Speaking In Tongues
Лавка Языков

Рафаэль Левчин, Атур Тамразов

СУМЕРКИ ПРЕДАТЕЛЕЙ

Оформление Р. Левчина

Бог, шагающий на крыльях по бездыханной тропе, звезда-каратель, пенистая пучина вод,

псо-рыба, каратель на ползучем цветке... пёс, взбирающийся по тропе, пёс, лапой осушающий кувшины с водой...

Вариант прочтения Фестского диска

Горе вам в огне, который горит в вас, ибо он ненасытен.

Горе вам из-за колеса, которое вращается в мыслях ваших.

Горе вам из-за горения, которое в вас, ибо оно пожрёт плоть вашу в явленном

и расколет души ваши в сокрытом, и вынудит вас друг друга прикончить.

Горе вам, пленникам, ибо прикованы вы в пещере...

Вы не сознаёте вашей гибели и не сознаёте, откуда вы, и не познали, что пребываете вы во тьме и смерти, но опьянены огнём и полны горечью...

И тьма светит вам, как свет, ибо свободу вашу вы отдали рабству.

Книга Фомы Атлета, которую он пишет для совершенных

То, что называют богом, не бог; то, что не называют богом, более бог, чем то, что им называют.

Майстер Экхарт

...Как известно, «...ангел обещал живущим, что времени больше не будет». Крайне любопытно, что в таком случае произойдёт с пространством. Кроме того, хотя это может показаться неуместным, меня лично занимает ещё один вопрос: что будет с так называемой «средиземноморской расой», благополучно впитавшей в себя атлантов, минойцев, неситов, финикийцев, мадианитян, хананеев, филистимлян, иудеев, лелегов, карийцев, пеласгов, ликийцев, троянцев, мидян, фракийцев, македонян, эллинов, тирренов, иллирийцев, лигуров, сардов, сикулов, осков, умбров, самнитов, римлян, балеаров, карфагенян, кельтиберов, нумидийцев, египтян, готов, вандалов, аквитанов, гуанчей... когда окончательно забудутся имена богов и морской песок поглотит колонны последнего храма, всё ли ещё будут дуть сирокко и трамонтан, бывшие Нот и Кекий, когда некому будет назвать их имена?..

Из статьи Д.Векшина «Налево пойдёшь...»

(журнал «Вопросы эсхатологии», N 13, 1999 год)

С КЕМ ОСТАНЕШЬСЯ ДРУЖИТЬ?

Ещё не открыв дверь, я знаю,что за нею стоит мой друг. Ясновидение тут ни при чём -- просто мой друг, направляясь к моей комнате, на весь Дом насвистывает нашу с ним с детства любимую песенку. Слова в ней, признаться, не вполне понятны; вернее, не слова даже, а сочетания их. Как будто слегка сдвинуты причинно-следственные связи. Речь идёт о каком-то безымянном древневековом герое, который ведёт себя весьма угрожающе:

...вывел глайдер из ангара,

вынул бластер из футляра...

И тому подобное. Совершенно всерьёз сей молодец намеревается «тех и этих истребить», на что ему задаётся вопрос, для автора текста, может, и резонный, а на мой взгляд совершенно бессмысленный:

С кем останешься дружить?

Простите, какая уж тут дружба? И с каких это пор тема дружбы может таким вот образом интерпретироваться в мифе?! То, что текст -- обрывок какого-то мифа, по-моему, несомненно. Даже ритмика подчёкивает ритуальное его происхождение.

И однако мне очень нравится, когда мой друг насвистывает или поёт эту дурацкую песню с её полуразмытым смыслом. Как бы подаёт сигнал: я, дескать, в порядке, а ты как? И слух-то у него, мягко говоря, не ахти, а я слушаю и расплываюсь в улыбке. Это вот и есть дружба. Да.

Я широко распахиваю дверь. Шире, чем надо, пожалуй, но это уже тоже своего рода ритуал. Обряд. Заведёнка.

-- Привет, кентяра! -- вваливается мой друг. -- Не ухлял ещё? Ты как, не по самую завязку занят, ась?

Это тоже ритуал -- встречаясь, мы украшаем речь обрывками старых слэнгов и мёртвых языков. А занят я, положим, основательно, и ему это известно не хуже, чем мне; но все дела -- побоку! Я прекрасно знаю, зачем он заявился, и он знает, что я знаю, что он знает...

-- А, ерунда, всё путём! Садись, старая развалина... Да говорят тебе, сидай плиз, щас кофейку сварганим!

Мой друг садится, наконец, и ставит на стол кристон. Смущённо, как и положено, улыбается:

-- В общем, я... это самое... ну... повестуху накропал... Будешь первым слушателем... и первым же критиком... Хаваешь фишку?

Да, вот именно этого мне и не хватало, да ещё в это время суток... Выслушать -- куда ни шло, но дать толковый анализ, так вот, сходу... И знает ведь, что я терпеть этого не могу, но, видно, велико нетерпение...

Я украдкой бросаю тоскливый взгляд на свою, едва начатую работу:

-- Зер гут, старина! В смысле -- муй бьен. Поехали. Запускай!..

Друг включает кристон (названные так в честь старинных кристаллофонов, эти штуки не имеют с ними ровно ничего общего). Звучит странный голос... Странный, а как же -- ведь это запись мыслей...

Действие, как и раньше, в предыдущей повести, происходит в Дальнем Космосе. Большой комфортабельный корабль летит к далёкой планете, на которой, по непроверенным данным, происходит что-то очень нехорошее. Экипаж -- сплошь ветераны, старые космические волки, тёртые калачи, все в рубцах и проплешинах, некоторые чуть не родились на звездолётах. Есть, впрочем, и несколько зелёных юнцов, курсантов-салажат. Эти поедают старших глазами и впитывают их россказни и поучения. И вот самый молодой среди молодёжи, юнга, так сказать, -- вовсе не юноша, а переодетая девушка.

