами справишься».

Грудь у Генри вздулась.

Мод поспешила с ним по широкой улице, свернула в боковую и после полудюжины кварталов свернула в булыжный переулок, оказавшийся тупиковым, по сторонам которого стояли высокие мрачные дома. Мод позвонила. Дверь открыла бледная старая женщина.

— Вот человек ищет комнату. У вас есть свободная, давайте посмотрим.

Старуха провела их по крутой лестнице затем по длинному коридору в комнату, тусклое окно которой выходило на замусоренный проход. Таких узких комнат Генри ещё не видывал, в ней была узенькая кровать, а матрас на ощупь был как доска. Там был также узкий кухонный стол, стул и умывальник с кувшином.

— Два доллара с полтиной в неделю, — промямлила старуха.

— Нет, — сказала Мод. — Вы давали объявление на два.

— Но за первую неделю ему придётся уплатить вперёд.

— Вот ещё! Он будет платить по субботам, когда получит получку. И заметьте, умывальник с трещиной. Дайте ему другой.

— Другого нет.

— Нет есть. Возьми у другого постояльца. И полотенце совсем изношено. Им можно только вытирать окна. Да, надо протереть окно и дать ему хорошее полотенце.

Старуха пожевала губами, но ничего не сказала.

— Ну хорошо. Он берёт эту комнату. Дайте ему ключ. Он придёт сюда около одиннадцати.

Вечером Генри сопроводил Мод до дверей и, спотыкаясь, поднялся по лестнице в свою узенькую комнатку. Что за каморка! Да в Ньюарке за три доллара в месяц можно было снять гораздо лучшую комнату. Но ведь это же запад.

И всё-таки он был весьма взволнован. У него есть работа и своя собственная комната, и всё это в первый же день.

На следующий вечер он опять провожал Мод до дверей, и на следующий тоже. Когда они остановились у её двери, она небрежно бросила: «Каждый, кто провожает меня три раза, пытается меня поцеловать. И я даю ему пощёчину.»

Генри никогда в жизни и не пытался целовать девочек, разве что исключая детские игры. Очевидно, надо было попробовать. Он неуклюже коснулся губ Мод. Она намяла ему уши, но зато смачно поцеловала его сама.

Домой он шёл как во сне. Вот она, любовь, которую они втайне так смело обсуждали и по незнанию осуждали. Шайка, фу!

Дело было в субботу вечером. Это была уже третья суббота у Генри, и он чувствовал себя почти настоящим питтсбуржцем.

Он получил зарплату ещё утром и во время обеда попросил Мод присмотреть за делом некоторое время, он хотел бы сходить и заплатить за жильё. Неуклюжий предлог, так как Мод знала, что платить надо только вечером. Но она не подала виду и не без причины.

Накануне вечером по пути домой она рассказывала о чудесном водевиле, который шёл в городе. Ей страсть как хотелось посмотреть его, но билет стоил пятьдесят центов, и она не могла себе этого позволить. Всего пятьдесят центов, два билета на доллар, а у Генри как раз оставался доллар после уплаты за комнату. Не пойдёт ли она с ним на спектакль в следующую субботу?

— О мой милый мальчик! — воскликнула она и дважды поцеловала его.

Жизнь была прекрасна.

В тот субботний вечер посетителей почти не было. Ещё час, и Генри будет свободен. Он посмотрел на стрелки часов. Они еле двигались. И вдруг на ступеньках перед дверью закусочной раздался деревянный стук, стук, стук. Вошёл человек, мужчина с одной нормальной ногой и отполированной дубовой деревяшкой вместо другой. На нём был льняной полосатый пиджак и поношенные твидовые штаны, одна штанина была отрезана у колена. У него было загорелое лицо, и голубые глаза постоянно промаргивали.

— Просто чашечку кофе, — сказал он и задержал взгляд на Генри. — Ты похож на студента, — сказал он. — Ты святодуховец?

— Что это такое?

— Вот там на холме находится колледж, колледж Святого духа. Его студентов в городе называют святодуховцами. Они подрабатывают в этой забегаловке. Один из них работает с утра, другой — в обед, а третий — вечером. Их здесь кормят, вот и вся зарплата. Сейчас каникулы, и все святодуховцы разъехались по домам. Боссу приходится нанимать разносчика на полную ставку на эти три месяца. Бедняга, ему так жалко расставаться с деньгами.

— Но он не говорил, что эта работа только на три месяца. И Мод тоже не говорила.

— Конечно, и не скажут. Ведь как заполучить работника, который крутился бы здесь как волчок, если будет знать, что работа временная. Это, наверное, Мод подцепила тебя. Она умница, и у неё большой опыт.

— Ну да. Ей всего лишь восемнадцать лет.

— Это она тебе так сказала?

— Ну, не совсем. Но она спрашивала меня, когда мне исполнится восемнадцать. Я сказал, что в декабре. А она сказала, что у неё день рожденья в октябре, так что она старше меня.

Клиент рассмеялся.

— Да, она сказала правду. Только она не сказала, сколько ей будет. А я тебе скажу вот что. Лет пять назад в этой забегаловке была заварушка. Человека пырнули ножом. Мод вызывали в суд в качестве свидетеля. Ей пришлось сообщить свой возраст под присягой. Она сказала, больше двадцати одного года. Ты знаешь ведь, для суда этого достаточно. Но мы-то с тобой знаем, что если женщина утверждает, что ей больше двадцати одного, то ей по крайней мере двадцать пять.

«Не верю я этому», — сказал сам себе Генри. Но если вы говорите себе, что этого не может быть, то это действительно так, хоть вам и противно в этом признаться. Его Мод, ей тридцать лет, может быть даже больше!

Безжалостный клиент нарушил молчанье. — Полагаю, босс платит тебе три доллара в неделю. И наверное, Мод подыскала тебе комнату, за которую ты платишь два доллара в неделю старой карге. И ты наверняка тратишь третий доллар на билеты для себя и Мод. Так ведь всегда поступают разносчики, которых принимают на лето.

Генри покраснел. Билеты у него в кармане кажется уже прожгли дыру в рубашке. Кто же он такой, что знает всё?

Клиент как будто прочитал мысли Генри.

— Ты задаёшь себе вопрос: «Кто же, черт возьми, это такой, кто знает так много неприятных вещей, которые нельзя слушать без отвращения?» Я — Джейк, старина Джейк, для краткости. Джейкоб Бурбах, голландец из Пеннсильвании. Я родился в этом городе, и меня выбросили на улицу, когда я ещё ничего не помнил. Наверное, у меня были родители, но кто они такие, и что с ними стало, я не знаю. Когда я был в твоём возрасте, я работал за кормёжку и угол, так же как и ты. На работах без будущего, как у тебя. Я бросил эти глупости и занялся настоящим делом. Я стал кочевником.

— Кочевником? Да вы совсем на них не похожи.

— Вы на востоке не знаете, что такое кочевник. Вы нас путаете с бродягами. Но мы не бродяги. Мы не чураемся работы, и мы нужны стране.

Послезавтра я уезжаю в Айову на уборку урожая. Вы на востоке представляете себе пшеничное поле как небольшие клочки пашни, которые фермер убирает серпом и косой, а жена с детишками вяжет снопы. В Айове же пшеничное поле может занимать тридцать, сорок или даже сто акров. Фермер косит его машиной, и нужна команда в шесть человек, чтобы успеть вязать снопы и укладывать их в стога. Где ему набрать такую бригаду? Среди кочевников.

Или же железнодорожная компания собирается проложить дорогу по незаселённым районам на западе. Какой нормальный рабочий захочет поехать в прерию и месяцами жить в вагончике в отрыве от общества, где поблизости нет даже фермеров или скотоводов? Железнодорожной компании приходится полагаться на армию кочевников.

Мы пожарная команда в жизни страны. Мы никому не нужны, когда чрезвычайные обстоятельства проходят. И тогда мы живём за счёт страны. На востоке нас зовут нищими. Но мы не такие. Мы просто просим выдать нам пищу. Мы имеем на это право.

Но ведь трудно содержать целую армию кочевников. Они ездят по всей стране, кто-то находит хороший участок земли для усадьбы, кто-то находит какое-либо дельце, приходящее в упадок, потому что хозяин становится старым, некоторые находят работу с хорошим заработком — а не просто стол и кров.

Так вот, послезавтра я еду в Айову, где начинается уборка пшеницы. Я проработаю там дней десять-двенадцать, пока не закончится уборка. Затем поеду в Миннесоту, где уборка начинается позже, а после этого в дальние края Ред-Ривер, может быть даже в Канаду. Поедешь со мной? Я гарантирую, что через полтора месяца у тебя в кармане будет долларов шестьдесят-семьдесят.

— Да как же я? У меня ведь нет ни доллара за душой, а как я заплачу за проезд на поезде?

— Мы не покупаем билетов. Ездим бесплатно на крышах товарных вагонов. Не очень-то быстро, но времени у нас хватает.

— А железная дорога разрешает это?

— Конечно. Не будет кочевников — не будет уборки пшеницы.

Не будет пшеницы — нечего будет перевозить. Не будет перевозок — нет дивидендов, нет дивидендов — нечем платить.

— Но ведь мне надо уведомить босса.

— То есть Мод. На прощанье Мод ни с кем не целуется.

Генри поморщился.

— А комната. Я же не могу бросить её просто так. И надо забрать вещи.

— У тебя всего-то там зубная щётка да расчёска. Пусть они останутся для Мод. Она всё равно их заполучит.

— Мод?

— Ну да. Она ведь владелица дома, где ты снимал комнату.

И дома, в котором живёт сама. И к тому же она наполовину хозяйка закусочной.

— Да как же, она говорила, что не может себе позволить купить билеты на спектакль.

— Она умная девушка. Зачем платить наличными, когда можно вполне отделаться поцелуями.

Это оказался самый страшный удар. Какого же дурака свалял он перед ней!

— Я поеду с вами, если возьмёте.

— Отлично! Долой фартук, бери свою шляпу. Ночевать будем в моём логове. Завтра запасёмся едой. А послезавтра, в десять тридцать вечера отходит наш поезд. И кстати, нас будет трое. Мой старый друг Блэки подойдёт завтра вечером. Когда ездишь таким образом, лучше ездить втроём.

Логово находилось в огромном сарае в переулке рядом с главной улицей. Старина Джейк провёл Генри вверх по истёртым ступенькам в большое помещение, забитое связками сена. В конце прохода между вязанками была приставная лестница, круто поднимавшаяся к квадратному отверстию в чердаке. Пользуясь двумя руками и одной ногой, Джейк взобрался по лестнице с проворством белки. Генри последовал за ним, осторожно ощупывая перекладины.

Там была большая комната с окном, опутанным паутиной и очень пыльным, выходящим во двор, дальний угол которого был завален поломанными старыми тележками. Крыша была черепичная, наклонная, высотой футов пятнадцать с одной стороны и футов пять — с другой. В центре комнаты была печка, заржавевшая железная труба которой торчала сквозь черепицы.

Генри с изумлением посмотрел на неё.

— Да разве можно топить в этом сарае, где внизу столько сена?

— Нет. Я плачу пять долларов в год за эту комнату. Время от времени инспектор просовывает свой длинный нос через люк у лестницы. Я умащиваю его за доллар. В целом получается около десяти долларов в год. Но это тебе не такая комнатуха, как у Мод за два доллара в неделю. Видишь три койки, там, где крыша опускается совсем низко. Это ящики, набитые сеном, покрытые хорошей толстой попоной. Я сам подбирал сено, мягкая отава тимофеевки. Не то что та миленькая мягкая досочка, за которую ты платил Мод два доллара в неделю.

Мод, Мод. Да оставит ли он её в покое? Может переменить разговор.

— Вы говорили Блэки. Кто он такой?

— Ну, Блэки — это соль земли. Он тебе понравится. Его зовут Синсир, но я видел, как по-старинному это пишется Сент-Сир. Из французских канадцев, наверное. Это экономнейший человек, ты таких не видел. Он скорее будет есть ость, чем заплатит пять центов за буханку хлеба.

Видишь ли, у Блэки есть молоденькая дочь, Долорес, чудная девочка лет пятнадцати-шестнадцати. Матери у неё нет, её воспитывает одна добрейшая женщина, вдова, у которой большая ферма неподалёку от Фестории в штате Огайо. Её мать не захотела выходить замуж и, когда родилась Долорес, она бросила её на Блэки, а сама уехала к своим родным в Новую Англию. Блэки отнёс девочку к этой добрейшей даме и попросил её не дать девочке умереть. Он обещал посылать ей пятьдесят долларов в год. Она ему ответила, что посылать ничего не надо, она и так позаботится о Долорес. Но Блэки всегда посылал ей эти пятьдесят долларов. А теперь Долорес уже выросла и становится девушкой. Блэки хочет собрать ей пятьсот долларов. Он считает, что если у неё будут собственные пятьсот долларов, то может быть, молодые люди не будут так уж обращать внимание на то, что она подкидыш. Сейчас у него есть уже больше двухсот долларов, и мы получим за уборку урожая долларов шестьдесят-семьдесят. Через пару лет он надеется набрать пять сотен.

— Не понимаю, — сказал Генри. — Блэки хотел жениться на её матери, а та не захотела. И оставила ему ребёнка.

— Ты не будешь удивляться, когда познакомишься с Блэки. Ради него женщина может потерять голову. Она родом из старой пуританской семьи. У них считается позором сочетаться браком с канадцами французского происхождения. Блэки очень религиозен, но считает, что все религии одинаково хороши. Старые же пуритане уверены, что такие мысли ещё хуже, чем безбожничество. Добрая дама говорит, что если бы нам были известны все обстоятельства, то мы не стали бы винить ни Блэки, ни мать. А то, что говорит эта дама, меня устраивает. Блэки сейчас неважно себя чувствует, и я беспокоюсь за него. Я присматриваю за ним, как могу, но нельзя сделать всего, когда у тебя нет ноги. Так что видишь, я очень рад, что с нами едет такой шустрый паренёк, как ты, у которого крепкие ноги.

Генри это понравилось. Он до сих пор как-то всё чувствовал себя никчёмным, а это очень неприятное чувство для такого молодого человека.

— А эта девочка, — спросил он. — Что думает она об отце? Он ведь кочевник. Как она к этому относится?

— Долорес не знает, что Блэки её отец. Он ужасно огорчился бы, если бы она об этом узнала. Но каждый год мы с Блэки ходим на эту ферму и делаем вид, что просим милостыню. Добрая дама приглашает нас на кухню перекусить и велит Долорес обслуживать нас. Она такая миленькая, красивая девочка. Я всё считаю её маленькой девочкой, а она сейчас уже девушка, ей, наверное, лет пятнадцать или шестнадцать.

— А эта добрая дама, кто она?

— Её зовут Катерин Периу. Но Блэки всегда зовёт её доброй дамой, ну и я тоже. Она с мужем — выходцы из старых французских родов, которые приехали сюда во времена французской революции. У них были деньжата, и они купили ферму. После смерти мужа она стала хозяйничать сама и превратила её в одену из лучших ферм в Огайо. Мать Долорес работала у неё служанкой, но добрая дама всегда говорила, что та — её компаньонка. Блэки появился у них как кочевник, помогать во время сенокоса и уборки урожая. Ну вот тут-то всё и началось. Добрая дама говорит, что никто ни в чём не виноват. Она хотела было дать Блэки постоянную работу, но он посчитал, что тогда Долорес может всё узнать.

На рассвете Джейк стащил Генри с его удобного ложа.

— Надо вставать, если хотим набрать продовольствия. А до деревни идти далеко. В городе ничего не получишь. Нет, не одевай свой трактирный костюм. Вот тебе тут прекрасная одежда.

Комбинезон, когда-то темно-синий, а теперь сильно полинявший и ставший голубым, а на коленях были синие заплатки. Курточка или «блуза», тоже когда-то синего и бежевого цвета, а теперь равномерно ни то, ни сё, на локтях заплатки из коричневой материи. Тяжёлые рабочие ботинки, немного великоватые, и помятая фетровая шляпа.

— А что будет с моим костюмом?

— Я суну его в мой ящик, где не бывает моли. Он тебе не понадобится до тех пор, пока мы не вернёмся.

