Speaking In Tongues
Лавка Языков

Уокер Перси

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перевел М.Немцов

Возможно, самый лучший способ представить читателю этот роман -- который после третьего прочтения поражает меня еще сильнее, чем после первого, -- просто рассказать, как я впервые с ним столкнулся. Когда я в 1976 году преподавал в Лойоле⁽¹⁾, мне начала звонить какая-то неизвестная дама. То, что она мне предлагала, противоречило здравому смыслу. Дело было не в том, что она накропала пару глав романа и теперь хотела записаться ко мне на занятия. Все заключалось в том, что ее сын, который уже умер, написал в начале шестидесятых годов целую книгу, большой роман, и ей хотелось, чтобы я его прочел. А зачем мне его читать? -- спросил ее я. Потому что это великий роман, -- ответила она.

За много лет мне стало очень хорошо удаваться избегать того, чего делать не хотелось. А если чего-то мне и не хотелось, так именно общаться с матерью покойного романиста и, хуже всего, читать рукопись, по ее утверждению, великую, которая, в довершение ко всему, оказалась cмазанной и едва читаемой машинописной копией.

Но дама была настойчива, и вот так каким-то образом получилось, что она уже стояла у меня в кабинете и протягивала увесистую рукопись. Выхода не было; оставалась лишь одна надежда -- я прочту несколько страниц, и они окажутся настолько плохи для меня, что я с чистой совестью смогу не читать дальше. Обычно я так и делаю. Да и первого абзаца, на самом деле, часто хватает. Боялся в этот раз я только одного: что эта книга окажется не настолько плохой или может оказаться настолько хорошей, что придется читать до конца.

В этом случае я продолжал читать дальше. И дальше. Сначала с тяжелым чувством, что роман не настолько плох, чтобы бросить, затем с покалыванием интереса, затем со всевозраставшим возбуждением и, наконец, с неверием: невероятно, чтобы роман был настолько хорош. Я устою против соблазна рассказывать, что именно впервые заставляло меня раскрывать от изумления рот, ухмыляться, хохотать, качать в изумлении головой. Пусть лучше читатель сам сделает для себя эти открытия.

Как бы то ни было, вот перед вами Игнациус Райлли, персонаж без предков в какой бы то ни было известной мне литературе -- экстраординарный неряха, безумный Оливер Харди⁽²⁾, жирный Дон Кихот, извращенный Фома Аквинский в одном лице, который к тому же свирепо бунтует против всего современного века, валяется в своей байковой ночной сорочке в задней спальне на Константинопольской улице в Новом Орлеане, а между гигантскими припадками метеоризма и отрыжки заполняет десятки больших блокнотов «Великий Вождь» гневными инвективами.

Мать его считает, что ему нужно устроиться на работу. Он и устраивается -- на несколько, одну за за другой. Каждое новое занятие быстро превращается в сумасшедшее приключение, полноформатное бедствие; однако каждое, как и у Дон Кихота, обладает своей жуткой логикой.

Его подруга, Мирна Минкофф из Бронкса, считает, что ему нужен секс. То, что происходит между Мирной и Игнациусом, на моей памяти совершенно не похоже ни на одну из историй, где мальчики встречаются с девочками.

Никоим образом мне хочется умалять еще одного достоинства романа Тула -- как он передает черты и особенности Нового Орлеана, его задних улочек, неприметных кварталов, его странной речи, его белых жителей -- и одного черного, в котором Тулу удалось достичь почти невозможного: создать великолепный комический персонаж необъятного остроумия и находчивости, причем без малейшего следа растаманской менестрельности.

Однако, самое выдающее достижение Тула -- сам Игнациус Райлли, интеллектуал, идеолог, лодырь, посмешище, обжора, который должен бы отталкивать читателя своими гаргантюанскими вздутиями, громоподобным презрением и своей войной одного против всех -- против Фрейда, гомосексуалистов, гетеросексуалов, протестантов и всевозможных излишеств современности. Представьте себе опустившегося Аквинского, которого перевезли в Новый Орлеан, откуда он совершает дикую вылазку по болотам в Луизианский Университет в Батон-Руже, где у него крадут куртку лесоруба -- в мужском туалете для преподавателей, где он уселся, сраженный гигантскими желудочно-кишечными проблемами. Его пилорический клапан⁽³⁾ периодически закрывается в ответ на нехватку «должной геометрии и теологии» в современном мире.

Меня смущает употребление слова комедия -- хотя это и комедия, -- поскольку оно подразумевает просто смешную книжку, в то время как этот роман -- нечто гораздо большее. Великий раскатистый фарс фальстафовских пропорций -- вот, наверное, описание получше; коммедиа -- будет еще ближе.

Роман, к тому же, печален. Никогда до конца не понятно, откуда приходит печаль -- от трагедии ли в сердцевине великих газоиспускательных неистовств Игнациуса и безумных авантюр, или от трагедии, окружающей саму книгу.

Трагедия книги -- трагедия ее автора: его самоубийство в 1969 году в возрасте 32 лет. Другая трагедия -- те труды, которых мы никогда уже не прочтем⁽⁴⁾.

Очень и очень жаль, что Джона Кеннеди Тула нет сейчас среди живых, здравствующих и пишущих. Но это так, и с этим ничего не поделать, если не считать того, чтобы эту гаргантюанскую бурную человеческую трагикомедию по меньше мере представить миру читателей.

1. Университет Ордена Иезуитов в Новом Орлеане. (Здесь и далее примечания переводчика).

2. Оливер Харди (род. в Гарлеме 18 января 1892 года, умер 23 феврая 1957 г.) -- участник балаганного комического дуэта Лорела и Харди, одной из величайших голливудских комедийных трупп 20-30-х годов.

3. Клапан привратника желудка (мед.)

4. Известна еще одна книга Джона Кеннеди Тула -- повесть «Неоновая Библия», написанная им в 16 лет, но опубликованная только в в 1989 году. Телевизионный фильм по ней поставлен Теренсом Дэйвисом.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Уокер Перси

ПРЕДИСЛОВИЕ

Speaking In Tongues
Лавка Языков