Я, понятно, раскрываю рот, но приятель меня опережает. Выключает кристон и начинает длинно растолковывать, что это, мол, спецэкспедиция, в которую женщин решено было не брать -- именно потому, что на планете, к которой летят, идёт война...

-- Так почему же это в тексте никак не оговаривается? -- интересуюсь я.

-- Оговаривается, в прошлой повести. Они же связаны, общими героями... и вообще...

Хм! Лучше не углублять эту тему, пока не выяснилось, что я не очень-то помню эту самую «прошлую повесть»...

...Всё-таки некоторое отступление от сюжета мой друг вынужден сделать, рассказывая, как девица, собственно, пробилась в состав спецэкспедиции выдав себя за собственного брата-близнеца... и так далее, и тому подобное.

Словом, деля со всеми тяготы и радости космических будней, мнимый юноша, ясное дело, не находит ничего лучше, как влюбиться в астроштурмана красавца, острослова, эрудита, отчаянного смельчака с романтическим шрамом на левой щеке (ох, боже ж ты мой!!). Скрывать своё чувство ей всё труднее, но открыться -- ни в коем случае! Ни капитан, ни сам штурман за такой карнавал по головке не погладят... Положение всё осложняется, но тут на горизонте... то бишь на экранах... появляется искомая планета, на первый -- и на второй -- взгляд из космоса выглядящая вполне симпатично. Корабль облетает её -- никаких тревожных признаков, ни взрывов, ни пожаров, ни массовых передвижений, ничего такого. Правда, ни на какие сигналы не отвечают...

К планете с корабля отправляется разведбот. Проходит положенное время -- бот не возвращается. И связи с ним нет. Второй бот -- совершенно то же самое. Капитан отметает предложения самых горячих голов приземлиться и пойти на разведку боем... Напряжение нарастает -- и тут начинают пропадать люди!

Надо отдать моему другу должное -- это он описал неплохо: ужас и изумление, наваливающиеся, когда человек, с которым вот только что мирно беседовал, вдруг исчезает на глазах! Впрочем, не вдруг, совсем не вдруг -- страшнее, чем «вдруг»: сначала становится полупрозрачным, потом совсем прозрачным, потом -- ничего... только что сквозь него была переборка видна... а теперь -- одна переборка!..

Астроштурман, натурально, исчезает не просто так, а в самый что ни на есть драматический момент объяснения с девицей-юнгой. Он-то, оказывается, давно догадывался -- по каким-то мелочам, случайным оговоркам типа «я пошла» и т.п. Более того, он, кажется, тоже не вполне равнодушен к юной искательнице приключений... И тут-то, в этот миг... Был астроштурман -- и нет астроштурмана! Только-только идиллия налаживалась, только что счастье готовилось хлынуть в девичью душу...

Нет, всё же молодец мой друг! его там -- может, если хочет! Отчаяние девушки, почти девочки, состояние, близкое к безумию, передано, что называется, скупыми мазками, почти чёрно-белым -- но очень... очень, я бы сказал, сильно...

Впрочем, сойти с ума она не успевает -- астроштурман возвращается. Так же внезапно, как и исчез. С массой важнейших сведений. На планете, значит, и впрямь война -- гражданская, переросшая в мировую (а может, наоборот) и идущая уже не первый год на полное истребление. До ядерного оружия эта цивилизация не додумалась, зато биологическое -- на должном уровне. Большая часть населения уничтожена, биоценоз расшатан... голод и эпидемии косят уцелевших -- а они продолжают воевать! Кажется, есть смысл предположить, что их психика уже необратимо сдвинута, и оставить на произвол судьбы... Всё равно помочь невозможно... невозможно... невозможно... (Слово «невозможно» повторилось несколько раз.) Где предыдущие исчезнувшие, где экипажи разведботов -- штурман не знает. Почему его вернули, может только предполагать. Как это делается, даже не предполагает...

Кто-то вдруг соображает, что вообще-то штурмана надо бы на всякий случай в карантин но прежде чем до этого доходит, героиня его «раскалывает». Он не настоящий! Не человек! Аборигены прислали копию. Биоробота. Поделку. Дубля... Казалось бы, никакой разницы, шрам -- и тот на месте, но... Смешно сказать, какое различие придумал мой друг. Дело в том, что весь экипаж одет в этакую всепогодную униформу -- комбинезоны с подогревом. Волокна этой ткани представляют собой прозрачные трубочки, по которым пущена подогревающая жидкость, причём цвет е можно менять нажатием кнопок на поясе. Таким образом, каждый сам раскрашивает свой костюм по своему вкусу. Двойник, естественно, об этом знает, но вкус его, ведомый какими-то глубинными слоями психики, иной, чем у оригинала. Штурман всегда предпочитал скромный серо-голубой цвет, а этот размалевалсяво все цвета радуги и стал похож на картину художника-беспредметника. Конечно, это не доказательство, только смутное подозрение, но для юной любящей женской души подозрение -- основа для прозрения.

Словом, двойник подвергнут допросу с пристрастием и разоблачён. Зловредные аборигены планировали ни больше, ни меньше, как весь экипаж постепенно заменить дублями и отправить назад, как зерно будущей войны. Дескать, у нас плохо -- пусть же и у них будет не лучше, такая вот «логика»... Но интересно, конечно же, не это и не смешные несколько меры предосторожности, предпринимаемые экипажем... Впрочем, смешные-то они смешные, а в процессе принятия этих мер двое-трое астронавтов заподозрены в том, что они двойники, и дело едва не доходит до трагедии...