— Когда?

— Не знаю. Но мы должны вернуться, чтобы Блэки один раз в год глянул на Долорес.

У Джейка уже был готов приличный завтрак. Они быстро умяли его и отправились по почти нескончаемой улице, которая в конце концов превратилась в грунтовую дорогу. Вскоре унылые пустые участки уступили место фермам. Джейк останавливался у каждой из них и профессионально осматривал дом. У четвёртых ворот он свернул и повёл Генри к чёрному ходу. Энергично постучал. Какая-то женщина с сердитым лицом открыла дверь.

— Хозяюшка, — произнёс Джейк слабым голосом, пожалейте двух бедняг, у которых уже два дня во рту маковой росинки не было.

Женщина осмотрела их с головы до ног, её гнев постепенно угасал.

— Вы уж не серчайте на моего приятеля за то, что у него слишком много ног. Он ещё новичок. Вскоре ему придётся ездить под пассажирскими вагонами. Чуть задремлет — и тут же останется без ноги. Железная дорога его вылечит и выдаст ему такую же прекрасную деревяшку, как и у меня. И тогда милостыню будет собирать легко.

— Старый негодяй. Да если бы у меня и было одно гнилое яйцо, я тебе его не дала бы. А ты, молодой негодяй. Не стыдно тебе шляться и попрошайничать, когда ты такой сильный и можешь работать? Да ты просто дитя, а связался с этим старым болваном. У тебя ведь ещё молоко на губах не обсохло.

Генри покраснел. К тому же две крупных слезы скатились у него по щекам. Он смахнул их, но появились новые.

Женщина сменила тон.

— Мальчик, у меня был сын, которому сейчас было бы столько лет, сколько и тебе. Я дам тебе что-нибудь поесть.

Она ушла в дом и вернулась с большим пакетом из оберточной бумаги, который она сунула Генри в руки, и снова ушла, захлопнув за собой дверь.

Когда они отошли настолько, что дом скрылся из виду, Джейк и Генри уселись и осмотрели добычу.

— Надо же. Три-четыре фунта варёной ветчины. И целый каравай хлеба. Да тут жратвы достаточно, чтобы всем троим добраться до Индианаполиса. Вот что наделали твои глаза на мокром месте, Хэнк. Если тебе удастся так же действовать и дальше, то мы в этой поездке будем жить на большой.

Генри кисло воспринял такую похвалу. С первых же шагов в своей кочевой жизни он оказался просто сосунком. Нет, кочевничество не для него. Он вернётся назад с Джейком, возьмёт свой костюм и отправится на поиски работы.

Но эта решимость улетучилась, когда они вернулись в своё логово, где выяснилось, что Блэки уже вернулся.

Блэки пожал Генри руку и внимательно посмотрел на него. Генри не мог оторвать глаз от лица Блэки. Он никогда не видал такого лица. Оно походило на фотографию лица в художественном журнале, голову, которую недавно нашли при раскопках в Смирне. Возможно какого-то древнехристианского раба, как предполагали в журнале. На лице было выражение бесконечной тоски, но душа была всё-таки умиротворена. Вот такое выражение лица было у Блэки.

Нет, он не сможет уйти от Блэки.

На следующий день они поделили еду и скинули с плеч солдатские фляги. — В жаркий день на крыше вагона очень хочется пить, — говорил Джейк. Когда они переехали реку на пароме, был уже вечер. Они пошли в товарное депо, где было темно и путано, кругом сновали паровозы и бесцельно гудели, там и здесь перемещались фонари, со всех сторон доносились крики. Но Джейк знал дорогу.

— А вот наш вагон, — сказал он, остановившись перед маячившей впереди тёмной массой. — Вот наша королевская лестница. — На углу вагона торчали металлические скобы. — Ну, пошёл вверх. Мы с Блэки следом.

Крыша вагона возвышалась посредине и полого опускалась по краям. Джейк и Генри уселись верхом на гребне, а Блэки уверенно сел на склоне.

— Вот здесь мы себе спокойненько посиживаем и размышляем о человечестве, — сказал Джейк. — Сиденье будет нам также и постелью. Мы проведём ночь, глядя вверх на славные звёзды.

— Я обязательно соскользну, когда вагон дёрнется, если усну, — сказал Генри.

Нет, не соскользнёшь. — Джейк вынул из кармана толстую бечёвку. Вот тебе, обвяжи себе грудь одним концом. А вторым обвяжусь я. Если начнёшь сползать, разбудишь меня и я вытащу тебя. Если сползать буду я, то меня подтянешь ты. Давай ложиться.

— А как же Блэки?

— А он уже крепко спит. Он уверен, что Бог не допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось, пока он не соберёт пятьсот долларов для Долорес.

Вскоре Джейк уснул. Генри очень устал, но спать на крыше вагона было невозможно. Иногда он засыпал, пока поезд пережидал на запасных путях пассажирский поезд, который проносился мимо с таким рёвом, что мог разбудить и мёртвого. Паровоз товарняка трогался с таким рывком, от которого, казалось, он должен был разлететься на куски.

Утром стало получше. Джейк был счастлив, как жаворонок, а у Блэки было выражение глубочайшего удовлетворения. Они жевали ветчину с хлебом и запивали их водой из фляжки. Но вскоре стало нестерпимо жарко. Образовались тяжёлые облака, которые вскоре покрыли всё небо. Солнце проглядывало сквозь них зловещим жёлтым цветом.

Поезд снова стоял на запасном пути. Проводник высунул голову над краем крыши вагона.

— Эй вы, сливки общества! Начинается гроза, может быть с градом. Залезайте-ка лучше в вагон.

Все трое с трудом спустились вниз и влезли в вагон. Он представлял собой просто ящик, освещённый висевшим под потолком фонарём. При его свете Генри рассмотрел фигуры дюжины бродяг.

— Вот вам ящики, на которых вы, негодяи, можете сидеть, — такими сердечными словами встретили их присутствовавшие.

Тусклый свет и зловещий вид бродяг — это было ещё небольшое зло. Главное же зло было в невыносимой вони. В этом вагоне раньше перевозили удобрения россыпью. Отец Генри покупал его тоннами длясвоегоогорода.Самымвонючим компонентом в смешанном удобрении было гуано, помёт морских птиц с островов у побережья Южной Америки. Для человеческого носа нет ничего вонючее на свете. Даже закоренелые бродяги задыхались от него.

— Послушайте, ребята, нет ли у кого-нибудь табачку? Надо покурить, а то задохнёмся от этой вони.

Нашлись кисеты с табаком и трубки, сделанные из кукурузных стеблей. И впервые в жизни Генри с удовольствием вдохнул табачный дым.

Один из бродяг затянул песню об одном ужасном убийстве.

Насколько Генри понял из повествования, когда-то был один проводник по прозвищу Долговязый Том, который подкарауливал бродяг на крышах вагонов и сталкивал их, когда поезд шёл быстро. Они ломали себе ноги и шеи. Один из бродяг спрятал под курткой бейсбольную биту, притворился спящим и, когда Долговязый Том подкрался к нему, вскочил и размозжил ему голову. Тело соскользнуло по мозгам и свалилось с вагона. Все бродяги подхватили припев:

Пусть звенят адские колокола,

Хоронят Долговязого Тома.

Генри показалось, что прошла вечность, прежде чем поезд снова остановился на запасном пути. Проводник открыл дверь.

— Гроза кончилась. Господа могут снова занять свои роскошные места на крыше.

Ну кто бы мог себе представить, что сидеть верхом на скользкой крыше вагона представится блаженством? Да, это было блаженство после вонючей чёрной дыры вагона из-под удобрений. Свежий прохладный воздух, благоухающий от мокрых полей и лугов, был невыразимо приятен.

Генри сидел лицом к Джейку, Блэки — позади Джейка, вид у него был исключительно безмятежен.

— Джейк, эта ужасная песня. Что это, выдуманная история?

— Нет, всё так и было, кроме того, что тело скользнуло на мозгах. Долговязому Тому раскроили череп, и он просто свалился с поезда. Долговязый Том считал своим долгом искоренять бродяг. Если на крыше было три-четыре человека, он их не трогал. Но если там был только один, он обязательно спихивал его. Я ведь говорил тебе, что в такие поездки лучше всего отправляться втроём. Я всегда так и делал, когда Долговязый Том был поблизости.

— Ты знал его?

— Конечно. Так вот, он скинул одного бродягу, когда поезд шёл по высокой эстакаде. Насмерть. Бродяги собрали в следующем городе свой собственный суд, признали Тома виновным в убийстве и подобрали палача. Всё остальное изложено в песне. Долговязого Тома не могли найти несколько дней. Он упал в заросли ядовитого плюща на большую кучу камней. Коллегия следователей так и не смогла решить, было ли это убийство или несчастный случай. Долговязый Том попивал и мог свалиться сам. Череп у него был расколот, но ведь это могло произойти и от удара о камни. Сыщики железной дороги прекрасно знали, как это случилось, но начальство не стало докапываться до сути. Долговязый Том был для него помехой со своей навязчивой идеей искоренить бродяг, которые были нужны железной дороге для уборки урожая. Оно его предупреждало, но у того уничтожение бродяг было единственной радостью в жизни.

— Ну а сейчас таких поблизости нет?

— Да нет, пожалуй. Но ведь ничего нельзя сказать наверняка. Если можно безнаказанно убивать людей, то всегда подвернется кто-нибудь, кто не устоит перед соблазном. Видишь ли, мы не вне закона, но всё-таки в какой-то степени за его рамками. Скажем, один бродяга убьёт другого. Убийцу могут даже и не преследовать. Следствие стоит графству денег, и в графстве начинают думать, а что нам с того, будет ли одним бродягой больше или меньше?

Генри содрогнулся. Он вышел из чтущего законы мира. Если преступники иногда и скрывались, то это было не потому, что полиции и судам было всё равно. А здесь же он очутился в мире, где закон отворачивался, если что-нибудь случалось.

Это был также мир жутких лишений. Спать надо было на жёсткой крыше вагона. Если бы гроза началась во время движения поезда, они так и не попали бы в тот ужасный вагон из под удобрений. Им пришлось бы так и оставаться под дождём или градом.

Нет, такой мир не для него. И он решил, что, когда они приедут в Индианаполис, он убежит.

Но как только он решился на это, паровоз сильно дёрнул и разбудил Блэки, который проснулся и повернул к Генри лицо с такой улыбкой, которая показалась тому божественной.

Нет, он не сможет бросить Блэки. Он бросил отца и мать без особых угрызений совести. Покинул преданного ему брата Джона. Но этот бродяга из французских канадцев, с которым он и знаком-то всего пару дней, и с которым он не обменялся и десятком слов — он никак не мог его покинуть.

— Ты совсем спишь, Хэнк, ты ведь почти не спал ночью. Тебе надо освежиться. Мы приедем на место вечером. Положи локти на колени, а подбородок на руки. Уснёшь за милую душу. А я присмотрю, чтобы ты не свалился.

Через несколько минут Генри уснул. Если голова у него иногда и покачивалась, это не нарушало его сна.

Когда он проснулся, поезд сбавлял ход.

— Въезжаем на товарный двор, — сказал Джейк.

Они спустились с крыши вагона. Джейк отправился на расспросы о товарных поездах, направляющихся в сторону реки Миссисипи. Один из них отправляется в восемь утра. Он сделает остановку в Уотсвиле, одних из ворот на пшеничные поля. Подхватив Генри и Блэки, Джейк повёл их по улице. Пройдя несколько кварталов, они наткнулись на открытую конюшню, в которой никого не было. Они поднялись по лестнице на сеновал, устроили себе по гнезду, где и заснули сном младенца.

Из Уотсвиля в Уотстаун ходил паром. Оба города сильно конкурировали, каждый надеялся стать центром этого участка реки. В Уотсвиле утверждали, что город должен располагаться на восточном берегу реки. Возьмите, к примеру, Нью-Йорк. В Уотстауне приводили в пример Филадельфию, расположенную на западном берегу. Оба городишка были в зачаточном состоянии с лавками и конюшнями, и с каркасными домами, разбросанными по небольшим участкам, выкроенным среди зарослей лопушника и гигантского подсолнечника.

Когда наши три друга сошли с парома, они увидели фермерский фургон, вокруг которого слонялось несколько человек. Один из них пошёл к ним навстречу.

— Вы, ребята, приехали на уборку?

— Да.

— У меня есть три человека, а мне нужно шесть. Вот этот молодой человек, он умеет вязать?

— Конечно. Опыта у него, правда, маловато. Но он вырос в семье огородника и работать умеет. Шустрый парень, через пару дней он будет у вас лучшим вязальщком.

— Могет быть. Но я плачу хорошо, два доллара в день. Вряд ли я смогу платить столько новичку.

— Ну ладно. Не нравится — не берите. Вон там ещё два фургона подъезжают по дороге.

Фермер оглянулся и посмотрел на фургоны.

— Ну хорошо, залезайте в повозку. Старуха, наверное, уже приготовила ужин.

Дорога поднялась на пригорок. С его вершины Генри увидел море созревающей пшеницы различных оттенков, бежевой и светло-коричневой, перемежающейся изредка островками тёмно-зелёной кукурузы и лугами более светлых оттенков. На востоке поле в пять акров уже считалось приличным, а в десять — впечатляющим. Здесь же, если, проезжая мимо, присмотреться к столбам на углах заборов, то среднее поле пшеницы представлялось акров в пятьдесят-шестьдесят.

Что давало возможность устраивать обширные поля пшеницы — так это по существу характер почвы прерии, свободной от камней и пней и лёгкой в обработке. Но ничего бы из этой лёгкой почвы не вышло, если бы не произошло революционного прорыва в фермерской технике.

Зерновые косили серпом с незапамятных времён. Усовершенствование появилось в виде рамы, устройства, калечащего людей, косы с мелкими зубчиками, торчащего вверх стержня на соединении лезвия и косовища, поддерживающего три длинных изогнутых деревянных рычага, расположенных параллельно лезвию. Режущим ходом стебли пшеницы укладывались на рычаги и затем высыпались ровненькими пучками, которые было легко собирать, чтобы увязывать в снопы.

За десять-двенадцать дней, со времени созревания пшеницы до времени, когда она начнёт осыпаться, то есть рассыпать зёрна на землю, — человек с косилкой может скосить пшеницу на десяти акрах. Тот, кто предпочитал не изнашиваться к пятидесяти годам, удовлетворялся пятью акрами.

Скошенную пшеницу нужно увязывать в снопы, но это не проблема. В старой фермерской общине у хозяина было достаточно детей, чтобы увязать всю скошенную пшеницу. Или можно было нанять работника. В таких общинах находилось много свободных молодых людей.

В семидесятых годах уборка косилкой и небольшие поля, к которым она была приспособлена, преобладали в большей части востока и юга. А в степных штатах в ходу был агрегат под названием самоходные грабли. Он состоял из длинного режущего полотна, установленного на платформе, и вращающейся лопасти, которая прижимала стебли к этому своеобразному серпу. Когда срезанные стебли, падающие на платформу, накапливались в достаточном количестве, стальные грабли, управляемые соответствующим числом оборотов колеса, выскакивали из корпуса машины, сгребали стебли в кучу и сбрасывали их позади агрегата охапками, удобными для вязания снопов. С таким агрегатом фермер мог скосить десять акров пшеницы за день — безжалостно долгий день. Чтобы поспевать за ним, требовалось пять человек, чтобы вязать снопы, а шестой нужен был для того, чтобы составлять их в костры, то есть устанавливать их вертикально группами для просушки.

У фермера с обширными полями вязка снопов была узким местом. Он мог распахать пятьдесят акров и даже больше осенью, мог засеять и пробороновать это поле за десять дней, мог даже скосить всё поле за десять дней, но ему нужно было шесть помощников для вязания и складывания снопов в костры. А на месте не было избытка в рабочей силе, которую можно было бы привлечь для этого. Любой работник, хорошо работавший на ферме на востоке, мог проехать немного дальше на запад и обзавестись собственной усадьбой.

Вот здесь-то армия бродяг или как Джейк называл её «пожарная команда экономической системы» начинала играть свою роль. А бродяги со всего востока стекались в пшеничные края.

