Speaking In Tongues
Лавка Языков

Леонид Зейгермахер

Французский амбар.

Институт комплектующих в 50-е годы

Один начальник часто рассуждал, насколько однообразна жизнь, а его первая лошадь физически трудилась на задах средневековой культуры, была весьма обижена происходящим и страдала от постепенно отделявшей их вечности. Она,взяв за образец заикающуюся гимназистку с провинциальной страстностью, подсознательно цеплялась за опустошающее удовольствие не нарушать его занудной гармонии.

Однако, она была красавица, была уважаема, умна; ей хотелось быть похороненной в пространстве близ леса, она испытывала боль от скандинавской тупости драматургии, она в своей одаренности знала, что любовь здесь предназначена для хамства. Иногда среди обидной горячки, барахтаясь траурной застиранной тряпкой в неровных дверях беседы, она замечает лазурные брови окружающих. Ее честная эрудиция была практически классической материальной информацией, но это не мешало ей уважать пьяный маразм своего хозяина (он казался ей вежливым, и она надеялась объяснить его). Она часто мечтала, как он мягко и любезно отсылает ее на недельку на репетицию. Это казалось ей естественным началом. Она победоносно закутывалась в ближайшую встречу. Теперь она укоризненно извлекает из холодной лотерейной миски детектор пустоты и усмехается. За картонной оградой ее территории, словно на теплом случайном чердаке, обитают уверенные пассажиры и пестрят солдатские вещи. В вестибюле они находят пустые булки и, как иносказательные доказательства, в карманах собственных синих пиджаков удивленно обнаруживают стальные орехи, которые раскалывают камнем или подходящим колышком. Враль-диссидент из динамиков предлагает за полстакана женщину. Он был как международный сержант, лишенный ружья и ножика, за нарушение порядка во вверенном ему подразделении. Компания милиционеров осмотрела беглеца, выслушала его душещипательную историю и была обескуражена -- он хвастался, что вывозил мелкооптовыми канатами ювелирные доблестные круги. Его напарники черными рассерженными куропатками громоздились на ветках.

Милиционеры были поражены его вдохновенным каторжным взглядом. Они, конечно, видели в великом множестве ложные язвы, когда им приходилось арестовывать поезда с соответствующей валютой, или прекращать наглую торговлю самогоном из-под прилавка; они сразу опознают пергаменты, в которые удобно завернуты покладистые бриллианты, они не раз ловили опытного негодяя, который, чавкая хлебом, невозмутимо прячет украденные кольца в служебные ватные ботинки. Они встречали осторожных хулиганов, воров с проколотыми бледными ноздрями и случайных незаконных оболтусов в заснувших от портвейна городах. Сегодняшней же смутной фигуре они придавали особое значение. Они были авангардными профессионалами допроса и застегнули схваченного преступника вместе с засаленными пожитками в особую банку. Потом, приехав в отдел и позвонив консулу, они аккуратно вытащили злодея. Он неожиданно оказался подполковником, который по глупости сжег свою правдоподобную анкету. Составили акт. Подполковнику выплатили за ущерб. Подполковник гордо порвал рапорт и ушел.

Оставшиеся справедливые соседи поменяли номера у шифоньера, там хранились гигантские спички. Они не чувствовали себя нарушителями, но ситуация им не нравилась. Они были бесплодными меланхоликами, теперь одетыми в клетчатую батистовую одежду. Никаких возражений, они только слабо бормотали (для пристальных свидетелей и непривычных участников). Никуда уйти они не могли -- их деревянные шлепанцы были привинчены к полу. Они томились от невозможности позаниматься спортом, совершенно некстати поедая похищенный творог. Местные сторонники рассматривали липкий протокол, возмущенно усмехаясь. Из всех башенок этого древнего сооружения, хрипло морщась и стоя на цыпочках, на них свирепо смотрели, требуя признаний, размахивая обрывками документальных разговоров и разбрасывая самодельных вшей. Они пренебрегали этими отборными сотрудниками, иногда злорадно сокрушаясь, что испортили все психологические ходы и календарный график.

Такова хамская доля начальника -- скучно ему, если в двухместной ночной лодке нет второго такого же поручика-востоковеда. Естественно, он вынужден тогда прицепиться к другой лодке, используя вежливое свадебное чувство. Ему прощают, когда он, склонный к другим странностям и бриллиантовым рассуждениям, дает скептические безграмотные оценки в маленьком саду или собственном замке.

Иной расплачется и пожелает благополучия, хотя будет думать, уместно ли, будет сравнивать, слушать советы лучших преподавателей империи, но начальство, как ветерок, приплывает к родным берегам и научно рекомендует неизвестную глупость.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Леонид Зейгермахер

Французский амбар.

Институт комплектующих в 50-е годы

Speaking In Tongues
Лавка Языков