Итак, корабль улетает восвояси, и в голову капитана закрадывается мысль, что ведь, в сущности, туземцам того и надо было, и они своего добились... Но куда интересней его размышлений переживания юной героини, для неё самой незаметный переход любви к штурману в ненависть к его двойнику. Она даже пытается убить его... точнее, выбросить за борт...

Мрачная, мрачная концовка, хотя и открытая. Но как ему удалось вот так схватить девичью психику? Каким чудом?

-- Каким чудом, старик? -- спрашиваю я. -- Есть много чего, к чему можно придраться, есть длинноты, есть ненужные околофилософские рассуждения на пустом месте, но девушка!... Как тебе это удалось? Поделись.

Приятель скромно улыбается:

-- Да что ж... никакого чуда. Всё с натуры, так сказать. Всё это было со мной, давно очень, ты не знаешь. Я никогда не рассказывал. Я и был переодетой девушкой. Не в Дальнем Космосе, конечно, но в целом ситуация...

Он ещё что-то говорит, расцветший от моей похвалы, но я уже не слышу.

Такие, значит, дела. Теперь это настигло и его.

Время от времени это происходит -- то с одним, то с другим. Теперь вот и он...

Мы живём в этом Доме много лет. Мы не знаем, зачем нас поселили здесь и когда разрешат покинуть Дом. Мы не знаем цели эксперимента, и это правильно -- иначе эксперимент не был бы чистым. Женщин среди нас нет, ни одной. Так же как нет ни брюнетов, ни шатенов. Это уж вовсе непонятно, но мы здесь не затем, чтобы задавать вопросы. И время от времени то один, то другой из нас вдруг «вспоминает», что он был некогда женщиной. Такая вот форма безумия. Гинекомания -- такой термин я услышал от этих... которые приходят за ними... то это значит -- не знаю, язык мне неизвестен.

Сейчас мне следует нажать кнопку вызова спецгруппы. Они появятся, как из-под пола, высокие, в светлых комбинезонах, и мне не видать больше моего друга. Никогда. Никогда. Никогда.

Я смотрю на его рыжую шевелюру, теперь уже основательно поредевшую. Когда мы были школьниками, я его только так и звал: «Эй, Рыжий!» Он не обижался, откликался: «Привет, Белобрысый!» Девушки называли его Огненным, ишь ты... Девушки...

Я протягиваю руку к кнопке и вижу ужас на лице моего друга. Но что я могу сделать?

Что я могу сделать?

Что я могу?

Что?

МАНУСКРИПТ 013

Свет, мучительный рассеянный свет бил мне прямо в глаза.Я поворачивал голову, но свет не исчезал. Казалось, сейчас голова моя оторвётся от света всерастворяющего и всепроникающего. Я с усилием открыл глаза. Солнце, высоко стоявшее, светило мне в лицо, я же вверх лицом на песке лежал, и мелкие волны лизали мои ноги. Голова была тяжкой, словно в праздничном шлеме ярла, больно сдавившем виски.

Я перевёл взгляд на море.

Пустое и тихое. Нигде нет и следа.

Драккар «Дети Бальдра» утонул, сомнений не было.

Я опёрся о песок ладонями, оторвал от берега неслушную голову, но встать враз не смог и сел. Голова казалась чужой. Может статься, насмешник Локи подменил её, покуда я валялся в беспамятстве? Может, и всё тело?

Я поднял руку к глазам. Рука была моей, белокожей и длиннопалой. Многие сотоварищи дивились немало тому, как, невзирая на молодость, легко вращал я над головою тяжкий меч Сиккерснэйпер.

Коли глаза признали руку, стало быть, и глаза мои. Иначе с чего бы им узнавать чужую руку?

Так выходило вроде, но беспокойно было всё ж. Слыхивал я от товарищей моих, наипаче от тех, кои приняли новую, непонятную веру и теперь поминали равно с отвращением Тора и Локи, слыхивал не раз, что бывает замена тела на иное. Такой человек обречён вечно искать своё прежнее тело. Страшный упырь, он не принадлежит ни миру живых, ни мёртвых, и только убивает и убивает... Но не как эйнхерии в Валгалле, не в честном бою, а нападая исподтишка, прыжком на спину...

Неужто и я?..

Пошатываясь, я встал.

Передо мною было бескрайнее море, убившее моих товарищей. Ничего более. то ж, викинг рано или поздно встречает смерть -- в морской пучине или в битве. И приходит смерть тогда, когда на роду написано, ни раньше днём ни позже.

Я повернулся к морю спиной.

Теперь предо мною холмы были, поросшие редким лесом, красно-зелёные. Там жили люди, запах дыма доносился оттуда. Когда б не вчерашняя буря, сегодня наш ярл Торхадд Вилобородый вёл бы нас к жилищам этих людей. За драгоценностями. За рабами. За свежей пищей -- всем уже опротивела солонина. За женщинами, добавляли те, кто постарше.

Когда б не буря, мы взяли бы всё это -- оружием, как подобает мужчинам.

Некому теперь брать было, и не было со мною оружия.

Я оглядел себя. Бос, почти гол. Пояс, словно в насмешку, остался. Но не было на поясе ни меча, ни кинжала.

Не брать своё, а униженно, как рабу, выпрашивать -- удел мой отныне.

Но делать было нечего.

Я мысленно попросил прощения у светлого Бальдра и зашагал, ещё пошатываясь и оступаясь, к холмам.

Холмы, надобно сказать, поближе оказались, чем думалось сперва, и скоро песок под ногами сменился красноватой глиной вперемешку с острыми камешками. Ноги разъезжались, порой я и падал. Лес всё плотнее окружал меня.