Бродяга мог поработать в одном районе в течение сезона и, заработав себе достаточно денег для своего образа жизни, уволиться. А мог и следовать за урожаем на север, от северного Техаса по всей индейской территории до Канзаса, до канадской границы или даже дальше. Их было достаточно для тех фермеров, которые рисковали, засевая поля, которые они никак не могли убрать без помощи бродяг.

На рассвете Блэки, Джейк и Генри плотно позавтракали жареной картошкой со свининой и выпили по нескольку чашек кофе. Фермеры знают, что не стоит экономить на еде, и кормят своих работников хорошо. После завтрака все шестеро отправились в поле, где фермер гонял свою машину уже больше часа. Пять рядов уже были полностью готовы к вязанью. Джейк и Блэки показали Генри, как надо вязать сноп.

Чтобы его связать, берут два пучка стеблей из аккуратной кучки, оставленной самоходными граблями, и скручивают колосьями в ложный узел, который подворачивают, когда подымают охапку. Затем пучки туго затягивают, скручивают ость, подтыкают скрученные концы под жгут, который образует эти пучки. Если всё сделано правильно, то получается сноп, который не рассыпается при встряске и затем при копнении.

Всё это звучит и выглядит просто, но это не так. Блэки и Джейк просто показали Генри, как это делается, и он прекрасно всё понял. Но когда он скрутил ость и начал подтыкать пучок под жгут, второй конец пучка распустился, и ему пришлось начинать всё сначала. Блэки и Джейк успевали сделать по двадцать снопов, пока Генри возился с одним. Но они возвращались и «брали его на буксир», вязали ему снопы, чтобы он поспевал вместе со всеми, и чтобы фермер, проезжая на машине мимо них, не видел, что он отстаёт.

Постепенно Генри стал осваивать премудрости вязания. «На буксир» его теперь брали реже и не так долго. К полудню Генри уже не отставал и даже начал вырываться вперёд.

— Эй, паренёк! — окликнул его один из бродяг. — Ты что, работаешь на пари?

Генри помедлил, пока бригада не нагнала его.

— Разве никто из нас не может работать быстрее? — спросил бродяга. — Мы могли бы делать три акра вместо двух. Но разве фермер заплатит нам лишнего? Ни за что в жизни. Мы выполняем двухдолларовую работу за два доллара. Ты лучше не высовывайся.

На следующее утро Генри не мог встать со своей набитой сеном постели. Все суставы у него, казалось, занемели, и всё тело превратилось в одну сплошную болячку. Крылья ушей у него поджарились как бы до корочки. Шея тоже пылала бы, если бы Блэки не повязал ему красный платок.

— Пора вставать, Генри, — Джейк схватил его за руку и поставил на ноги. — Сейчас сполоснёмся у колонки, и станет легче. — Блэки качал, Джейк сунул голову под струю холодной воды, резко потряс ею и зафырчал как морж. Он схватил Генри за голову и сунул её под кран. Вода тому показалась ледяной, Генри задрожал. От этого ломота вроде бы стала проходить, но усилилась боль. Но это уже было терпимо.

То утро было очень тёплым, и вскоре день стал нестерпимо жарким. Бригада шла ровно, но вдруг Блэки упал на стерню, и глаза у него закатились.

— Генри, беги к колонке и принеси ведро холодной воды.

Генри побежал. У себя в школе он был чемпионом по бегу на короткие дистанции. А у его тренера была установка: мускулы не немеют. Они начинают болеть, а вы стараетесь их ублажить. Проявите силу воли, вы всё же остаётесь таким же гибким, когда думаете, что всё занемело. Генри сбегал на колонку и вернулся назад с водой, как ему казалось, за рекордное время.

Джейк вылил воду на голову Блэки, и та оживила его. Блэки поднял руки, затем голову и сел. Он был очень бледен и дышал неровно.

— Всё в порядке, — прошептал он. Джейк помог ему встать на ноги. Некоторое время тот нетвёрдо стоял на ногах, затем нагнулся и стал вязать сноп. Работал он медленно, и Генри с Джейком помогали ему. Вскоре он вошёл в норму и вязал как обычно, а на лице у него блуждала смущённая улыбка.

За ужином Блэки ел очень мало. Он извинился и встал из-за стола. Ему очень хотелось спать. После ужина Генри попросил Джейка посидеть с ним немного на лавочке под вязом. — Джейк, Блэки этого не выдержит, — сказал он. — Ещё немного и солнце его доконает. Надо заставить его полежать в постели дня два— три. Мы с тобой могли бы давать ему половину своей зарплаты.

— Он не возьмёт. Он должен заработать эти пять сотен для Долорес сам. Это в некотором роде покаяние, а когда французский канадец впадает в покаяние, его ничто не удержит. Так бывает каждый год. Как только он попадает на поле с урожаем, он ломается. Но через день-другой он привыкает и вполне справляется с работой.

— Покаяние! Да разве он совершил что-нибудь ужасное?

— Нет. Но он считает, что да. Я тебе расскажу, как это было. Добрая дама мне всё рассказала. Та девушка, мать Долорес, была хорошей женщиной, но очень несчастной. Ты когда-нибудь видел родимые пятна? Так вот у неё было родимое пятно в целую половину лица. Её мать считала это божьей карой за какое-то своё прегрешение. Она терпеть не могла бедную девочку. Ей удалось устроить сына в колледж, а другую дочь в женскую семинарию, но она не стала тратить ни цента на образование девочки с таким родимым пятном. В конце концов девушка убежала из дому и устроилась горничной в одной из гостиниц Нью-Йорка. Вот там-то наша добрая дама встретилась с ней и привезла её к себе на ферму. Блэки работал там на уборке и косовице, а когда увидел девушку — влюбился. Возможно, это было из жалости к ней. Никто до сих пор не любил её, и на некоторое время она просто потеряла голову от счастья. Но у неё была чахотка, и она знала, что долго не проживёт. Блэки хотел жениться на ней с первого же дня, как только её увидел. Он был бродягой, и ему нравилась такая жизнь, но он был готов остепениться и устроить с ней жизнь по-другому. Добрая дама была готова предоставить ему постоянную работу на ферме и изо всех сил старалась убедить девушку выйти замуж за Блэки. Но та не захотела. Добрая дама говорит, это было потому, что она знала, что конец её близок, и считала, что должна поехать домой и умереть там. Странно как-то? Люди готовы жить где угодно, но умирать хотят дома. Возьми, например, меня. Мне всё равно, где я сейчас живу. Но я знаю, когда подойдёт время, я захочу уехать в Питтсбург и умереть там. Не такой уж это был добрый дом для меня. Я даже не знаю, родился ли я там или меня просто там бросили. Но когда я был ещё пострелом, я добывал себе пропитание на улице.

Иногда я попрошайничал и получал кусок хлеба. Но большей частью я питался с помоек.

Чаще всего я ночевал на ямских дворах. Но когда было очень холодно, я забирался в конуру какой-нибудь большой собаки. Собаки ужасно тёплые, а большие собаки обычно мягко обходятся с маленькими детьми, если только те сами их не боятся.

Вот чем был Питтсбург для меня. Но умирать мне нужно будет там.

Так вот, бедной женщине надо было ехать домой умирать, и она не могла появиться там с мужем из французских канадцев. Её родня считала французских канадцев ниже несчастных язычников. Она не могла уехать до рождения Долорес, но как только стала на ноги, уехала домой. Через пару месяцев она умерла.

Генри задумался. — Не вижу, за что Блэки надо совершать покаяние, — сказал он.

— Я тоже. Но он стал думать, что, если бы он сменил имя и веру, то она, может быть, и вышла за него замуж, и тогда на Долорес не было бы печати незаконнорождённого ребёнка. На следующий день Блэки совсем пришёл в себя. Он не только успевал за бригадой, но ещё не раз помогал одному члену её, который «маялся животом» и не поспевал за всеми. На четвёртый день они закончили это поле. Генри надеялся было отдохнуть несколько дней, но соседний фермер уже «договорился» с бригадой и ждал их со своей подводой, когда они вернулись с поля.

— Получайте зарплату, ребята, и лезьте сюда. Ужинать будем у меня.

Их хозяин вышел из дома с небольшим мешочком. С явной неохотой он развязал верёвочку и отсчитал каждому по восемь серебряных долларов.

Когда они отъехали, их новый хозяин, который вроде бы был весёлым малым, заметил: «Если бы меня не было там, он расцеловал бы на прощанье каждый доллар».

Новый хозяин кормил их лучше и предоставил им лучше постель на сеновале. Его жена-молодуха сказала, что неверно будет помещать такого старого человека, как Блэки, и такого калеку, как Джейка, на сеновале. Им дали свободную комнату в доме. Это смутило их обоих. Разве можно бродягам влезать в прекрасную постель с чистыми белыми простынями? Они улеглись на полу, но тщательно разворошили постели поутру, прежде чем идти на завтрак.

Им понравился этот фермер. Он не проверял, достаточно ли быстро они работают, когда проезжал мимо них на косилке. В результате они работали быстрее и догнали его, когда работа закончилась в субботу вечером.

За ужином хозяин просительно сказал: «Ребята, видите, какая пшеница, совсем перезрела. У меня белый канзасский сорт, поспевающий немного раньше, чем миннесотский, который растёт вокруг. Пойдёт дождь, и я потеряю весь остаток урожая. Я не люблю работать по воскресеньям, ещё больше не люблю просить работать других в выходной. Но, видите, какие дела. Не останетесь ли вы на завтра? Я заплачу вам по три доллара за день работы.

Вся бригада согласно кивнула, и Генри пришлось поступить так же, хотя день отдыха ему был нужен гораздо больше, чем три доллара. Впереди их ждала трудная неделя. Их уже завербовали. Работы там было на пять дней. Когда они покончили и с этим нарядом, уборка урожая в этом районе практически закончилась. Насколько хватал взгляд окрест, поля, усыпанные навозом, были заставлены копнами, за исключением отдельных ферм, где три или четыре уборочных машины в сопровождении стольких же бригад вязальщиков отчаянно пытались бороться с природой. Бригада Генри скоро будет готова к уборке урожая в Миннесоте, где пшеница поспевает позднее. Но когда Джейк, Генри и Блэки слезли с крыши вагона, выяснилось, что только один из троих остальных членов бригады готов был ехать на ферму с ними.

— А что будет с остальными мужиками? — спросил Генри.

— О, — протянул Джейк, — они бросили это дело. — У нас всех теперь по двадцать пять долларов в кармане, и эти ребята считают, что этих денег достаточно, чтобы продолжать кочевать. Но ты посмотри-ка на эти составы. Видишь, там ещё много других бродяг.

Генри стало не по себе. Он уже прижился в этой компании, с какими людьми придётся работать теперь? Его беспокоили также двадцать пять серебряных долларов, бренчавших в кармане.

Под вечер какой-то фермер подобрал троих приятелей и ещё трёх других бродяг. В доме у фермера уже был готов ужин и шесть постелей в деревянном сарае.

— А что делать с серебром? — спросил Генри. — Ведь не таскать же его с собой в карманах?

— Оставим его в своих куртках в сарае.

Но мы же не знаем остальных ребят. А вдруг один из них притворится больным в поле, вернётся сюда, заберёт все деньги и улизнёт на ближайшем поезде?

Бродяги не воруют у бродяг. Они вообще не воруют. Они ведь не воры.

Но все говорят, что воры. А разве в нашей старой бригаде не рассказывали о том, как воруют початки кукурузы, когда она поспевает?

Это не воровство. Пища полагается каждому голодному, так же как жаждущему положена вода. Пищу не воруют, её просто берут.

Ну а как же тогда быть с теми, кто её производит?

Они имеют право на хорошую зарплату. И те люди, которые занимаются этим, получают её. Но никто не должен наживаться на продовольствии. Если бы этого не было, то продовольствие было бы настолько дешёвым, что бродяги смогли бы покупать его.

И всё-таки я попрошу фермера положить моё серебро в сейф.

В сейф! Да у фермеров не бывает сейфов. Вспомни-ка, Генри, того фермера, который пустил нас с Блэки ночевать к себе в дом. На комоде там стояла большая тарелка, в которой были обручальные кольца мужа и жены, двое золотых часов, ожерелье, пара браслетов и несколько пятидолларовых золотых монет. Видишь ли, фермер, знает бродяг. А потом возьми Блэки. У него в кармане куртки больше двухсот долларов банкнотами. А он просто вешает свою куртку на гвоздик там, где приходится ночевать. Он тоже знает бродяг, даже незнакомых. Деньги вернее сохранить среди бродяг, чем у банкиров, которых ты вроде бы знаешь.

Во время уборки урожая в Миннесоте для Генри не было ничего нового. То же самое мерное движение бригады вязальщиков в соответствии со скоростью косилки. Та же пища, которой всегда было вдоволь. Как только заканчивалась работа на одной ферме, вас «сговаривали» на другую к вечеру с тем, чтобы рано утром быть уже в поле. Та же плата серебряными долларами. Когда истекли десять дней уборки, Генри пришлось таскать в кармане сорок пять серебряных долларов. Он никогда не думал, что деньги что-нибудь весят. Теперь же на нём был груз что-то около трёх фунтов.

— А почему фермеры не платят нам бумажными деньгами?

— Потому что сейчас в обращении много фальшивых денег.

Бродяги не хотят брать банкноты, да и фермеры не очень-то их жалуют.

— А разве не бывает фальшивых серебряных долларов?

Да, но редко. Все знают, как звенит серебро, и фальшивомонетчику приходится вкладывать в монету почти столько же серебра, как и на монетном дворе. Это обходится почти в пятьдесят центов. И для фальшивомонетчика такая прибыль слишком мала.

— Ну уж во всяком случае все эти вот доллары настоящие.

— Да, но ты не смотришь на них, когда получаешь. Ну-ка высыпь пригоршню их вот сюда на одеяло. А-а! Посмотри-ка на эту вот монету. Видишь вот это тёмное пятнышко возле ободка? Это не доллар, это сувенир.

— Сувенир?

Да, воспоминание о Миннесоте. Когда-то это был хороший доллар, но индейцы сверлят в них дырочки и вешают их на шею своим скво. А когда наступают трудные времена, они закупоривают дырку и пускают монету в обращение. Люди берут их, не замечая заделанной дырки, как это случилось и с тобой. Он, может быть, обойдёт десяток рук. Но рано или поздно кто-нибудь его обнаружит, может быть в банке, и тогда его изымают. Испорченный доллар стоит ровно столько, сколько стоит имеющееся в нем серебро. Тебе повезёт, если в банке тебе дадут за него центов сорок.

Тогда выходит, что кто-то из фермеров надул меня. А с виду они все были честными.

Да уж. Вообще-то они честные, как и все остальные люди, ну процентов на девяносто. Кто-то ведь всучил этот доллар фермеру. И ему приходится его куда-то девать. Почему бы и не бродяге? Фермеры считают, что мы спускаем большую часть своих денег в трактирах, и так оно часто и бывает. Ну а если надуют трактирщика, разве кто-нибудь заплачет? Давай посмотрим, нет ли у тебя ещё сувениров? Нет, ты легко отделался, несмотря на то, что ты небрежно обращаешься с деньгами, когда получаешь их. Однако, не выбрасывай этот сувенир. Когда-нибудь он тебе пригодится.

Они отправились в край Ред-Ривер на крыше товарного вагона. Группы бродяг на других вагонах были меньше тех, что Генри видел в Айове и южной Миннесоте. Поток бродяг на уборку урожая ослабевал. Их стремление поддерживалось лишь обещанием фермеров с Ред-Ривер увеличить зарплату до трёх долларов в день.

Как только поезд добрался до края Ред-Ривер, он остановился на запасном пути. Перед путешественниками открылся захватывающий дух вид пшеничных полей, простирающихся до горизонта по равнине и пологим холмам, желтеющим под августовским солнцем. Жара была сильной, но не удручающей. Лицо у Блэки сияло. — Дар божий. При таких пшеничных полях никто из рода человеческого не должен голодать.

Однако, некоторые голодают.

— Потому что мы медлим при прочтении воли господней. Наступит время, когда каждый человек будет сыт. Блэки был так уверен в этом, что Генри охватило благоговение, когда он смотрел на это поле пшеницы.

