Speaking In Tongues
Лавка Языков

Уистан Хью Оден

НА СМЕРТЬ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА

Когда столько людей ждет траурных процессий,
когда горе стало общественным достоянием, и хрупкость
нашей совести и муки
предстала на суд всей эпохи,

о ком говорить нам? Ведь каждый день среди нас
умирают они, те, кто просто творили добро,
понимая, что этим так беден наш мир, но надеясь
жизнью своей хоть немного улучшить его.

Вот и доктор, даже в свои восемьдесят, не переставал
думать о нашей жизни, от чьего непокорного буйства
набирающее силу юное будущее
угрозой и лестью требует послушания.

Но даже в этом ему было отказано: последний взгляд его
запечатлел картину, схожую для всех нас:
что-то вроде столпившихся родственников,
озадаченных и ревнующих к нашей агонии.

Ведь до самого конца вокруг него
были те, кого он изучал -- фауна ночи,
и тени, еще ждавшие, чтобы войти
в светлый круг его сознания,

отвернулись, полные разочарований, когда он
был оторван от высоких будней своих,
чтобы спуститься на землю в Лондоне --
незаменимый еврей, умерший в изгнании.

Только Ненависть торжествовала, надеясь хотя бы
сейчас увеличить его практику, и его
тусклая клиентура думала лечиться, убивая
и посыпая сад пеплом.

Они все еще дышат, но в мире, который он
изменил, оглядываясь на прошлое без ложных сожалений;
все, что он сделал, было воспоминание
старика и честность ребенка.

Он не был талантлив, нет; он просто велел
несчастному Настоящему повторять наизусть Прошлое,
как урок поэзии, до тех пор пока
оно не споткнулось в том месте, где

вечность назад было выдвинуто обвинение;
и вдруг пришло знание о том, кто осудил его,
о том, как богата была жизнь и как глупа;
и оно простило жизнь и наполнилось смирением,

способностью приблизиться к Будущему как друг,
без шелухи сожалений, без
застывшей маски высокой нравственности --
закомплексованности чрезмерно фамильярных движений.

Не удивительно, что древние культуры тщеславия
в его анализе противоречий предвидели
падение королей, крах
их изощренных иллюзий:

если бы ему удалось, общественная жизнь
стала б невозможна, монолит
государства -- разрушен, и толпы
злопыхателей канули б в небытие.

Конечно, они взывали к Богу, но он спускался своим путем
в толпе потерянных людей, вроде Данта, вниз,
в вонючую яму, где калеки
влачили жалкое существование отверженных.

Он показал нам, что зло -- не порок, требующий наказания,
но наше всеразрушающее неверие,
наше бесчестное состояние отрицания,
неуемное стремление к насилию.

И если какие-то оттенки властного тона
и отцовской строгости, которым он сам не доверял,
еще втирались в его высказывания и облик,
это была лишь защитная окраска

того, кто слишком долго жил среди врагов;
и если, зачастую, он был неправ, а иногда абсурден,
для нас он уже не человек,
но полноправное общественное мнение,

следуя которому, мы создаем наши жизни:
подобно погоде, он может только способствовать или мешать,
гордец продолжает гордиться, но это
становится все трудней, тиран

пытается терпеть его, но не проявляет особой симпатии, --
он незаметно окружает все наши привычки
и развивает до того, чтобы каждый
поникший -- в самом забытом, покинутом графстве --

почувствовал возрождение, и, ободрив
всех -- до ребенка, несчатного в своем маленьком
мирке, в некоем домашнем «уюте», исключающим свободу,
в улье, чей мед -- забота и страх, --

дает им успокоение и указывает путь к избавлению,
в то время как затерянные в траве нашего невнимания
давно забытые вещи, обнаруженные
лучом его неотталкивающего света,

возвращаются к нам, чтобы вновь обрести свою ценность:
игры, которые мы забросили, посчитав недостойными нас, выросших,
несолидные звуки, над которыми мы уже не решались смеяться,
рожи, которые мы строили, когда нас никто не видел.

Но он хотел от нас большего. Быть свободным --
зачастую быть одиноким. Он мечтал соединить
разбитые нашим благим чувством справедливости
неравные части: восстановить

волю и разум больших,
поскольку меньшие, обладая, могли лишь
использовать их в скучных спорах, -- и вернуть
сыну богатство ощущений матери.

Но больше всего он хотел бы, чтобы мы
вспомнили очарование ночи,
не только из-за изумления,
охватывающего нас, но и

от того, что ей необходима наша любовь.
Полными грусти глазами ее прелестные существа
безмолвно взирают и молят нас позвать за собой:
они изгнанники, ищущие будущее,

заложенное в нашей энергии. Они бы тоже гордились,
если б им позволили служить просвещению, как он служил,
даже снести наш плач «Иуды», как сносил он,
и как должен сносить каждый, служащий ему.

Один разумный голос смолк. Над его могилой
семья Порыва оплакивает нежно любимого:
печален Эрос, создатель городов,
и безутешна своевольная Афродита.

НЕИЗВЕСТНЫЙ ГРАЖДАНИН

Этот памятник
воздвигнут государством

Статистическая служба признала его лицом,
против которого не было выдвинуто ни одного обвинения,
И докладные записки сходились на том,
Что он был святым в современной трактовке былого явления,
Потому что служение обществу он ставил превыше всего.
Кроме года войны, пока не ушел на покой,
Он работал на фабрике, оставаясь надежной рукой
У начальства компании «Чепуховый Автомобил».
Вместе с тем он себя не считал ни штрейкбрехером, ни стукачом,
А, напротив, членские взносы платил, умиляя профком
(Профсоюз его в наших отчетах был признан надежным).
Отдел кадров о нем говорил, что в общеньи не сложен,
Что компании рад и с друзъями выпить любил.
Печатные органы были убеждены, что газету он покупал аккуратно,
И его восприятие ежедневной рекламы было абсолютно адекватно.
В полисах на его имя значится, что он был надежно застрахован,
В медицинской карте -- что однажды в больнице лежал, но конечно же вышел здоровым.
Институты исследования производства и благосостояния заявили,
Что он всесторонне одобрил способы приобретенья в рассрочку
И имел все, что делает жизнь современного человека прочной,
Как-то: фотокамера, радио и небольшой холодилъник.
Наши исследователи общественного мнения сошлись на том,
Что его мнение всегда соответствовало:
Если мирное время, он был за мир; если война -- он шел.
Он был женат, и пятеро детей были внесены в фонд населения,
На что наш евгенист заметил, что это верное количество для родителей его поколения.
А наши учителя обратили внимание, что он никогда не обсуждал их манеру преподавания.
Был он свободен? Счастлив? Подобный вопрос уместен едва ли:
Если что-то было б не так, мы определенно об этом узнали.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Уистан Хью Оден

НА СМЕРТЬ ЗИГМУНДА ФРЕЙДА

НЕИЗВЕСТНЫЙ ГРАЖДАНИН

Speaking In Tongues
Лавка Языков