Этот лес не был страшен, не приходилось ждать чудовищ, но -- не со мною он был. Море -- иное дело, оно было врагом, но врагом, с коим каждый день единоборствуешь. Такой враг уже почти что друг. Потому-то я даже обрадовался, когда вдруг визг послышался и странного вида чёрные твари выбежали из кустов передо мной. В них было что-то рыбье, и уж они сожрали бы меня, кабы только могли. А за ними вслед появился человек.

Был он поменьше меня ростом и одет в кожу. Кожаные короткие штаны и кожаная безрукавка, рваное всё, почти что гол, очень тощ. Такие бывают из рук вон плохими рабами, но хорошо держатся в рукопашном бою. Глаза сверкали скввозь копну чёрных волос, полузакрывших лицо, глядел без страха.

Да и с чего бы теперь страшиться меня?

Знаками я показал, что устал и голоден. еловек не отвечал.

Я подошёл вплотную. Не отступил он, глаза пытливо разглядывали меня. Я повторил знаки. еловек без улыбки за плечо меня тронул и показал себе за спину, в сторону еле заметной тропинки.

«Там, -- понял я, -- люди. Накормят.»

Или убьют?

то ж, смерть приходит не тогда, когда мы ждём её, а в свой час...

ёрные звери подобрались к моим босым ногам вплотную. еловек отогнал их суковатой палкою, прикрикнув.

И только голос заставил меня внимательнее поглядеть.

Это была женщина!

Вернее, девочка -- ей не было ещё и пятнадцати зим.

И ещё я увидел -- на шее у не болтался на ремешке нож в ножнах. Рука точно сама потянулась к ножу, вожделенному кусочку металла в грубой одежде косматой. Девочка-девушка не испугалась, не отпрыгнула, лишь отвела руку мою мягким движением своей да головой отрицательно качнула. Цену оружию она, видать, знала хорошо. И сызнова на тропу мне указала.

Слабый ещё, я всё же был посильнее её и мог бы отобрать нож, да и с жизнью вместе. Мог бы, но того не сделал. Пошёл покорно, куда указано было, не оглядываясь. Но оклик заставил меня оглянуться.

Девочка-девушка, лёгким прыжком догнав меня, нож мне протягивала. Другой, покороче того, что на шее висел, -- да всё нож! Рука сама его схватила, допрежь того, как рот слова благодарности вышептал. Девочка же не слыхала тех слов, погнав своих тварей чёрных далее вниз.

Мог ли я знать в тот миг, что не раз ещё и не два нашим путям пересекаться -- к добру и к худу для обоих! И всё ж, точно Бальдром наученный, глянул ей вослед...Сильные ноги, а по спине видать, что не боится тяжкой ноши и страха не ведала в жизни.

Уж после довелось мне вызнать, что плечи её белонежны, принцессе впору, да, может, и была она принцессой -- принцессой странного народа Тефры... а глаза... Ну, да в тот миг не до глаз мне было, голова кругом шла от слабости, ноги еле шли в гору, сухая рыжая трава ранила ступни, а рука -- рука рукоять ножа сжимала.

С ножом мужчина -- не раб! Так мне тогда думалось...

...Солнце -- лик Бальдра -- выше поднялось, когда вдруг вышел я на широкое место, где гора как бы останавливалась и лес расступался чуть.

Посреди поляны было каменное строение... да и не строение то было, руины одни, давние и непонятные, мох покрывал их да плющ -- но вход-арка уцелел ещё, и над ним, врезанный в камень, крест смотрел на меня, знак потемневший и, видно, забытый, знак чужой веры.

А вокруг, сквозь кустарник, виднелись тёмные отверстия пещер, в скалах пробитых. Без счёту их было, поболе, чем пальцев на руках и на ногах.

Крикнул я, нож сжимая, и ещё раз, и ещё, и в темноте одной из пещер глаза сверкнули.

Человек, за ним другой, третий -- и вот уж вся поляна людьми заполнилась. Много их было, все в кожу одетые, драную и засаленную, все нечёсанные, больше молодых, вооружены почти все. Но вооружены плохо, и по оружию понял я, что это не народ воинов либо воины не здесь.

Оружием служили им палки с обожж нными концами, трезубцы, шипастые железные острия либо просто ножи разного вида, редко кинжалы, гранёные либо плоские, к палкам прикрученные, за поясами торчавшие, а у иных -- в волосах. Волосы же у всех как на подбор были тёмные и сбившиеся. У иных, постарше, перехвачены кожаной полоской. И почти все они были женщины и оружие держали по-женски. У некоторых луки были на плече, плохонькие, не боевые. еловек впереди всех опирался на топор на длинной ручке. И это тоже была женщина, молодая совсем.

И, на её повелительный знак подойдя поближе, увидел я: да ведь все они женщины, просто иных, кто стар и согбен, не сразу распознаешь, -- да тех ещё кто, как девочка встречная, ножом меня одарившая, вовсе юн!

Ещё шаг я сделал, и разомкнулись женщины, и пропустили меня, и сомкнулись снова, и стал я среди них, в кольце тесном. Не страшно мне было, но нерадостно, как солёной воды наглотавшись. Все глаза, все острия на меня уставились. И хотя никто покуда движения угрожающего не сделал, чуял я, что и без угроз жизнь моя тут стоит куда меньше жизни самого жалкого раба. И смешон был нож мой в правой руке, смешнее руки левой, пустой, повторявшей жест голода и мольбы. Но не бросил я ножа, хотя предводительница с топором движением недвусмысленным того потребовала, лишь за пояс сунул. Качнулись, ближе придвинулись острия и глаза, но и тут жеста не возникло, слова не прозвучало. Беднооружные и в немоте своей страшные, страшнее вопящих берсерков, чуть расступились женщины, освободив мне путь в несколько шагов. И сделав их, оказался я перед входом-аркой с крестом тёмным и мстительным. Оглянулся -- у самого лица пальцы их и зрачки, да острия.