А что это там за такой огромный агрегат на этом поле, который поднял столько пыли? — спросил он.

Это молотилка, — сказал Джейк. — В хорошую погоду пшеница здесь настолько сухая, что её можно молотить сразу же после косовицы. Фермеры доставляют её сразу же на рынок. Видишь ли, пшеница здесь «Северная твёрдая Nо 1» обладает особыми качествами. Мельникам она нужна для смешивания с более мягкими сортами с юга для выработки муки, из которой получается очень ходовой хлеб. В это время года старые запасы твёрдой пшеницы уже иссякли. Мельники покупают зерно нового урожая, сушат его на элеваторах, и не успеешь оглянуться, как уже ешь хлеб нового урожая с Ред-Ривер.

Когда поезд подошёл к станции, его уже, как обычно, поджидала целая армия повозок. Генри, Блэки и Джейка вместе с тремя другими бродягами взял один фермер и отвёз к себе в дом, стоявший посреди огромного пшеничного поля. Полдюжины мужчин усердно разравнивали площадку и забивали колья, чтобы установить молотилку.

Генри проснулся утром под шум молотилок, которые работали с рассвета. Их в поле было две. Ещё раньше фермер нанял ещё одну бригаду вязальщиков, кроме команды Генри. Вместо ворошильщиков у него было ещё четыре бродяги, которые находились на возах с вилами и поднимали снопы с земли. Когда они двинулись в поле, их окликнули с молотилки, где работал хозяин. Он подошёл к ним. — Мне нужен человек разрезать жгуты. Вот ты, паренёк, ты вроде бы шустёр. Оставайся со мной.

«Он что, имеет в виду меня? — подумал Генри. — Да, очевидно так».

— Я никогда не резал жгутов, — сказал он.

— Ну, тут ученичество ни к чему. Всего-то делов, что разрезать жгуты по мере того, как подавальщик кладёт их на стол. И не задумывайся, иначе порежешь мне руку, когда я потянусь за рассыпанным снопом. Иначе я сброшу тебя в бункер. Работа показалась Генри не из приятных. Он поднялся по ступенькам молотилки на площадку со столом перед ним, рядом был ещё один большой стол перед бункером с огромной косилкой и барабаном, утыканным грозными зубьями. Их уже ждала целая копна. Конная косилка, тронулась, барабан начал вращаться с низким рокотом. Хозяин подал Генри острый нож мясника.

— Ну, не отрежь мне пальцы.

Подавальщик положил сноп на стол Генри. Тот разрезал жгут и подтолкнул распущенный сноп хозяину, который подхватил его и стал подавать в бункер. На столе у Генри уже был другой сноп. Он разрезал жгут и отпихнул сноп; новый сноп на столе, ещё один, и ещё, до тех пор, пока у Генри не затуманилось в голове, и он стал опасаться, что может порезать руку хозяину, который автоматически протягивал её за снопом. Генри полагал, что можно будет передохнуть, когда кончится воз со снопами, но другой воз уже был наготове. Так продолжалось всё утро, и к обеду Генри почувствовал усталость. Пыль и сечка набились ему под одежду, и тело нестерпимо зудело.

— Не нравится мне эта работа, — сказал Генри , когда встретился с Джейком за обедом. — Нельзя ли мне вернуться на вязку с тобой и Блэки?

— К сожалению, нельзя. Тебе не нравится работа, зато ты нравишься работе. Из того, как хозяин на тебя цыкает, можно понять, что он тобой доволен. Хороший резчик жгутов очень ценится. Если он недостаточно ловок, снопы накапливаются, и в барабан материал поступает недостаточно быстро. И ещё, — ты заметил, Генри, — бродяги никогда не ворчат. Они делают то, что приходится, и если это оказывается слишком тяжело, то они увольняются в конце рабочего дня. Ворчанье — это городская привычка, а не сельская.

Генри так и не сумел полюбить эту работу, но он нравился работе, и она не отпускала его до окончания жатвы. Двенадцать дней пыльной каторги, но теперь у него было тридцать шесть серебряных долларов в дополнение к сорока пяти, которые он привёз из южной Миннесоты, или, пожалуй, сорок четыре и один сувенир.

— Пора нам лететь на юг с птицами, — сказал Джейк. — Можно было бы поехать в Канаду, но, думаю, с нас довольно. У нас с собой слишком много серебра. Поедем в город и обменяем его на золото.

— Золото? А почему не банкноты? Ведь в банке нам не дадут фальшивых.

— Бумажные деньги годятся Блэки. Он их не потратит. Но таким экономам, как мы с тобой, нужно золото. Если у тебя будет двадцатидолларовая бумажка, тебе ничего не стоит разменять её, чтобы купить в общем-то ненужную вещь. А золотую монету с орлом не хочется менять. Это всё равно, что торговать золотыми часами. Мы обменяем это серебро в банке на три монеты с двуглавым орлом и одну с одноглавым. И тогда у меня останется одиннадцать серебряных долларов, а у тебя — десять плюс сувенир. Этого вполне достаточно, чтобы перезимовать в Техасе.

А зачем нам копить деньги? Почему бы нам не отдать каждому по пятьдесят долларов Блэки? У него уже больше трёхсот, ты говоришь. Тогда у него было бы уже почти пятьсот долларов для Долорес.

Он не возьмёт. Он должен заработать их сам. Но он знает, что, если с ним что-нибудь случится, то я постараюсь добавить недостающее. И это его успокаивает.

— Рассчитывайте и на меня в этом.

— Да, я тоже задумывался, а что, если что-то произойдёт и со мной? Мне стало спокойней, когда ты присоединился к нам. Я могу на тебя положиться.

Товарный поезд дошёл до Миннеаполиса почти так же быстро, как и пассажирский. Он был нагружен свежеобмолоченной пшеницей, которая начала бы преть, если её не доставить быстро на элеватор. Джейк разыскал товарняк, несколько вагонов которого должны были попасть в Омаху. Все трое и взобрались на крышу одного из них.

— Никак не пойму, почему проводник разрешает нам садиться, — сказал Генри. — Когда мы отправлялись на уборку урожая, железная дорога позволяла нам это, так как мы собирались работать и создавать грузы для перевозок. Но теперь-то мы не едем на какую-либо из работ, которые могли бы быть полезными для железной дороги.

Ты думаешь, кому-либо в краю Ред-Ривер понравилось бы, если бы мы там остались после уборки? Да на в коем случае. Они полагаются на железную дорогу, что та нас вывезет оттуда, и ей приходится это делать. А ты думаешь, что какому-либо участку дорожной полиции хочется, чтобы железная дорога свалила на них взвод бродяг? Железной дороге тогда не обобраться хлопот, и кому это надо? И вся система работает так, чтобы протолкнуть нас дальше. Нам давали возможность свободно проехать на север на крышах товарных вагонов, потому что мы были нужны. Теперь же нам дают бесплатно прокатиться, потому что мы не нужны.

***

Поезд медленно вползал в центральную Айову. Он остановился на запасном пути, нигде вокруг не было никаких поселений. Проводник появился на углу крыши вагона.

Эй, ребятки, вот вам возможность поживиться кукурузой. Поезд будет стоять шесть часов.

Ура! — воскликнул Джейк. — Мы проехали мимо стольких полей кукурузы за последние пятьдесят миль, что у меня даже слюнки потекли.

Они спустились на землю и направились к кукурузному полю,расположенному в четверти мили от дороги. Поле было огорожено простой проволокой. Джейк пролез через загородку и вскоре вернулся назад с дюжиной початков.

— Видишь вон там впереди лесок? Насобираем сушняка, соорудим костёр и поджарим эту кукурузу. Валежника было много, и вскоре у Джейка запылал костёр. Он подождал, пока прогорят ветки, запихал початки в золу и нагрёб сверху горячего пепла.

— У тебя так много кукурузы, Джейк. Мы ведь не съедим это всё.

— Это полевая кукуруза, а не сладкий сорт. Она съедобна и в горячем и в холодном виде. Здесь двенадцать початков. По два каждому из нас в горячем виде, по два — в холодном, на ужин.

— А что, если появится фермер и поймает нас, пока мы тут её жарим?

— Мы предложим заплатить ему за неё два цента. Это гораздо больше того, что она стоит.

— Два цента?

— Да. Когда эта кукуруза созреет, то в бушель её войдёт сто двадцать початков. Бушель кукурузы стоит пятнадцать центов. Наши двенадцать початков обойдутся фермеру в полтора цента. Но, конечно же, надо сделать вычет на обработку и перевозку на рынок. Если бы нам не надо было ехать в Техас, то я бы остался здесь и поел бы кукурузы вдоволь. Кукуруза бывает ранняя, средняя и поздняя. Можно было бы есть кукурузу утром, днём и вечером в течение полутора месяцев. Одно только плохо при этом. У нас набралось бы столько энергии, что мы просто рвались бы к тяжёлой работе. А для бродяжничества это не годится.

Наконец они приехали в Техас. От Сан-Антонио им удалось проехать значительную часть пути в направлении к мексиканскому заливу на рабочем поезде. Там строилась новая ветка железной дороги, но она обрывалась где-то милях в тридцати пяти от порта Лерида, а хижина Джейка была в миле от порта.

Перед ними расстилалась дорога, и она казалась бесконечно длинной, бегущей по песчаной равнине, кое-где поросшей деревьями, иногда возникали огромные купы кактусов футов по десять высотой, а то и больше. Было жарко, и путешественники были не прочь отдохнуть в тени деревьев. Но у саксаула практически нет тени. Все листочки их перистых листьев свисают как у всех чувствительных растений, поворачиваясь ребром к солнцу. Лучи солнца проходят сквозь ветви саксаула, лишь немного теряя от этого.

Они подошли к участку обработанной земли, повсюду были разбросаны убогие халупы. Земля была очень бедной. Всё ещё оставшиеся стебли кукурузы были больше похожи на высокую траву, чем на величественные стебли царицы полей в Айове. Какая-то группа худощавых фермеров коротала время, сидя на перекладинах ворот.

— Доброе утро, — поздоровался Джейк.

— Доброе, — человек хмуро посмотрел на проезжего. — Не видали, тут негры не проходили?

— Нет.

— Мы ищем негров, чтобы выкопать картошку.

Генри глянул на полосу земли с засохшей и разлагающейся ботвой. Картофель следовало выкопать ещё месяц назад.

Вчера тут проходил один негр, я предложил ему пару монет, чтобы выкопать картошку. Он мог бы её выкопать за полдня. — «Нет, спасибо», — ответил он. — Ужасно наглый.

— Полагаю, вам следовало рассердиться и выкопать её самим, — сказал Генри.

— Нет, это работа для негров.

Они поковыляли дальше. Дорога стала подниматься на более высокий уровень.

— Дальше земля будет лучше, может быть даже плантация, — сказал Джейк. — Видишь ли, большая часть почвы в этих краях представляет собой песчаную равнину, но есть участки хорошей глины, разбросанные там и сям. Там, где земля хорошая, ею владеют господа, а где уж совсем плохая, там попадаются негры.

Когда они поднялись на взгорок, они увидели неподалёку большой дом с двухэтажным порталом в роще из старых дубов, поросших мхом. Вокруг были обширные поля, засеянные хлопком и кукурузой.

— Давайте попробуем попросить поесть, — сказал Джейк.— Только здесь это делается по-другому. Надо обращаться не к хозяйке дома, а идти к поварихе-негритянке. Она очень добродушна, но не имеет права дать вам чего-либо. Затем спрашиваешь хозяина. И если к нему правильно подъехать, то он бывает ужасно либерален.

Повариха оказалась очень добросердечной. — Хозяин сегодня в превосходном настроении. Он получил письмо от дочери с востока. У неё родился ребёнок, прекрасный мальчик. Пойду скажу, что вы здесь.

— Она разговаривает совсем не по-негритянски.

— Да, негры прекрасные лингвисты и могут разговаривать очень чисто, если захотят. Но бедняки-белые не любят, когда негры говорят хорошо по-английски. Если бы они послушали эту кухарку, им захотелось бы убить её.

— Доброе утро, господа, — сказал хозяин. Это был высокий мужчина с бородой под Роберта Е. Ли. У него было такое же возвышенное чело, как и у Ли и такой же проницательный взгляд. А в речи его слышался городской выговор из старой Виргинии. — Чем могу быть полезен?

— Вот нас здесь трое кочевников, сэр. Мы работали на уборке урожая, чуть до Канады не дошли. Сейчас держим путь на зимние квартиры неподалёку от порта Лерида. У нас есть сухари и сыр, но в такую жаркую погоду не хочется есть всухомятку. Мы подумали было, может скажете кухарке, чтоб дала нам по кусочку мяса или тёплого хлеба, или ещё чего-либо.

— Говорят, на уборке хлеба хорошо платят. Но, наверное, деньги быстро уходят.

— Да нет, сэр. У нас есть кое-какие деньги. Но нам не хочется их расходовать. — Он вынул из кармана три золотые монеты.

— Да вы предпочитаете золото.

— Да, сэр. Так не хочется разменивать золотую монету. Как только разменяешь её, так её уж и нет. Мы предпочитаем просить поесть.

Хозяин засмеялся. — Может быть и получите. Но до порта Лерида далеко, а дорога — всё рыхлый песок. Думаю, что... эта вторая твоя нога будет глубоко увязать.

— У меня есть старый ботинок, который я привязываю к ноге по дороге. В него набивается песок и гравий. Я думаю себе, как хорошо, что у меня в этом ботинке неживая нога.

Хозяин снова засмеялся. — По этой дороге есть кое-какое движение. Если вам попадётся белый бедняк, лучше сойдите с дороги и не смотрите на него. Он вас ненавидит. Но если попадется негр, то он подвезёт вас до тех пор, пока вам по пути, и даже немного дальше. Он вам сделает одолжение, и вы всё испортите, если предложите ему деньги. Видите ли, негр по своей природе джентльмен. Он очень тонко чувствует, и мы иногда обижаем его, даже не подозревая об этом. Генри изумился. Южанин говорит такое?

— А что вы намерены делать на своей зимней квартире? Играть в карты?

— Нет, сэр, — ответил Блэки. — Мы будем читать.

— И что же вы будете читать?

— Поэму, большую поэму в четырёх томах. Она называется «Кольцо и книга». Её написал один англичанин, Роберт Браунинг.

— Вы читаете такую книгу? И что же вы в ней нашли?

— Её мне читает Блэки, — сказал Джейк. — Когда я пробую читать её сам, то ничего не понимаю. Но когда Блэки читает её вслух, то выходит, как будто этот прекрасный человек разговаривает с нами.

— Г-н Блэки, а что вам больше всего нравится в этой книге?

— Трудно сказать. Мне нравится всё, даже «Пол-Рима» и «Другие пол-Рима». Там показано, насколько не правы могут быть люди, и всё же уверены в том, что они правы. Пожалуй, больше всего мне нравится «Папа Римский». Мне кажется, что каждому судье следует перечитывать «Папу Римского» хотя бы раз в год. Тогда у нас было бы больше правосудия.

— Согласен. А что вы думаете о священнике? Он ведь любил Помпилию, не так ли? А разве можно священнику любить женщину? Может ли священник любить Бога и женщину одновременно?

— Если любовь его чиста. Любовь мужчины и женщины может быть нечистой, но таковой может быть и его любовь к богу.

— Нечистой любовь к богу? Что же это такое?

— Если человек любит бога не ради него самого, а чтобы получить что-нибудь от него.

— Ну, а допустим, что он хочет попасть в рай?

— Чистая любовь к богу, это тогда, когда вы любите Бога даже тогда, когда он посылает вас в ад.

— Да, г-н Блэки, хотелось бы мне послушать, как вы читаете эту книгу. Но скажите, как вам удалось купить такую дорогую книгу? Я заплатил по гинее за каждый том.

— Мне её подарила одна добрая дама.

— И стоит такое чтение недорого, — вставил Джейк. — Блэки читает её мне вот уже четыре зимы подряд. И в четвёртый раз она такая же новая, как и в первый раз. Она будет такой же свежей и этой зимой, и на будущий год.

— Вы намекаете, что мне нужно перечитать её снова? Прочту обязательно. А теперь, господа, я должен вас покинуть. Я велю поварихе собрать вам что-нибудь поесть. Путешественники прошли ещё полмили и дошли до моста, у которого стояли дубовые деревья. Они уселись и стали рассматривать большой пакет, который им дала повариха.

— Целая жареная курица! И целая сковорода с маисовыми лепёшками. Топлёное свиное сало. Повариха сказала, что положила его вместо масла. Сейчас слишком жарко для масла. Поев, они медленно пошли дальше. Это было самое жаркое время дня, но им предстоял ещё долгий путь. Они услышали, как сзади по склону за ними появилась какая-то повозка. К счастью, это был негр.

— Господа, нам по пути?

— Да, мы едем в порт Лериду.

— Это очень далеко. Но я еду в этом направлении три-четыре мили.

Они проехали ещё одно поселение белых бедняков.

— Не смотрите на них, — сказал возница. — Иначе плюнут. Вы едете с цветным. Они ненавидят нас.

— Почему?

— Мы им не причинили никакого вреда. Но они настолько бедны и несчастны, что им просто необходимо хоть кого-нибудь ненавидеть.

— А чем они живут? Поля здесь бедные, даже дикий подсолнечник и тот на ладан дышит.

— Они живут кукурузой.

— Но такая земля не может дать даже десяти бушелей с акра.

— Я имел в виду кукурузную водку. Видите вон ту большую кактусовую рощу позади дома? Если знать, как туда пробраться, то там будет небольшая поляна и дистиллятор.

— А фининспекторы разве их не пугают?

— Да нет. Тут на юге этих перегонных кубов наверное сотни тысяч. Фининспекторы не могут уследить за всеми. Да они и не стараются. Но если здесь появляется какой-нибудь вредный человек с самогонным аппаратом, то соседи продают его, и фининспектор убирает его прочь.

— Вон те, мимо которых мы проезжали, мне показались очень вредными.

— Да, это так. Но налоговому управлению пришлось бы забирать всю эту шайку-лейку. А у правительства и так не хватает тюрем.

Они проехали ещё одну негритянскую деревню. Им показалось, что дом возницы был именно там, но он проехал ещё три или четыре мили. Затем остановился.

— Господа, здесь я вас должен покинуть.

— Вы очень добры, — сказал Блэки. — Мы вам признательны.

— Генри, — сказал Джейк, — ну-ка давай свой сувенир. Так вот, Джим — тебя ведь так зовут? — посмотри. Ты думаешь, что это доллар. Но это не так. Видишь вот это маленькое тёмное пятнышко. Это замазка. Какой-то индеец просверлил здесь дырочку. Но доллар с дыркой — это уже не деньги. Это просто кусок серебра, и на рынок он не годится. Возьми его, выбей замазку кровельным гвоздём. Отполируй его золой. Достань узенькую ленточку, которой в магазинах перевязывают рождественские подарки. Красную ленточку. Повесь её своей девушке на шею. И лицо у неё засияет так же, как это серебро. — Он подал его Джиму.

— Вы дарите его мне, сэр?

— Конечно. Чтобы ты вспоминал о нас.

— Благодарю вас, сэр.

Он уехал. Они прошли дальше ещё с милю. Ещё одна повозка. Нет, это был тот же Джим.

— Мать сказала, что ей надо рыбы. И поэтому я еду в порт Лериду. Буду очень рад, если вы поедете со мной.

Порт Лерида оказался небольшим городком, расположенным на побережье. Залив был здесь почти круглый, песчаная коса закрывала его почти совсем, за исключением двух узких проливов. На песке лежало около дюжины рыбацких лодок.

Джим провёл их к длинному зданию, где был прилавок, разделённый на пятифутовые участки, каждый из которых представлял собой ящик с крошеным льдом, заполненный большой и малой рыбой, толстой и тонкой, и другими дарами моря, креветками, крабами. Там был также какой-то жуткий субъект, который Генри так и не узнал.

— Джим, что это такое?

— Некоторые зовут её каракатицей, некоторые осьминогом.

— А на что она годится?

— Её посылают в Сантоне. Китайцы в прачечных обожают её.

— Тьфу! Да я не смог бы съесть ничего, что хоть немного смахивает на это.

— Интересное дело тут с китайцами. Они едят ради вкуса, а не ради вида. А вот и мой друг Джерри Такер. Если вам нужна рыба, идите к нему. Эй, Джерри! Есть ли у тебя что-нибудь особо вкусное для этих господ?

— Ну, да. Вот посмотрите, какой красавец. Фунтов на девять. Видите?-Это была прекрасная рыба.

— Сколько? — спросил Джейк.

— Двугривенный.

— Да ты же грабишь себя. Да такая рыба стоит доллар.

— Но не для вас. Такую сумму мне даст покупатель с перевала.

Джим посчитал нужным пояснить. — Видите ли, каждый вечер с перевала сюда приезжает человек и берёт рыбу. Он направляет её утром в Сантоне.

— Джерри, а разве здесь нет белых рыбаков?

— Да есть. Двое. Но они ещё не вернулись с моря.

— Они ничего не могут поймать, — вставил Джим.

— Видите ли, — сказал Джерри, — цветные знают, где водится рыба, и ловят её. Рыба знает, где находятся белые и держится подальше.

— Я остаюсь здесь ночевать, — сказал Джим. — Могу отвезти вас домой.

— В этом сувенирном долларе оказался большой километраж, — заметил Джейк, когда Джим высадил их у хижины Джейка. — Я войду первым и погоняю змей, если они там завелись.

— Змей? — переспросил Генри.

— Да, просто травяные змеи. Здесь водится и щитомордник, но он не заходит ко мне. Мне нравятся травяные змеи. Они поедают мышей. К сожалению, они хватают и скорпионов.

— Скорпионов?

— Да, этих мелких безобидных существ. По ночам они лазают по стенкам и ловят мух. Иногда они ползают по потолку, могут сорваться и упасть к тебе в постель. Если ты во сне хлопнешь его, он может ужалить. Но это ничего. Укус примерно такой же, как и у шмеля.

Хижина оказалась гораздо более уютной, чем Генри предполагал. Когда в порту Лериды ломали склад, Джейк набрал достаточно отходов древесины и построил себе уютный коттедж из одной большой комнаты. Он соорудил новую койку, набитую мхом, где Генри мог спать с таким комфортом, о котором он уже позабыл во время своей кочевой карьеры. Вся зима была невероятно приятной. Ясные прохладные дни, всё время поигрывал лёгкий ветерок с залива. Морозов не было совсем, и розы, цеплявшиеся за коттедж, цвели. Кроме того его заворожило чтение Блэки. В средней школе учитель английского языка иногда читал Браунинга, но при этом считал, что ученики ничего не понимают. И правильно считал. Но Блэки, казалось, просто полностью проникал в личность Браунинга. Было так, как будто поэт обдумывал свою тему и составлял стихи в присутствии интеллигентных слушателей. Там, где мысль нащупывала выражение, Блэки помогал жестами и мимикой.

— Джейк, кто такой Блэки? Я уверен, что он образованный человек.

— Да, добрая дама говорит, что он высокообразован. Но это и всё, что она о нём знает. Наверное, с ним что-то случилось, и он ударился в бродяжничество. Но он не создан для этого. Это суровая жизнь. И он прикипел к ней, как любой французский канадец.

Весна наступила незаметно. Чтение «Кольца и книги» закончилось. Но надо было ещё обсудить сотню проблем. Март. Апрель. Блэки всё больше стал поговаривать о погоде, которая была практически неизменна, только стало немного потеплей.

— Пора ехать на север, — сказал Джейк.

— Зачем? Сейчас только май. До созревания пшеницы ещё больше двух месяцев.

— В Айове. Но пшеница есть и в северном Техасе. Ещё до первого июня. Есть пшеница и в Канзасе, в июне. Но в Техасе платят не очень хорошо. Они привыкли платить неграм, и так уж и настроены, хотя в северном Техасе негров совсем мало. Но всё же мы наберём долларов двадцать-двадцать пять, прежде чем направимся в Айову.

Пшеница с радостью встретила их в северном Техасе. После долгого пути по пустыне на индейской территории пшеница встретила их ещё более пылко в Канзасе. Айова, Минннесота, край Ред-Ривер — об этом уже говорилось, и это стоит пережить, если уж не пересказывать снова. Генри стал закалённым бродягой. Никто лучше его не умел вымогать подаяние. Он уже не хуже Джейка знал, как найти поезд, идущий в нужном направлении, как обменяться солёными шутками с проводниками и получить ценную информацию. У него больше ничего не болело и не ныло. Спать он теперь мог где угодно. Ему нравилась такая жизнь, и совесть его больше не мучила по поводу родного дома, родителей и братишки Джона. Они уж и забыли о нём.

Они заканчивали жатву и молотьбу в краю Ред-Ривер и отправились в банк со своим серебром.

— Послушай, Генри. У Блэки уже почти четыреста долларов. Ещё один такой удачный сезон, и он повезёт своей Долорес пятьсот долларов.

— И тогда он уйдёт от нас.

— Нет, он не может жить рядом с Долорес. Она не должна знать, что он ей отец. Он вернётся с нами в Техас. И нам не надо будет так далеко гнаться за пшеницей. Зачем нам такие деньги? Да на них в Техасе можно прожить годы, но какой в этом прок? А когда Блэки закончит копить, мы будем работать потихоньку.

Добрались до Омахи. Здесь им пришлось целый день ждать поезда на Канзас-Сити. Джейк с Генри отправились чистить кукурузное поле. Джейк сорвал двенадцать початков.

— Снова ограбили фермера на полтора цента, — сказал Генри, когда они ждали, пока поджарятся початки.

— Это ещё не всё. Эта кукуруза попала бы скотине и превратилась бы в три фунта живого мяса. Потом оно попадёт к заготовителю, который превратит его в пятнадцать центов. Затем оно попадёт к мяснику, который сделает из него пятьдесят центов. А потом оно попадёт в ресторан, где уже станет стоить два доллара. Так что видишь, как получается, мы съедим на полтора цента кукурузы и на доллар восемьдесят восемь с половиной центов прибыли. Мы должны просто вспухнуть.

— Нет, не всё прибыль, — сказал Генри. — Из них ещё надо заплатить за услуги.

— Конечно. Прибыль просто так не получишь. Возьми подрядчика, мостящего улицу. Он получает в сто тысяч раз больше, чем это стоит. А разве он получает деньги просто так? Нет. Политический босс вытряхнет из него, может быть, тысяч двадцать пять. Но это всё равно прибыль. Всё дело в распределении.

У них было прекрасное настроение, как это бывает у людей, нажравшихся ворованной жареной кукурузы. Они завернули восемь початков в большой горячий пакет и отправились в Омаху.

— Я считаю, что порт Лерида — это просто райский сад, — сказал Генри.

— Несмотря на змей?

— Да. В Эдемском саду ведь уже были змеи. Но у них были более жёсткие туловища, и они прыгали вокруг на хвостах. И они разговаривали, а не шипели. Нет, мне больше нравятся техасские змеи.

Лицо у Блэки сияло от радости. — Ребята, в западной Небраске строится железная дорога. Туда набирают триста бродяг. Это значит по крайней мере два месяца постоянной работы, каждый день, в любую погоду.

Для Блэки это значило последние сто долларов для Долорес. Для Генри это означало всю осень тяжелейшей работы вместо приятного ветерка с залива. Но воля Блэки была законом. Им не нужно было ехать на крышах вагонов. Железная дорога предоставила им старые телятники, которые можно было поставить на запасные пути в качестве временного жилья. Первостепенной задачей железнодорожной компании было прорубиться через ряд поросших травой холмов, которые находились на трассе прокладываемой дороги. Сначала спахивали вершину холма, а разрыхлённый грунт скреперами сваливали в долину. Лом и лопата — там, где грунт слишком твёрдый. Ручной бур и чёрный порох — для слоёв известняка.

У рабочих был длинный барак, вмещавший более трёхсот человек, а нары были расположены вдоль обеих длинных стен. Было ещё одно такое же длинное строение, где они принимали пищу. Оба строения были щитовыми и крепились болтами, так что их можно было легко разбирать на части и снова собирать по мере того, как земляные работы перемещались дальше. Генри тщетно искал кого-либо из бродяг, с кем работал раньше на пшеничных полях. Да неважно. Скоро у него было полно новых знакомых.

Среди них был огромный мужчина с тяжело нависшими черными бровями и воинственным носом, а сквозь мрачное выражение у него нередко поблескивал юмор. Его звали, как Генри узнал у какого-то бродяги, Джосая Гилфойл. Говорили, что он сын проповедника, который в каждой из своих проповедей стремился пропесочить молодое поколение.

Было очевидно, что Джосая — вожак у бродяг. Если бывали жалобы на питание, обогрев барака, по поводу инструмента или другого оборудования, то именно Джосая выкладывал их прорабу, г-ну Картеру, по городскому деловитому человеку, которому по плечу была гораздо более ответственная работа. Он был большим человеком в железнодорожной компании, третьим или четвёртым вице-президентом, но взял на себя эту работу, как он говорил, ради опыта, или ради забавы, как об этом говорили остальные вице-президенты. Как бы там ни было, а справлялся он хорошо. Было очень мало жалоб, которых бы он не предвидел, и к которым был не готов. Он не любил Джосаю, но уважал его.

Однажды за ужином Джосая тяжёлым взглядом посмотрел на Генри, сидевшего за столом напротив.

— Паренёк, а что тут делаешь ты, среди этих трёхсот бродяг?

— Закаляюсь.

— Ты убежал из школы?

— Да. А от чего убежали вы?

— От отца. Ты бы и не подумал, глядя на меня, такого тщедушного и мягкого, что я сын такого могучего человека. Он проповедник и проклинает меня в каждой проповеди, не называя меня по имени. Как-нибудь я переоденусь, подкрадусь незаметно и послушаю его.

Генри засмеялся. Как можно такому мрачному гиганту сделать что-либо незаметно?

Босс распределял работу, а Джосая перераспределял её, не с одобрения, а с согласия босса. Оба хотели поставить людей на такую работу, к которой они лучше пригодны, но Джосая знал людей лучше. Распашка была самой лёгкой работой, и Джосая оставлял её более пожилым людям, таким как Блэки. Работа со скреперами требовала больше живости и умения управляться с упряжкой мулов. На эту работу поставили Генри. Наиболее ответственной работой было бурение скважин в камнях, которые были слишком велики для перемещения, закладка правильного количества чёрного пороха, установка взрывателя и правильная закупорка скважины. Эта работа досталась Джейку. Работа с ломом и лопатой, погрузка камней на волокуши и тому подобное предназначалась мужчинам с крепкой спиной и спокойным нравом. Однажды утром упряжка мулов Генри что-то заупрямилась. Она тянула нагруженный скрепер вниз по склону, но отказывалась подниматься даже на слабый подъём. Генри обошёл упряжку вокруг, чтобы проверить, правильно ли одеты хомуты и остальная упряжь. Мулы уже стали скалить зубы и пытались его укусить.

У мулов вообще дурной характер, но когда они начинают свирепеть, то хороший погонщик начинает искать причину. Генри заставил их тянуть груз, широко пользуясь кнутом, что было временной мерой, как ему было известно, так как он уже научился разбираться в мулах.

Он убежал с завтрака и пошёл посмотреть, чем питаются мулы. Такой овёс! Прелый и свалявшийся в комки. Он разломил один из них. От него несло резким запахом гниющего сена. Он вернулся назад в столовую и поманил Джосаю, который уже уходил.

— Пойдём, посмотри, чем они кормят наших мулов.

Джосая взял один из комков, разломил его, понюхал и бросил прочь.

— Это не корм. Это навоз. Я поговорю с боссом.

Он зашагал к конторе г-на Картера.

— Босс, сегодня мы больше не можем работать на мулах. Они голодают. Нельзя заставить мула работать на голодный желудок. Он упирается и лягается при любой первой возможности.

— Голодают? То есть как это?

— Пойдёмте посмотрим, что ваша распрекрасная компания считает хорошим кормом для мулов.

Босс рассердился, но пошёл с Джосаей. Ему хватило одного взгляда на овёс.