Только оставалось -- войти внутрь руин.

Вошёл я. И дверь за мною закрылась -- не дверь, камень в рост человечий, многими руками придвинутый, заслонил вход. Да темнее почти что не стало в зеленоватый, вроде как подводный полумрак сверху сквозь дыры в крыше заросшей, свет пробивался достаточный.

И в свете том на стене противоположной увидал я прикованный меч почти что в рост мой, с лезвием извилистым и ужасным, фламберг знаменитый, рубящий латы.

Кинулся я, забыв страх и усталость, к оружию, схватил и на себя рванул, как в бою морском случалось.

Повернулась плита с мечом в стене, и полетел я вниз и во тьму, навстречу удару слепящему и беспаматству, да помилует меня Хель!..

……………………………………………………………………………………………………

-- Хорошо бы света чуть поменьше, -- вырвалось у него. Тут же пожалев о своих словах, потёр лоб и виски.

-- Хорошо, -- пожала плечами она и неуловимым сдвижением убавила свет, сделав полумрак чуть-чуть гуще, зеленоватей. Смешно, подумалось ему, раньше, наоборот, она всегда просила его убрать свет. Впрочем, раньше... они были совсем юными... не пришло бы ему в голову чтением заниматься, с ней рядом будучи... Тьфу ты, уже и стиль этот перенимается!

-- Забавно, -- произн с он вслух, -- раньше я бы не стал дискутировать в постели о подлинности того или иного фрагмента...

-- Ну, если тебя смущает наличие постели...

Она встала, как всегда, не стесняясь своей наготы. В лёгкой броне загара. (Откуда, интересно, здесь может быть загар?) Ему, не впервые видевшему её тело, опять показалось, что наготой она прикрыта лучше, надёжнее, чем одеждой, и что чего-то в её красоте ему не увидеть всё равно, как ни старайся, ни при каких обстоятельствах.

Ни при каких обстоятельствах...

Ощущение: вот-вот вспомнится что-то очень-очень важное! -- снова всплыло в нём при этих ключевых словах. Всплыло, чтобы растаять, оставив после себя обычную лёгкую досаду.

Она пила воду, неторопливо и непринуждённо. Как всегда. Так же точно она пила бы, он уже имел случай убедиться, если бы воды вдруг осталось всего несколько глотков. Протянула ему другой бокал. Сглотнул слюну, отказался.

Пожав плечами, она снова подошла к окну, и рисунок жалюзи обвился вокруг её тела. Это было почти полной иллюзией солнечного дня. Безжалостной, как всякая разоблачённая иллюзия.

-- Зачем? -- он спросил это, не рассчитывая получить ответ на не впервые задаваемый вопрос. -- Зачем нам добиваться точности датировки? то от этого изменится? то может измениться?

-- Может... может быть, изменимся мы...

…………………………………………………………………………………………………….

Тьма была непросветной, могильной. Мудрено ли, коли искры красноватые, в ней вспыхнувшие, сынами Муспелля мне показались.

Но то были факелы в руках людей. И не много так, как решил сперва, нет, всего два... три... ещё два... Ими в красное кольцо заключённый, подобно оборотню изгоняемому, я был, лежащий, в себя не пришедший после падения, хорошо виден им. А они, державшие факелы те, не враз мною были увидены, колышущимися пятнами почудились. Уж как обвыкли глаза к пламени, узрел я поистине страшное: зверолюдей!

Прямо стоящие на задних лапах, в передних факелы, они были шкурами и мордами схожи то ли с медведями, то ли с псами громадными; иные же в перьях были с головы до ног. Страшно глаза сверкали у всех, сверкали и зубы, но ни возгласа, ни рыка, ничего!

Нащупал я за поясом нож, в падении меня не покинувший, -- и тут ближе всех стоявший псочеловек, в пятнах весь, ткнул факелом в лицо мне почти что, так что я свету не взвидел. И отчас, как один, заговорили они. Хоть и не понял я слов, языка их не зная, уловил угрозу и ненависть одних, других же -- непонятное что-то вовсе. И псочеловек наступил ногою мне на правую руку, и не мог поднять я ножа. И заговорил он вдруг на фризском наречии, каковое понимал я, ибо схоже оно немного с родным мне языком данов, и спросил он:

-- Ты из тех ли, кто приплывал сюда раньше?

-- Не приплывал я сюда раньше, но ежели о викингах речь твоя, то да, из них я.

Вой был мне ответом, и в круг вытолкнули человека росту невеликого, многих ниже, лицо руками закрывавшего, рванули на нём одежду, руки от глаз оторвали силою -- и то была девочка-девушка, ножом меня одарившая! И псочеловек, склонясь быстро, вырвал у меня нож мой, над головой поднял и, всем явив, по рукам передал, провещав яро:

-- Се нож, коим несчастная врага нашего вооружила!!!

Нож рыбкой сверкнул и ушёл от меня -- навсегда, как подумалось, а псочеловек откинул, будто шлем, голову-маску собачью, а засим и шкуру с плеч скинул. Женщина передо мною была, старая, ведьме страшной подобная, да, может, и впрямь ведьма; и на девочке разорвали последнюю одежду, и вот уже две женщины нагие, различавшиеся во всём и вместе с тем схожие неизъяснимо, стали так близко от меня, старая и юная, как бы два лика Фрейи. И все зверолюди стали головы-маски снимать, являя человечьи, женские, старушечьи всё больше, хотя были и помоложе. И у всех в глазах ненависть горела лютая. Девочку держали крепко несколько рук, но и без того не двигалась она,как бы неживая, поникнув вся. Тело её было белее пены морской, кроме рук и ног, а соски -- как глаза новорожденного тюленёнка.