— Ты прав. Их нельзя заставить работать.

— Хороша же железнодорожная компания, которая пытается кормить мулов навозом, а?

— Это не компания, — горячо возразил г-н Картер. — Мы платили за хороший овёс. К счастью, мы ещё не рассчитались с этим контрактором, и не будем. Завтра утром будет хороший овёс.

— Г-н Картер, — сказал Джосая. — Я знаю, что это виноваты не вы и не компания. Но подумав об этих бедных мулах, я весь распалился, как говорят тут. Никто не любит мулов. И мулы тоже никого не любят. Они терпеть не могут ту работу, которую им нужно выполнять, но им приходится делать её. Они и живут-то всего лишь ради горстки овса и воды. И какой-то негодяй лишил их даже этого небольшого удовольствия. Он не так уж велик, чтобы я мог вылить на него всю свою ненависть. Поэтому она перелилась через край и сделала всех причастными к преступлению, а это ведь преступление.

— Я понимаю вас, г-н Гилфойл.

Два холма были срезаны до нужного уровня. Разрезы были глубокими как каньоны, но стены каньонов были сделаны под определённым углом, их надо было покрыть дёрном против эрозии. Это был медленный и трудоёмкий процесс. Им была занята треть рабочих, и среди них Блэки, который втаскивал волокуши с дёрном.

Внизу в долине, в направлении лагеря, высоко в ясном небе поднялась тонкая струйка дыма. Наверное сжигают мусор. Но столб дыма сгущался, огромные сердитые спирали черного дыма относило в сторону реки. Люди прекратили работу.

— Барак столовой,— предположил кто-то.

— Нет, жилой барак.

Сначала один, потом второй побежали к пожару. Блэки был первым. Его четыреста долларов были в куртке, которая висела на гвозде над его койкой. До барака было полмили, а Блэки уже становился стариком. Но он бежал первым. Генри, с другого холма, нужно было пробежать на четверть мили больше, и он догнал Блэки только тогда, когда тот добежал до лагеря.

От барака осталась только длинная куча тихо дымившихся рдеющих углей. Все бродяги подбежали ближе, задыхаясь от бега.

Блэки упал на землю, уронив голову на колени.

— Бог покарал меня. Да ни один бродяга во всей стране не тронул бы моих четыреста долларов. Это бог сжёг их. Каждый из бродяг потерял что-то: куртку, свитер, смену тёплого белья, у кого что было. Но потеря Блэки сводила всё остальное на нет. Все триста человек стояли рядом с ним и вокруг. Г-н Картер тоже был там со своими сотрудниками. Генри протиснулся сквозь толпу к Джосаи.

— Джосая, нельзя допустить, чтобы такое случилось с Блэки. Он этого не переживёт. Он и так-то еле жив. Здесь нет такого работника, который не мог бы пожертвовать свой дневной заработок для Блэки. Вот возьмём Пэта, он уезжает завтра. Но ему будет не вредно поработать ещё денёк. Вот Скинни. Он уезжает послезавтра. Но его не убудет, если он поработает ещё день. Да любой из нас может это сделать.

— Так-то оно так. Да захотят ли они?

— Ты можешь заставить их. Ты должен это сделать.

Джосая нахмурился. — Ты что, приказываешь мне, паренёк?

— Нет. Я просто говорю вслух о том, о чём шепчет вам сердце. У тебя такое большое сердце, что оно болит за всё стадо мулов. В нём есть место и для Блэки, и для его жизни. Джосая воспрянул из своего обычно сутулого состояния, развернул плечи и, казалось, возвысился над толпой.

— Друзья, бродяги! — Его гулкий голос трижды отозвался эхом от склонов холма. — Вы знаете, что говорят о нас: «Каждый за себя, и никто за другого в ответе». Говорят, что, если бродяга погибает от жажды, то никто другой и пальцем не пошевелит, чтобы подать ему ковшик воды. Вот такими считают нас.

Но мы знаем и другое. Если мы едем на крыше вагона, и Блэки соскользнул бы, повиснув на пальцах одной руки, то нет среди нас такого, кто не схватил бы его за руку, и если бы не смог его вытащить, то удержал бы его до тех пор, пока не подоспела бы помощь, будь то хоть через сотню миль. СейчасБлэки сползает. Четыреста долларов, которые у него сгорели, были его надеждой, его жизнью. Он горбатился и копил их годами. Теперь он кончен, он не может начать всё снова. Деньги были не для него, а для маленькой девочки. Его дочки, которой эти деньги могли бы немного облегчить судьбу. Без них она просто будет ничем.

Деньги пропали, и Блэки сползает в пропасть. Скатывается. Не то, чтобы он упадёт на камни и шпалы железной дороги, но глубже... только Господь Бог знает насколько глубже. Мы должны ухватить его за руку и удержать его. Среди нас нет такого работяги, который не смог бы проработать лишний день, чтобы спасти Блэки. Нет такого работяги, который пострадал бы, если отработает на день больше. Босс сейчас прикажет счетоводу принести бухгалтерскую книгу и кучу серебряных долларов к дверям столовой. Он распорядится, чтобы счетовод записал ваши фамилии и выдал каждому по два доллара из нашей недельной зарплаты. Я буду держать мешок из-под зерна, чтобы вам было легче их туда кидать. Косой, ты здесь самый вредный после меня. Ты будешь первым в очереди. Рыжий, ты такой же вредный, будешь вторым. Черт побери, да незачем мне выстраивать вас в очередь. Вы прекрасно знаете, как это делается ради стакана сивухи при головной боли. Но у нас здесь ни у кого голова не болит. Эй, парнишка, беги к амбару и принеси мешок из-под зерна. Г-н Картер отдал распоряжение секретарю. Когда Генри вернулся с мешком, счетовод уже был у дверей столовой, Джосая уже ждал мешок, очередь формировалась, сначала беспорядочно, затем из массы стала ровно проходить вперёд.

— А ты, паренёк, веди счёт.

— Два, четыре, шесть, восемь... девяносто два, девяносто восемь, сто; два, четыре, шесть, восемь, десять... девяносто восемь, двести, триста, четыреста...— Генри раскрыл рот. Все деньги Блэки вернулись.

— Продолжай считать, парень. Два, четыре, шесть... шестьдесят... девяносто... пятьсот...— У Генри помутилось в голове. Пятьсот, которые хотел собрать Блэки.

— Продолжай же считать, черт побери! Двадцать два, четыре, шесть, восемь, шестьсот... два, четыре.

— Всё, — сказал Джосая. Он взвалил мешок на плечо и опустил его, громко звякающий, у ног Блэки.

— Блэки, твои четыреста долларов вернулись. С небольшим довеском. Здесь шестьсот четыре доллара.

Лицо у Блэки сияло. Он склонил голову к коленям.

— Я знаю, зачем бог сжёг мои деньги. Чтобы показать, какие вы люди, ребята. Это божье дело.

— Как бы ни так, — пробормотал какой-то скептик. — Это сделал Джосая.

Джосая услышал это. Он снова выпрямился, и голос у него загремел:

— Ребята! Блэки прав. Это чудо. Вы читали, когда дети Израиля погибали от жажды, Моисей ударил по камню, и из него брызнула вода. Нет камня крепче сердца бродяги. Нет такой жидкости, которая текла бы так же медленно, как серебро. Я был избран Моисеем на час, несмотря на все мои грехи. Я ударил по камням, и брызнуло серебро. Это было чудо. Он склонил голову. Генри с изумлением оглядывал целый лес склонённых голов. Наваждение угнетало Джосаю, и он сбросил его.

— Блэки, храни эти деньги в серебре. Когда барак сгорит в следующий раз, ты сможешь забрать его из пепла. Блэки с трудом поднялся на ноги и попытался поднять мешок. Генри подхватил его у него.

— Куда ты собрался?

— В Фосторию. Отнесу дар божий Долорес.

— Вы не унесёте всё это серебро, — сказал г-н Картер. — Оставьте его здесь. Я выпишу вам чек, по которому вы сможете получить деньги где угодно.

— Босс, — сказал Генри, — Блэки должен отвезти Долорес именно эти деньги. Это его религия.

— Г-н Картер, — сказал Джосая. — Нельзя допустить, чтобы он провёл весь путь с таким бременем. Вы ведь вице-президент компании. Вы можете дать ему пропуск для проезда по железной дороге.

— Да, я с удовольствием сделаю это.

— И ещё нужно, чтобы кто-нибудь его сопровождал. Этот паренёк ему близок. Вы можете дать пропуск и ему.

— Хорошо.

— Г-н Картер, — сказал Генри. — Пожалуйста, отдайте мой пропуск Джейку. Блэки болен, а Джейк лучше меня знает, как ухаживать за ним. Я куплю себе билет сам. Нам нужно будет съездить в Омаху, у меня с Джейком там в сейфе есть немного денег.

— Г-н Картер долго смотрел на взволнованное лицо Генри.

— Я могу с таким же успехом дать вам и три пропуска. Ревизор всё равно будет кричать не меньше по поводу трёх пропусков вместо двух.

Прохладным октябрьским днём трое бродяг постучались в кухонную дверь г-жи Периу. У Генри на плече был мешок из-под зерна. Кухарка пригласила их на кухню и налила им по чашке кофе.

— Через несколько минут вам будет готов завтрак.

Именно так обращалась с бродягами г-жа Периу.

— Мы пришли не завтракать, — сказал Джейк. — Мы хотели бы повидать добрую даму, г-жу Периу. Скажите ей, что пришёл Блэки.

Кухарка ушла в дом. Через несколько минут пришла г-жа Периу, одна. Генри ещё не видел такого доброго лица. Она пожала руку Блэки, затем Джейку и посмотрела на Генри.

— Наш юный друг, Генри Сайр. Он кочует с нами уже давненько. Он слышал, как Блэки читает «Кольцо и книгу» в Техасе.

Она обменялась рукопожатием с Генри.

— Мы пришли, чтобы передать Долорес вот это. — Он показал на мешок, лежавший у стула Блэки. — Её приданое. Более шестисот долларов. Всё серебром. Попробуйте поднять. Она попробовала. — Вот это да! Неужели серебро так много весит? Долорес и не сможет его поднять. Долорес! — позвала она.

«Ну до чего же миловидная девушка, — подумал Генри. — И божественная улыбка, как у Блэки.» — Он посмотрел на Блэки. Та же улыбка.

— Блэки привёз тебе приданое, Долорес. Ты не сможешь его поднять. Доллары серебром, шестьсот штук. Долорес обняла Блэки за шею и трижды поцеловала его. — Отец мой, — сказала она. Лицо её залилось слезами, и она убежала. Блэки низко опустил голову.

— У него что, закружилась голова? — с тревогой спросила г-жа Периу.

— Нет, это сердце, — ответил Джейк. — Ему пришлось слишком быстро бежать, когда горел наш барак. У него побаливает сердце. Сейчас пройдёт.

Г-жа Периу вышла из комнаты. Они слышали, как она кого-то позвала. Вскоре она вернулась. — Я послала за доктором. Он скоро придёт.

— В дороге это случалось с ним несколько раз, — сказал Джейк. — Сначала мы очень испугались. Но минут через пятнадцать-двадцать всё будет хорошо. Он считает, что ничего особенного в этом нет.

Они подождали некоторое время. Впервые Джейк не смог ничего придумать, чтобы продолжить разговор. Генри хотелось, чтобы Долорес вернулась. Ему хотелось увидеть, действительно ли она так выглядит.

Пришёл доктор. Блэки поднял голову. Доктор пощупал пульс, послушал сердце, послал за чайной ложкой и дал Блэки что-то из бутылочки в своём саквояже.

— Непосредственной опасности нет, — сказал он. — Но лучше бы его отправить в больницу. Там мы лучше узнаем, что делать утром. Вы можете встать, сэр?

Блэки с трудом поднялся на ноги. Генри с доктором помогли ему подняться в коляску.

— Я скоро вернусь, Генри. — Блэки улыбнулся ему. Эта улыбка запала ему в душу.

— Откуда Долорес знает, что Блэки её отец? — спросил Генри. — Он ведь не хотел, чтобы она знала. Это вы ей сказали?

— Нет, — ответила г-жа Периу. — Но можно догадаться, что добрые детишки в школе сказали ей, что отец у неё бродяга, а мать ушла от них. Я ей объясняла, что они в самом деле любили друг друга, и что их союз был ничуть не хуже законного брака. И ещё я ей объяснила, почему её отец сторонится нас. Но Блэки приезжал раз в год, как бродяжка, и я ей поручала ухаживать за ним. При этом она стала задумываться. А потом его улыбка, которая завораживает каждого. Она поняла, что и у неё такая же. С этого времени она утвердилась в своих догадках.

Джейк вновь обрёл дар речи и очень образно стал рассказывать историю пожара барака и чуда, при этом он уделил так много внимания Генри, что тому пришлось решительно возражать.

— Милый мой мальчик, — сказала хозяйка. — Дай я тебя поцелую.

— Г-жа Периу, — сказал Генри, стремясь переменить разговор. — Кто такой Блэки? Джейк говорит, что вы знаете.

— Да, знаю. Он из старинной французской семьи, из гугенотов. Они убежали в Англию во время варфоломеевской резни и жили там несколько поколений. Затем переехали в Канаду, где жили в изоляции. Там у них не было знакомых гугенотов. Самым великим святым у них был Кальвин, чьё слово значило для них больше чем библия. И больше всего в его учении для них значило предопределение судьбы. Некоторым людям с рождения предназначено было попасть в ад, и им не дано избежать своей участи. Даже бог не может спасти их. Блэки был болезненным ребёнком и должно быть очень чувствительным. И некоторым образом у него в сознании утвердилось, что ему предназначен вечный огонь. Его родители, несомненно, не знали об этом и планировали сделать из него священника. Они послали его учиться в семинарию, но он и в мыслях не мог допустить, чтобы стать священником, когда он был одним из обречённых. Он убежал из семинарии и попал в группу бродяг.

Мне кажется, что идея о предопределённости у него прошла, но где-то в мозгу у него засела мысль о том, что на нём лежит проклятие Божье. Одно время это чувство у него прошло, когда его любила мать Долорес. Но оно вновь вернулось, когда она не захотела выйти за него замуж, даже ради ещё не родившейся дочери. Бедная женщина, у неё была сильная форма туберкулеза, и она думала, что умрёт ещё до того, как родится ребёнок. Но умерла она вскоре после родов. И это, тоже, было частью божьей кары для Блэки. С годами у него появилась мысль собрать ей приданое. И по мере роста его накоплений у него стало появляться ощущение, что проклятья больше нет. Эта мысль была для него целебной.

Теперь вы понимаете, что он чувствовал, когда сгорел этот барак с четырьмястами долларов. И что значит «чудо». Значит проклятья всё-таки нет.

На следующий день г-жа Периу съездила в больницу одна. Генри и Джейк хотели было поехать с ней, но она посчитала, что лучше ей сначала съездить одной и посмотреть, может ли Блэки принимать посетителей, даже своих старых друзей.

— Ему лучше, гораздо лучше, — сообщила она. — Но всё-таки у него есть нечто на уме, что не даёт ему покоя. Доктор говорит, что, если бы это можно было уладить и если бы его больше ничего не тревожило, то он, возможно, проживёт ещё достаточно долго. Дело в деньгах. Но деньги ничего не значат, пока не было свадьбы. Блэки настроился на то, чтобы выдать Долорес замуж сразу же, как только будут закончены приготовления к церемонии.

Генри почувствовал, как у него всё похолодело. Молодому человеку трудно примириться с мыслью о том, что такая прелестная девушка вот так вот сразу уходит от него замуж, даже если только он и видел её только раз. — А жених, — спросил он, — кто же?

— Ты.

— Я? О, госпожа Периу. Я недостоин этого. Я же просто бродяга. Я ведь убежал из школы, от любивших меня родителей, от дорогого брата Джона. Я им даже не писал. У меня нет никакой профессии. Я и деньги-то не умею зарабатывать иначе чем бродяжничеством. Разве может такая девушка как Долорес выйти за меня замуж?

— Она говорит, что выйдет. Послушай, милый мой мальчик. Всё, что ты говоришь, может быть и правда. Но это неважно. Важно то, что тебя выбрал Блэки. Он тебя хорошо знает. Даже лучше, чем ты сам знаешь себя. Вот почему Долорес согласна. А что касается того, как содержать семью с Долорес, что, как я вижу, беспокоит тебя, то я тебе сейчас сообщу кое-что, чего я не скажу Блэки до тех пор, пока вы не поженитесь. Юридически Долорес — моя приёмная дочь и моя единственная наследница по закону. И кроме того, я сделала завещание, в котором оставляю всё, что у меня есть, ей. У меня хорошая, очень продуктивная ферма. И у тебя будет достаточно забот в качестве управляющего этой фермой для меня и Долорес.

Я никогда не говорила этого Блэки, так как он возложил на себя миссию обеспечить Долорес приданое. Теперь, когда оно у неё есть, он уверен, что оно принесёт ей счастье на всю жизнь. Когда я скажу ему, что я завещала ей своё имущество, он посчитает, что это произошло благодаря приданому, и что Господь благословил его старания ради неё. И у него будет хорошо на душе. А теперь я позову её. Долорес! Когда она вошла, на лице у неё играл лёгкий румянец, от чего она стала ещё милей.

— Долорес, — сказала г-жа Периу, — поцелуй своего будущего мужа.

Она подошла к нему и подставила губы.

— Милая Долорес, ну как ты можешь взять такого босяка, как я? Как ты можешь любить меня?

— Генри, я любила отца задолго до того, как узнала, что он мне отец. Это значит, что мы любили друг друга даже не зная об этом.

Такая логика не известна Аристотелю. Но Долорес подкрепила её очаровательной улыбкой, которая сделала её неоспоримой для Генри.

Они были женаты полтора года. Так долго? Это казалось невероятно. Их счастье было так ярко свежим.

В кухонную дверь раздался тяжёлый стук. В гостиную вошла кухарка.

— Г-н Сайр, там пришёл человек с деревянной ногой и говорит, что должен вас видеть. Он принёс вам кое-что. Генри побежал к кухонной двери. — Джейк! Как я рад тебя видеть! Входи. Долорес будет рада.

Джейк взял его за руку. Я тут привёз тебе кое-что. Он подал Генри пакет. «Кольцо и книга».

— О! Ты зимовал в Техасе? Ну как там?

— Неважно. Я пытался было читать её, но не смог. Там всё так скучно. Я даже перестал терпеть этих дружественных змей. И я продал свою хибару тому рыбаку, Такеру. Он дал мне за неё десять долларов, а я взял эти деньги натурой. Рыба, рыба, я съел столько рыбы, что теперь смотреть на неё не могу. В Техасе мне стало плохо с тех пор, как не стало тебя и Блэки. И это ещё не всё. Всё кочевое дело пошло на убыль.

Ты читал о новой машине, которая сейчас появилась, сноповязка? Да я поверить не мог, что такое возможно, и проехал двести миль, чтобы посмотреть на неё. Она режет хлеб, как и любая другая косилка. Но стебли попадают на платформу из движущихся пластин, которые поднимают их в машину, где пара механических рук подхватывает их, пока не наберётся сноп, затем высовывается другая рука и связывает его бечёвкой, завязывает узел, отрезает бечевку, а ещё одна рука выбрасывает сноп сзади машины. Я пощупал эти снопы. Они были затянуты так туго, что и дохнуть нельзя. Жена фермера, разодетая как леди, управляла машиной, а муж её в рабочей одежде складывал снопы в копны. Так, как мы работали раньше, им понадобилась бы бригада из шести бродяг. Теперь не нужен ни один. А на строительстве железной дороги дело бродяг — табак. Каждую неделю прибывает пароход с итальянцами, и железные дороги набирают столько рабочих, сколько требуется. А эти иностранцы не болтаются так как мы. Они держатся на работе до конца. Бродягам скоро не останется делать ничего, кроме как пилить дрова или перекапывать цветочные клумбы. Никакой жизни!

Генри покачал головой. — Тебе придётся остепениться, Джейк. Может, останешься у меня. У нас здесь шестьдесят голов скота. Для тяжёлой работы по сенокосу и молотьбе зерна на корм помощников достаточно, но нам нужен кто-нибудь, кто бы присматривал за скотиной повседневно в течение всего года и следил бы за её правами, за правильной кормёжкой, чистой водой, солью, и чтобы её перегнали с вытоптанного пастбища на свежее. Работа не трудная, но ответственная. Как раз для тебя, Джейк.

— Я не очень-то разбираюсь в коровах.

— Тебя научат.

— А где я буду жить?

— У нас в доме полно пустых комнат.

— Нет. Я не могу жить в доме. Но у вас вон огромный амбар. Может я сооружу себе логово на чердаке?

— Конечно. Но, Джейк, там нельзя устанавливать печку.

— Да мне и не надо. Вы позволите мне есть на кухне?

— А как насчёт морозов зимой?

— Там не будет холодно. Внизу ведь шестьдесят коров. Да они нагреют воздух как огромная печь. И тёплый воздух подымется ко мне на чердак.

— Да, запах коров, жующих жвачку.

— Хороший, здоровый дух. Когда начинать?

— Завтра. Тебе придётся перебиться в доме, пока мы обустроим чердак. А после обеда, когда дел не так уж много, мы поднимемся в гостиную к Блэки и послушаем, как он читает «Кольцо и книгу».

СКВОМЭН И ДОКТОР

Меня с детства интересовали американские индейцы и их обычаи. У моего отца была ферма примерно в миле от индейской резервации Уиннебаго, и индейцы часто приходили к отцу за разрешением собирать дикие сливы и виноград, которые они затем возами продавали на консервные фабрики в Су-Сити. Или затем, чтобы узнать, когда мы будем забивать корову, чтобы взять те части туши, которые мы не ели. Мы были несколько консервативны в привычках есть мясо. Не ели ничего из потрохов, кроме сердца и печени. Не ели головы, даже язык. Так что индейцам доставалось значительное количество того, что было для них пригодным, но считалось несъедобным у большинства европейцев и городских американцев. Переговоры с отцом проводились горловыми звуками различных интонаций, дополняемых жестами, так как индейцы не говорили по-английски, а отец не знал языка уиннебаго. Что меня занимало тогда и продолжало интересовать позже, так это невосприимчивость индейцев к английскому языку после контактов с англоговорящим населением в течение более сотни лет. Ведь крестьянин из Европы ухитрялся кое-как говорить по-английски всего лишь несколько месяцев спустя после приезда в страну. Я не мог смириться с мыслью о том, что неспособность овладеть английским означает отсталость умственных способностей. Ведь было же достаточно свидетельств тому, что ум американского индейца не уступает уму других рас человечества. И в самом деле, некоторые индейцы прекрасно владели английским, богатым и сочным языком, без каких-либо отклонений в произношении или оборотах.

Так, например, однажды я пользовался услугами индейской женщины в качестве стенографистки и машинистки. Я проводил исследование экономических условий одной общины, развивавшейся под эгидой Бюро по мелиорации. Мой начальник, доктор Элвуд Мид, хотел получить доклад «как можно немедленнее и скорее». Поэтому он предоставил мне лучшую секретаршу в службе мелиорации, индейскую женщину. У меня были дурные предчувствия. Стенографистки с трудом улавливают мою дикцию. Они говорят, что, хоть это кажется и просто, но им трудно предугадать то слово, которое я произнесу следующим. Эта же индианка записала всё дословно и воспроизвела надиктованное в прекрасном машинописном виде. Я спросил её, где она так прекрасно овладела английским.

— В школе. — В индейской школе? — Нет в школе у белых. — Были ли там другие индейские дети? — Нет это была белая школа.

— Занимались ли учителя с вами специально? — Нет. — Она уже начинала нервничать. Какое отношение это имело к докладу, над которым мы работали?

В резервации Блэкфут мне предоставили машину и шофёра-индейца, чтобы объездить огромную территорию и посмотреть то, что мне было нужно. Этот индеец тоже прекрасно говорил по-английски. Он также был единственным индейцем в белой школе. Но у меня теперь было два примера, а в исследовании расовых отношений даже одного случая, как правило, хватает для навязчивой теории. Я и начал формировать такую теорию. И всё-таки мне хотелось самому увидеть индейскую школу. Моя сестра Джейн ещё раньше получила назначение заведующей хозяйством в индейской школе в Лак-дю-Фламбо, в северном Висконсине. Мне, конечно же, понадобилось навестить её и посмотреть школу.

Школьные здания — один комплекс, затем общежитие мальчиков, далее здание для персонала, следующее — общежитие для девочек, были расположены на узком перешейке между двумя чудесными озёрами. Там было сорок мальчиков и сорок девочек в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Это была, в основном, школа с трудовым уклоном. Мальчики учились плотницкому делу, на штукатуров, сельскому хозяйству, лесному хозяйству. Девочек учили кроить платье, шить, стирать, готовить и прочим подобным вещам, которые должна знать домохозяйка. Было также обучение английскому языку, изобразительным искусствам, арифметике и т.п.

Я познакомился с учителями за завтраком и сказал, что хотел бы побывать на уроках. Они не стали мне отказывать, но я заметил, что это им не понравилось. И я знал почему. Уроки пойдут насмарку. И не вина учителей в этом, но какому учителю охота показывать класс безнадёжных недотёп. Ещё больше им не хотелось этого потому, что они знали, что я сотрудничаю в «Нью-Рипаблик». Если я напишу об их педагогических неудачах, то начальство в Вашингтоне свалит всю вину на учителей. Классная работа действительно оказалась плохой, как я и ожидал. Я заметил, что крупные педагоги, готовившие учебники для индейских детей, приложили немало усилий, чтобы придать практическое направление каждой задаче. Не просто «вычесть восемь из шестнадцати», а «отнимите полфунта от фунта, сколько унций останется?» Не «сколько десятков в сотне?», а «если яйца стоят 10 центов дюжина, то сколько дюжин можно купить на доллар?» Эти четырнадцати и пятнадцатилетние не справлялись с задачами для восьмилетних. Девочки так же плохо справлялись с рисованием. Они довольно сносно могли скопировать другой рисунок, но, если попросить их нарисовать дерево, видимое из окна, то полученное вряд ли можно было назвать даже палкой. Было совершенно очевидно, что они не упрямились. Они старались делать то, что от них требовали. Но у них не было ни малейшего интереса к этому.

Зато я почувствовал к себе дружеский интерес одного сотрудника-индейца. Я уж не помню, какую должность он занимал, то ли плотник, то ли просто «механик». Он появлялся на казённой машине и возил меня по всей резервации, показывая мне поля и полевые станы, объяснял, почему кукуруза так плохо растёт, а у бобовых так много жёлтых листьев. Но незачем было и объяснять. Почва была такая бедная и скудная, а внизу был крепкий сланец. Начальствующему белому человеку доставляет просто удовольствие выделять индейцам самые плохие из имеющихся земель.

Большая часть резервации представляла собой раскорчеванный лес. Деревья снова прорастали, и постоянно приходилось рубить их опять. Индеец повёз меня на лесопилку, где показал мне, как тонкомер превращают в пиломатериал, довольно посредственный сучковатый пиломатериал. Я спросил его, почему не дают деревьям вырасти до приличных размеров. Он ответил, что корни не удерживают их в крепком сланце, и если деревья вырастут действительно большими, то их повалит ветром.

Английским он владел в совершенстве, и строй мыслей у него был как у образованного человека. Я спросил его, где он учился, в индейской школе? — Нет, в белой школе. — Хорошо ли относились к нему дети? — Нет, но и не третировали. — Задирались ли ребята? — Да, но он уклонялся от драк. Индейцы не любят драться кулаками, — заметил он. Они предпочитают томагавки, но у него не было томагавка.

Вот ещё материал для моей теории. Как сообщила мне сестра, этот индеец-механик каждый вечер настойчиво спрашивал, когда я поеду поездом в Чикаго. Я же этого не знал, и мой визит сюда становился интересным. Однажды этот индеец повёз меня на лодке посмотреть на Прыгающую скалу. Он вел лодку по длинной извилистой протоке между двумя озёрами. Как только лодка завернула за крутой поворот, он указал мне на высокий утёс, выступавший на пятнадцать-двадцать футов из воды. «Видите, — сказал он. — Сейчас он на правой стороне протоки». Протока проделала несколько удивительных поворотов и затембезмятежноустремилась вперёд, а прыгающая скала была теперь по левую сторону.

— Мы называем её...,— он выдал совершенно непроизносимое индейское слово. — По-английски это значит Прыгающая скала. Белые считают, что мы, индейцы, думаем, что эта скала действительно скачет. Мы же так не думаем. Но мы называем вещи так, как они выглядят. А представляется нам то, что мы видим. Вашу вторую сестру называют «солнышко в глазах». Там нет никакого солнца, но впечатление именно такое. В тот вечер я сказал сестре, что мне нужно ехать в Чикаго поездом в десять утра. Когда я уходил от не,, мой приятель-индеец ждал у дверей, несомненно для того, чтобы узнать, когда я уезжаю. Я льстил себя мыслью, что он узнает об этом с сожалением, так как мы уже были закадычные друзья. Пока мы доедем до станции, я скажу ему, как я признателен ему за проявленный интерес.

Но не он, а другой индеец появился с машиной, чтобы отвезти меня на станцию. Я огорчился, наверное, мой друг заболел. Спросил об этом у шофёра.

— Да нет, — ответил тот.

— А что, у него какая-нибудь важная работа?

— Нет.

Ничего больше я не смог добиться у этого молчаливого индейца. Но на станционной платформе стоял мой друг с какой-то женщиной, которую он представил как свою жену. У не, было круглое, как луна, лицо, светло-кашатновое с розоватым оттенком. Блестящие черные глаза. Черные волосы были заплетены в две толстые косы, перекинутые вперёд на плечи. У не, была очаровательная улыбка, но от подмышек вниз она представляла собой пузырь.

— Жена едет в восточный Висконсин к родителям, где и собирается рожать. Мы так рады, что она поедет с вами в одном вагоне. Нам так гораздо спокойнее.

Если им и стало спокойнее, то мне — вовсе нет. На протяжении около двухсот миль в тряском поезде мне придётся быть ответственным за женщину, которой вот-вот предстояло стать матерью. В колледже мы проходили курс первой помощи, и я, пожалуй, мог наложить турникет, чтобы пережать повреждённую артерию, мог соорудить временные лубки при переломе руки или ноги, мог обернуть кулак полотенцем, чтобы вправить вывихнутую челюсть. Но наш курс скромно останавливался перед родовспоможением. Может быть, в вагоне окажется какая-нибудь женщина, которая сможет заняться этим? Подошёл поезд и, завизжав колёсами по рельсам, остановился. Женщина взобралась на подножку вагона. Друг-индеец с е, и моим чемоданами последовал за ней, затем поднялся я. Быстрым взглядом я окинул вагон. Ни одной женщины, и только двое мужчин, невзрачные парни, с виду лесорубы, уезжавшие с работы. Женщина прошла в середину вагона, выбрала себе место и подвинула спинку сиденья так, чтобы я мог сесть напротив не,. Индеец поставил наши чемоданы рядышком на багажную полку, ещё раз поблагодарил меня, торопливо попрощался с женой и пошёл к дверям вагона как раз тогда, когда поезд стал незаметно двигаться. Индианка крепко схватила меня за руку, и на лице у не, мелькнуло выражение: «Сейчас!» Но оно вскоре прошло, и она улыбнулась.

— Всё в порядке.

Так же было и со мной некоторое время.

— Доктор говорил, что срок наступит сегодня. По мне так, чем скорее, тем лучше. Но «человек предполагает, а бог располагает». Вы читали «Книгу для начинающих» из Новой Англии?

— Да, она была у нас в школьной библиотеке.

— В агентстве?

— Нет, в моей школе.

Я с облегчением подумал, что можно перевести разговор на школу. Но не успел. Её мысли были так же переполнены ребёнком, как и тело.

— Я уже проголодалась, и у меня в чемодане есть бутерброды. Но мне нельзя есть.

Я подумал было, что существует какое-то правило о воздержании в еде у беременных в последний срок.