Подтолкнули её ближе ко мне, меня же приподняли, крепко держа -- и всё вой торжествующий был вокруг, а старая колдунья, руку протянув назад, взяла у кого-то нож мой и поднесла к тайным частям моим, явными ставшим. Но крикнули ей что-то, и задержала руку свою страшная, а я-то, всему вопреки, не мог ещё раз не отметить, как всё же схожи обе, юная девушка и старуха древняя, нагие. И продолжала спрашивать:

-- Много ли вас, приплывших?

-- Погибли все, а было больше вдвое, чем пальцев на пяти руках. Всех пожрало море...

-- Аа-ха-ха-ха!! Оо-о!!! -- раскатились вой и хохот, отдавшись под сводами, а ведьма ниже склонилась:

-- За чем плыли вы? его искали?

-- его ищет викинг? Добычи и славы...

-- Крови нашей и огня? Детей наших?! Говори!!

Вой не стихал, и пламя факелов колыхалось.

-- Топор викинга -- продолжение руки его. Сила -- право брать добычу свою...

-- А думал ли ты, что, силы лишась, сам добычей станешь?

-- Сила многих против одного -- сила трусов. Викинги сражаются с равными...

-- Аа-а-ааа!!! Убейте его, убейте! -- раздалось с разных сторон, но ведьма возвысила голос:

--Нет! Нет и нет!! Не убивать, малой то платой будет!.. Ты, викинг, силою хвалящийся, хоть и лежишь, беспомощный, отвечай... и не по правде ответишь, поцелуя огня отведаешь!.. а не было так, чтобы викинги на безоружных, на сонных кидались, как волки на стадо? Не было, чтобы пили кровь жертв, от ужаса ополоумевших? Сердца вырывали из тел детей врагов своих?! Говори! Огня сюда! Ближе!! Говори!..

-- Не жги! Скажу... Было -- но так было всегда, от века...

-- Тогда ответь, как у вас, викингов, с врагом поступают, в полон попавшим? Ну?

-- Всяко бывает... Иной раз доказавший храбрость свою равноправным воином делается... меч дают ему и новое имя... чаще рабом делают его, но и тогда ещё может он вольным стать, если в битве придётся ему к боевому веслу сесть... Бывает...

-- Ну? то ж примолк?!

-- В жертву Одину приносят пленного...

-- Как? Отвечай, ублюдок!!

-- Ублюдки те, кто... -- не закончил я, лезвие мелькнуло перед глазами, и что-то тёплое потекло по щеке и шее.

-- Без правого уха ты, храбрец, куда как краше! -- захохотала ведьма и впилась зубами в кусок мяса, только что ухом моим бывший. Вой кругом ещё усилился.

-- Отвечай же, отвечай! уть промедлишь, отрежу и второе ухо, потом нос! А там...

Рванулся я, но немало рук держало меня, и девочка смотрела недвижно, а на щеке её красная полоска ширилась, и лезвие у глаз моих искрилось красным.

-- Пленного ставят перед ликом статуи Одина, оглушают ударом боевого топора и...

Удар обрушился на мою голову, и в третий раз за этот злосчастный день утратил я зренье, слух и речь...

………………………………………………………………………………………………….

-- Разве ты можешь сказать, кто ты? Разве могу это сказать я? Разве есть кто-нибудь, знающий это?

-- А разве с этим можно что-нибудь поделать? И если можно -- нужно ли?

-- Этого я тебе не скажу, да и никто не скажет. Но если не пробовать...

-- Вот ты пробуешь -- и что? Стала счастливее?

-- Вот ты, до меня, не пробовал -- и что? Лучше было?

Он не ответил.

-- Лучше было? -- настаивала она. -- Ну, отвечай! Отвечай!

Он отвернулся. Но она взяла его за плечо и повернула к себе:

-- Молчишь? Не знаешь, что сказать?

-- Не знаю. Ничего не знаю. Никто ничего не... Никто и раньше ничего не знал и не мог знать. И к лучшему. Те, кто знали... много хорошего из этого вышло?

-- Во-первых, они не знали. Они верили.

-- Что?

-- Ты и этого слова не знаешь?

-- Ну, не то чтобы...

-- Понятно. Скажем так: иррациональным средствам коммуникации в те эпохи придавалось большее значение. Так понятнее?

-- Да... нет! -- он вскочил с постели, и постель немедленно исчезла. Растворилась. Он не обратил бы на это внимания, если бы не болезненная гримаска на её лице.

-- Ты чего? А... это... Странно вообще-то. Слушай, разве в... вашей Сфере не так?

-- В нашей... не... так...

-- Да? -- и это тоже были ключевые слова: «не так». Он не знал, почему, но ощущал достаточно отчётливо. Вот сейчас, сейчас... но нет, ускользнуло. Жаль.

Жаль. Ну ладно.

Вслух он спросил:

-- Скажи-ка, а... воды в вашей Сфере... много?

-- Не понимаю, -- она, казалось, действительно не понимала вопроса.

-- Воды, во-ды, -- повторил раздельно. -- Вот такой, в бокале.

-- А-а, -- кивнула с облегчением, -- ты об этом... этой воде. Ой, я, наверно, опять выпила твою порцию, да?

Ускользнула. Да как лихо ускользнула! Молодчина, конечно. Но неужели совсем невозможно доверять друг другу?

Значит, невозможно. Пока невозможно. Тьфу, чёрт!

И засмеялся. Засмеялся, потому что это не было ключевым словом, но если бы его спросили, что такое (кто такой) чёрт, он затруднился бы ответить точно. Легче персонифицировать бесчисленные имена в манускриптах, чем... да, легче, несмотря на то, что, скажем, он лично не улавливает разницы между понятиями «Хелль» и «Муспелль» при условии, конечно, что это не существа, а области обитания одноименных существ.

-- Не бойся, я не хочу... пить.

-- Врёшь! -- засмеялась и она. Как она хороша, когда смеётся... хотя она и хмурая хороша... и любая... экая банальность! Но что сильнее банальности, впрочем? Разве что... жажда.

-- Слушай... брось ты об этом... иди лучше сюда!

-- Так ведь... -- улыбаясь глазами, она показала подбородком на отсутствующую постель.

-- Ого! А что, у... вас... без постели... не полагается, а?

-- У нас... -- она повисла у него на шее, волосы защекотали ухо, -- у нас не... полагается... у нас много чего не так...

-- Ммм?

-- Умм... А сейчас ты спросишь, часто ли мне случалось этим заниматься... в нашей Сфере... да?

-- Не-а...

-- Неправда... даже если промолчишь, всё равно... так вот, в нашей... ни разу...

-- Ну да?

-- Ага. В нашей мне и пить никогда не приходилось.

-- то-что?!

-- Да, ты понял правильно. В нашей Сфере не было воды. Совсем.

………………………………………………………………………………………………………

...На сей раз в себя привёл меня не свет, а вода. Холодная, лилась она на меня, как во время проклятой той бури. Солоно на языке стало, то ли кровь моя, то ли водой меня окатывали солёной. Да, солёной, защипало раны; схватился я рукой... и ощутил, что уха нету... и в чувство меня, конечно, привели, чтоб далее мучить... проклятые... кончали бы скорее!

Но вокруг была не тьма, разрезаемая факелами, а снова зеленоватый полумрак. Казалось, насмехается надо мною фламберг, к стене прикованный, а плита, на коей я лежал, изрезана была письменами-рунами. И к ним я обратил взгляд, прежде чем поднять его на тех, кто стоял надо мною. Но в предел зрения ноги попали, босые и стройные; и, голову подняв, узрел я ту же девочку-девушку, по-прежнему нагую, с кувшином широкогорлым в руках. И поодаль стояли ещё три девушки, одеждой почти не обременённые, и глядели на меня, словно бы на зверя невиданного. Но нестрашного.

Да и кому теперь мог я быть страшен?

Порешил было я, что старухи надумали отдать меня девушкам, коим по молодости лет жалость и вовсе неведома, и приготовился к страшным пыткам, умереть желая без стонов, достойно викинга. А та, которую из-за ножа в предательстве обвинили, уж наверняка будет свирепее прочих, доказать свою верность общине тщась...

Ещё раз хлынула на меня вода, заслепила на миг глаза; плита, изрезанная и ноздреватая, потемнела от влаги; я же вовсе был гол, ибо и пояс сорвали с меня, покуда в беспамятстве обретался.

И произошло то, чего уж никак я ждать не мог. Девочка, кувшин отставив, улыбнулась мне и промолвила:

-- Восстань!

Говорила она на языке ретов, который мне был понятен.

-- Восстань и сюда посмотри!

Посмотрел я. И увидел топор, лезвие в крови подсохшей. И рядом голову.

Голову старухи-ведьмы.

-- Она была мне бабкой, -- мягко текла речь девочки. -- Убить нам пришлось её и не только... не только её... чтобы жизнь сохранить... тебе... Понял ли?

Ещё пять голов лежали поодаль. И смеялись девушки, смотревшиее на меня, смеялись виду моему и ужасу, коего скрыть не сумел я.

-- Бабка была сильной... Она была... -- девочка произнесла слово, коего не уразумел я. -- Она была повелительницей... тех... кто в ручьях... и всех,.. кто... в скалах... и других... Не просто было... это... Но она всегда враждовала с теми, кто поднимает бури, и... они помогли... нам. А ты... ты не бойся... ничего. Старые женщины хотели убить тебя.Такие, как ты, были... здесь... раньше... раньше нашего рождения... Они убивали. Они жгли. Они мучили. Они грабили. И отрубали руки и ноги. Вырывали из живых... сердце. Глаза выкалывали... Старые женщины помнят... рассказывают... хотели они... отрубить тебе руку. Не сразу, по кусочкам. Потом выколоть один глаз. Потом... вторую руку... Потом пальцы на ногах. Потом -- ноги по щиколотки. Потом -- по колени. Потом разрезать живот, немного. Выколоть второй глаз и кусочками срезать остальное, пока живой будешь. А когда уже не будешь живой, отдать в пищу свинье, а свинью ту не есть, но в море бросить... А иные хотели тебя кормить твоим же мясом... Были и другие... Вон эта, вот, -- девочка качнула ногой одну из голов, -- говорила, что надо тебя жарить, только на медленном-медленном огне, всю ночь и ещё день... А эта... -- нога коснулась другой головы, -- эта говорила: привязать к дереву над обрывом и оставить заживо муравьям да птицам, они на кровь собираются...

Голос девочки становился звонче, губы разгорелись.

-- Стой... простонал я, но она как не слышала:

-- Остальные живы, их много... но нас больше, молодых... Мы сказали, ты... будешь жив... пока жив... и цел... Моя мать согласна... наши матери ещё... не старые... Старухи забыли... а мы... никогда не видели... такого не видели... такого...

-- Мужчину?! -- вдруг понял я.

-- Да, так мать сказала: мужчину... Мужчина будет жить, сказала она. Пока будет, сказала... Пока...

-- На острове нет мужчин?

-- Мужчин нет. то это: остров?

-- Остров... земля, вокруг море...

-- Такова наша земля. Вокруг море. Это -- остров, по-вашему? Так говорят?

-- Так говорят. Для чего... хотите оставить меня жить?