— Подумать только, мне придётся голодать до тех пор, пока не отниму ребёнка от груди. Хлеб без масла, кофе без сливок, мясо без жира. Один хлеб да овощи.

— А у вас что, какие-нибудь серьёзные осложнения?

— Да нет, но говорят, что если есть жирное, то ребёнок будет слишком толстым.

— Так вам сказал ваш доктор?

— Нет, я читала в одной статье, а доктор говорит, что в этом что-то есть.

Одно из моих слабых мест — это внезапный гнев по поводу скороспелых суждений о диете.

— Знаете ли миссис...

— Джулия. Джулия Ла-Флеш.

— Да, Джулия — вы позволите называть вас по имени? — у каждого десятого доктора возникает какая-нибудь идея. Девять из них — чепуха, а в десятой может быть какое-то зерно. Мысль о том, что содержание жиров в молоке матери может влиять на ожирение ребёнка — это одна из таких никчемных идей. Мать-природа экспериментировала с высшими животными и человеком миллион лет. Нет сомнения в том, что она испробовала много формул материнского молока, и остановилась на примерно четырёх частях протеина на пять частей жиров. Если мать голодает, то количество молока у не, может уменьшиться, но в том молоке, что остаётся, соотношение протеина и жира сохраняется.

— А как может ребёнок усвоить столько жира?

— Чтобы расти. Клетки размножаются по всем телу. Чтобы молекулы двигались и формировали клетки, нужна энергия, а единственным источником такой энергии являются жиры. Вот почему в любой живой клетке есть столько-то жира, чтобы обеспечить производство новой клетки. Если полностью урезать жиры, то не будет совсем никакого роста. И не тревожьтесь, если у вас самой появится немного жирку, пока вы кормите его грудью. Мать-природа выяснила, что матери иногда недоедают. По побережьям, где люди в основном обитали первые сто тысяч лет, можно было легко добывать рыбу и богатых протеином моллюсков. Жиры также есть в корнях, орехах и семенах. Но если этих продуктов почему-то не хватало, мать могла воспользоваться жиром, имеющимся в своём теле, чтобы удовлетворительно кормить ребёнка. Поэтому все высшие млекопитающие немного толстеют, когда появляется потомство. Надо только опасаться излишков. Джулия достала записную книжку и писала страницу за страницей. Я чувствовал себя очень неловко, излагая свои любительские познания с таким апломбом, что она принимала меня за авторитет.

— Я вас совсем заговорил, Джулия. Поговорите вы. Мне хочется знать, почему индейские школы при агентстве так неважно выглядят. Ведь не потому, что индейцы неспособны к учёбе. Вы и ваш муж — хорошо образованные люди. Может быть, вы просто исключение, но я этому не верю.

— Я тоже. Но ведь мы оба рано начали учиться в белой школе. Когда меня отдали в школу, я не знала ни слова по-английски. Дети говорили мне злые слова, такие как «вы из племени скальпов» или «вы собак едите». Я не понимала, что это значит, но мне очень хотелось выяснить. Так я начала учиться английскому, у детей. То же самое было и с остальным. Если дети учили арифметику, то и я заставляла себя учить её, коль они занимались орфографией, то и мне этого хотелось. Я училась сначала у детей, а потом только у учителей. В среде только индейских детей они подхватывают друг у друга желание познавать только то, что имеется в жизни индейцев. Учитель пытается научить их, сколько родов в миле, сколько унций в фунте, сколько пинт в галлоне. Но в жизни индейцев нет таких понятий как мили, фунты или галлоны.

Индейцы ничего не измеряют, они действуют наощупь. Например, индеец покупает фунт сахару. Лавочник накладывает в мешок четырнадцать унций. Индеец пробует вес рукой и чувствует, что там меньше по сравнению с теми фунтами, с которыми ему приходилось иметь дело раньше. Лавочник может уверять его, что весы показывают фунт, но весы-то у него расстроены. Таким образом он может надуть белого человека, но не индейца.

Учитель рисования очень недоволен работой индейских детей. Ему кажется, что те не в состоянии нарисовать дерево, лошадь, человека. Искусство индейцев служит им так, как письменный язык служит белым людям. Индейское искусство рассказывает историю, а картинка с деревом, лошадью или человеком не делает этого. Это как будто бы вы расположили слова на бумаге так, чтобы они смотрелись красиво. Я только было собрался спросить, что же можно с этим поделать, как поезд вдруг резко остановился, и Джулия снова ухватилась мне за пальцы. Выражение «вот теперь» задержалось у не, на лице, и так же задержалось её рукопожатие. В вагон ворвалась целая платформа молодых людей, возвращавшихся с модного курорта на озере Верхнем. Женщины были расфуфыренны почти до предела, мужчины — чуточку сверх допустимого. Когда женщины проходили мимо нас с Джулией, я услышал, как одна из них сказала: «А ведь он белый». А когда проходили мужчины, я слышал, как один из них презрительно бросил: «Сквомэн».

Когда новые пассажиры расселись, я сталвнимательно всматриваться в лица восемнадцати-двадцати женщин передо мной. Взгляд сочувствия к тому, что они посчитали межрасовым браком, пробегал по их матовым лицам. У меня же сжалось сердце. Среди них не было ни одной, которая могла бы лучше меня оказать первую помощь. Я убрал свою руку из рук Джулии и пошёл в конец вагона поискать, нет ли опытной женщины среди тех, кто сидел ко мне спиной. Не оказалось на одной. Я вернулся на место.

Паровоз опять резко дёрнул, и поезд начал набирать ход. Джулия снова сжала мне руку, и снова на лице у не, заметалось выражение «ну вот». Вскоре оно прошло, и она улыбнулась.

— Прошло, — сказала она. — А теперь расскажите мне о детских болезнях. Правда ли, что они протекают гораздо труднее у индейских детей, чем у белых? Верно ли, что белые, имея богатый опыт борьбы с этими болезнями, приобрели иммунитет, которого индейцы не имеют, так как эти болезни у них новые?

— Большинство так и считает, — ответил я. — Корь, от которой у белых детей редко бывают летальный исход, говорят, иногда уничтожает всё детское население индейских племён и значительную долю взрослого. Когда я в молодости был фермером, то разрабатывал участок прерии под кукурузное поле. На участке был холм, и при пахоте я обнаружил множество маленьких костей, о которых говорили, что это были дети, погибшие от кори, завезённой в этот регион экспедицией Льюиса и Кларка на Миссури.

А позднее я узнал о многих эпидемиях кори среди индейских детей, когда жертв было не больше, чем у белых. Я считаю, что уход за детьми или его отсутствие имеют гораздо большее значение, чем наследственный иммунитет, явление, по поводу которого у учёных имеются серьёзные сомнения. Иммунитет, который люди получают при приступе болезни, является приобретенным свойством, а учёные считают, что приобретённые свойства не передаются.

— Если у вас ребёнок заболеет корью, то ухаживайте за ним так, как скажет врач. И он скоро поправится. Она достала записную книжку и исписала несколько страниц моими любительскими рассуждениями, которые считала очень авторитетными. Я снова решил держаться подальше от медицинской темы. Но, закончив записывать, она попросила: «Расскажите о дифтерии и скарлатине».

— Что касается дифтерии, то доктор Шик научил весь мир, как бороться с ней. Любой хороший врач знает, что надо делать. Если ребёнок оказался в дифтерийной среде и его хоть немного лихорадит, то позовите к нему как можно скорее врача, а ещё лучше поместите его в больницу. Через несколько дней он поправится. Скарлатина тоже почти искоренена. Если у вас ребёнок заразится скарлатиной, отправьте его в больницу и сделайте прививку.

— Вы имеете в виду прививку Дика?

— Да.

— Наш врач говорит, что она всё ещё в экспериментальной стадии. И что от прививки ребёнок может так же заболеть, как и от самой болезни.

— Он консерватор, а докторам полезно быть консерваторами до тех пор, пока не появится полной уверенности. А что касается прививки, то здесь можете быть совершенно уверены. Снова записная книжка. Я уж больше не возражал. Если она считает мои суждения авторитетными, то никакой настоящий авторитет не будет критиковать их слишком сурово. У не, был такой чёткий почерк, что, несмотря на качку и тряску вагона, я мог читать её записи даже вверх ногами.

— А теперь расскажите, что вы думаете о воспитании индейцев, — попросил я, когда она закрыла записную книжку. Вы очень хорошо образованы. А начинали в белой школе. То же самое ваш муж и другие образованные индейцы, с которыми я был знаком. А не лучше было бы, если бы индейцы вместо кучного проживания в резервациях расселялись среди белых, так чтобы все индейские дети могли бы ходить в школу вместе с белыми детьми.

— Нет. Образование — важное дело, а жизнь важнее.

Индейцы в резервациях бедны, но они не чувствуют себя таковыми. Им, конечно, хотелось бы иметь больше мяса и лучшего качества. Им хотелось бы иметь больше одеял. Нередко они уходят на заработки к белым, чтобы заработать денег на то, что им хочется. Но индеец не стремится к богатству. Никого из индейцев не презирают за то, что он беднее соседа. У себя в лагере или селении они чувствуют себя вполне счастливыми. Муж с женой почти не ссорятся, отец с сыном — хорошие друзья. Стариков слушаются, но они не подавляют молодых. Индейцы любят собираться вместе на вечеринки, особенно на танцы. Они часто ходят в гости и рады друг другу. Если же их рассеять среди белых людей, они окажутся там низшим сословием и будут страдать от этого. Они по-прежнему останутся бедными и будут чувствовать себя униженными. Они будут ссориться с белыми, а общество всегда будет считать их виноватыми.

Короче говоря, у них при этом не будет никакой жизни. Я надеюсь, что мне удастся дать образование сыну, но я хочу, чтобы он жил индейцем, а не изгоем среди белых. Для вас, белых, жизнь — это деньги. Я хочу, чтобы мой сын знал, что жизнь есть жизнь, а деньги — хорошая штука, если не приходится платить за не, слишком дорого. А что касается образования, то может наступить время, когда мы начнём изучать наш индейский язык, добавляя затем и другие индейские языки. Индейские дети начнут интересоваться английским языком. Сначала мы будем учить их индейским обычаям, индейскому искусству, а затем, возможно, перейдём к искусству и обычаям белых.

И снова напугавший меня взгляд мелькнул у не, на лице. Она схватила меня за пальцы и крепко сжала их. Но затем лицо у не, прояснилось, и она снова улыбнулась. Я посмотрел расписание. — Через два часа прибываем на вашу станцию. Кто вас встретит?

— Родители. Они будут ждать меня с повозкой и отвезут домой. Около трёх миль.

— Вы устали, Джулия. Откиньтесь назад и вздремните.

— Вы позволите мне держать вас за руку?

— Хорошо. А почему бы мне не держать вашу?

— Вы отпустите.

Через несколько мгновений она уснула, решительно держась за мои пальцы. Вдоль прохода холёные головы представляли собой симфонию сентиментального одобрения такого очевидного проявления межрасового хозяйства.

Лицо Джулии утратило живость, а темная прелесть её глаз была прикрыта веками, которые казались очень тонкими. Кожа щёк от длинных черных ресниц казалась светлой. В отличие от большинства индейских женщин она не выщипывала бровей в тоненькую полоску, они были достаточно густые и прямые, над ними возвышался невысокий, но широкий лоб. Скулы у не, были высокие и казались очень широко поставленными. Щеки были круглые, челюсти сильные и решительные, так же как и подбородок. Нос был недостаточно велик для такого лица, но четко очерчен и несколько похож на орлиный. Губы были полные и хорошо скроены для улыбки.

Обычное лицо — а может быть и нет? Если читать его в плане индейского искусства, то оно рассказывало историю ... решительной женщины, готовой идти в огонь и воду, противостоять землетрясениям и напастям в течение веков, рожающей детей в муках в этот тревожный мир, нередко с болью теряя их, но продолжая нести вперёд свою расу, несмотря ни на что.

Холодные лица женщин вдоль прохода тоже являли собой историю. Это была история успеха и стандартов тех дней. В ней было нечто прекрасное, но оно было мимолётным. У другого поколения будут свои стандарты. А в той индейской женщине не было ничего такого, что можно было бы назвать стандартным. Она выражала собой жизнь человека, выдерживающего всё. В лицах белых женщин была красота, но не лёгкая пелена вечной красоты, покоящейся на тёмном лице этой индианки. Если бы Эпштейн взял отдельно её лицо — и её вздутую фигуру — то Ева была бы не только великолепна, но и удивительно трогательна.

Поезд сбавлял ход. Я разбудил Джулию и снял её чемодан с багажной полки. Подергивания тормозящего поезда снова заставили её сжать мне пальцы, а не лице у не, появилась пелена боли, но вскоре отлегло. Я взял её за руку и провёл к двери вагона, затем по ступенькам на платформу. Пожилая индейская пара ожидала её и встретила вопросом: «Ну как?» У края платформы стояла лёгкая повозка с захудалой парой лошадей. Со ступенек вагона я видел, как родители помогли Джулии усесться на пол короба повозки.

— По вагонам! — Я направился на своё место и услышал, как какая-то женщина произнесла: «Он бросил её на семью». Дружественные взгляды женщин сменились таким грязным выражением, какое только можно представить себе на таких холёных лицах. Я снял свой чемодан с полки и направился в отделение для курящих.

Там было около дюжины франтов, но на длинном мягком диване было достаточно места и для меня. При моём появлении оживлённый разговор, который я слышал у двери, несколько поутих.

— Так она оставила вас, — заметил один из них. — Она, должно быть, была очень миленькая.

— Она замечательная женщина, — ответил я. — У нас в стране немного женщин, которые могли бы сравниться с ней по образованию и уму.

Мужчины насмешливо заулыбались. Один из них рассказал историю о Дон Жуане из индейской жизни. Другой пытался перещеголять его историей о французе-полукровке и школе для индейских девочек.

— Господа, — сказал я. — Я вижу, вы ученики лорда Честерфилда, великого английского поборника элегантности. — Я всегда говорю непристойности в разношёрстном мужском обществе, — говаривал он. — Так как это тема, которую может обсуждать каждый.

Они замолчали, почувствовав, что я оскорбляю их, но не так-то просто было ухватить суть моего замечания.

— Уверен, что среди вас найдутся выпускники корнельского университета, — сказал я. — Я профессор этого университета и был бы рад встретить коллегу здесь, в такой глуши. На глазах у них появились скептические улыбки. Я вынул из кармана несколько писем, адресованных мне в университет и переадресованных в Лак-дю-Фламбо. Двое из них посмотрели письма, затем на меня, и вернули их назад. Один из них встал. — Пойду посмотрю, что там поделывает моя девочка. За ним второй, третий. Вскоре они все ушли, и я остался в курилке один.

Я знал, что сумею разогнать их таким образом. Нет ничего более несуразного для компании в курилке, чем профессор. Его присутствие портит стиль даже самого искусного рассказчика. Поезд подошёл к Чикаго. Я вышел первым и тут же смешался с вокзальной толпой.

Пять дней спустя я уже был дома и получил два письма от сестры Джейн. В первом из них говорилось, что три часа спустя после того, как Джулия сошла с поезда, она родила и была очень признательна мне за то, как я о ней заботился, и за мои исключительные советы. Во втором письме были жалкие извинения мужа Джулии.

У него ведь сложилось впечатление, что я доктор медицины. А теперь он уже знал, что это не так, что я доктор философии. С его стороны было так нехорошо, что он навязал мне свою жену на попечение. Он выражал надежду, что я его прощу. Сквомэн и доктор, всё, в один день.

* Мир праху её. (лат.)

Speaking In Tongues Лавка Языков

Элвин Джонсон

БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ и другие рассказы

ОБ АВТОРЕ

БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ

ПОДРУЖКА МОЯ, ТОНИ

ДОЛГИЙ КРУЖНОЙ ПУТЬ

ОНА БЫЛА ЗНАКОМА С ЛИНКОЛЬНОМ

БАБУШКА МАК-БРАЙД

ЧЕРЕП АДЕЛЬБРАНДА

***

ДОЛОРЕС

***

СКВОМЭН И ДОКТОР

Speaking In Tongues
Лавка Языков

БИТВА ДИКОЙ ИНДЮШКИ
и другие рассказы