Смех девушек стал громче. Я попробовал приподняться. Смог сесть.

-- Ты хочешь есть, -- девочка уже протягивала мне блюдо с мясом и маленький кувшин. -- Ешь. Досыта ешь. Старые женщины... не тронут тебя, пока... мы не... позволим... Мы и наши матери. Нас больше. Ешь.

Мясо было нежным, но прямо к ногам моим кровавая голова старухи подкатилась и смотрела на меня. Голова старухи, ухо моё отрезавшей. Горло сжалось, и глотать я не мог.

-- Пей! -- девочка снова смеялась. -- Пей, ты жив. Много было вас... плывших?

-- Много.

-- Жаль, ты один уцелел. Если бы не один, легче было бы. Тебе легче было бы...

Я смолчал.

-- Ты живой. Ты молодой, как мы... Ешь, ешь. Силы возвращаются к тебе. Пей.

-- Старухи...

-- Старухи не войдут сюда. Матери придут. Сначала матери. Потом мы... Хотя... некоторые из матерей тоже... помнят...

-- Помнят?

-- Помнят приплывших с моря... не... таких, как ты... не...

-- Не викингов?

-- Не викингов? Да, не викингов. Других помнят, они тоже были злыми. Они убивали мальчиков ещё в колыбелях. Убивали железными дубинками, ломали хребты. Они убили всех, остались девочки... Поэтому нет... мужчин... не выросли... убили всех. Ты пей. Пей.

В маленьком кувшине было вино. Я чувствовал сил возвращение и пуще прежнего страх недостойный.

Девочка вела дальше:

-- Такие, как ты... викинги... брали всё... Те, другие... брали не всё... свиней не брали, и... не брали оружие... хотя мать говорит, что оружия тогда почти уж и не было... но мальчиков они убили всех... а свиней нет...

-- Свиней?

-- Свинью ты сейчас ешь... Свиней мы едим. Людей не едим... -- девочка вдруг произнесла несколько слов, показавшихся мне невнятным шипением, и перешла на иной язык, коего не понимал я почти, зато речь её стала свободнее: то был, видать, родной её язык:

-- Ты молодой... Мы кормим, ты с нами останешься... Ты не будешь бояться. Ты будешь всех... Тогда мальчики... могут. Ты... пей... оружие... сейчас уйдём...

Она опустилась на колени рядом со мной и вдруг прижалась ко мне всем телом. И сразу отпрянула.

Убегая к выходу вместе с другими девушками, смехом давясь, она ещё крикнула громко:

-- Скоро!.. скоро!!

Я смог, наконец, проглотить кусок мяса...

…………………………………………………………………………………………………….

-- Есть будешь? -- спросил он.

Она, всё ещё не открывая глаз, отрицательно мотнула головой.

-- Совсем?

-- Угу.

-- Слушай, ты вообще ешь когда-нибудь? Или только пьёшь?

-- Когда-нибудь... отстань, а?

-- Ладно.

Он потянулся, взял несколько темноватых страниц -- манускрипт стал лучшим средством от сна. А сна он с некоторых пор стал побаиваться. С того раза, как показалось, что из кошмара... обычного, казалось бы... можно не выйти...

-- А знаешь... я ещё помню дискуссии о вещах, которые сегодня кажутся сами собой разумеющимися. Вот одежда...

-- то одежда?

-- Ну, спорили: каково её происхождение? То ли стыдливость, то ли защита от холода и пыли... а может, украшение... и при каких условиях она могла бы исчезнуть за ненадобностью?

-- Ты... помнишь? -- она открыла глаза и неотрывно смотрела.

-- то?

-- Ты... вправду помнишь... эти споры?!

-- Ну... не сами споры... хватил, конечно...

-- Да уж! -- разочарование помимо воли выплеснулось в её голосе.

-- Скорее помню информацию о спорах, которую... да неважно. Вот мы -- нам не нужна одежда, и мы её не носим... Здесь ровная температура, нет ни ветра, ни пыли, ни грязи, ни дождей...

Она неожиданно села:

-- Дождей?

-- Ну да, -- он подивился её возрастающему интересу, -- дождей... а что?.. впрочем, конечно... раз у вас не было воды, то вы и не знали, что бывает дождь. Так, что ли?

-- А ты, -- она провела кончиком языка по губам, -- ты-то сам видел этот... дождь?

Опять! Сколько ж она его будет так ловить?

Раздражение усилило голод. Он резко встал (закружилась слегка голова), подумал мельком: «Это сколько ж я не ел-то?», взял, не глядя, питалку и отправил в рот. Привычный нежно-зелёный вкус охватил нёбо, и он мельком ругнул себя за то, что позабыл пожелать вкус апельсина, тут же усмехнувшись собственному изыску: какая, действительно, разница? Вот интересно, какой вкус будет заказываться, когда никто уже не будет помнить ни вкуса апельсина, ни слова такого «апельсин», ни слова «вкус»?.. Никто? Кто, собственно, никто?

Тьфу, чёрт! («ёрт» -- умора!..) Надо, однако, следить за своими мыслями, они ведь тоже... Да-а, вкус... шницель по-венски... котлета по-киевски... торт пражский... финики финикийские... кофе по-турецки... апельсины из марокко... молочные щенята в меду... филе черепашье... колбаса краковская, сыр пармезанский, запеченные в глине фазаны, фаршированные томаты... мясо на рашпере... клецки по-люксембургски, пиво пльзенское, галеты матросские... тартинки с гвоздями... суп из ласточкиных гнёзд (а это ещё что такое?)... мускат прасковейский... шоколад ванильный... ликёр «Бенедиктинец» (или не так?)... пирожное «Слёзы монашки»... компот ананасный... сигары кубинские... коньяк арарат...

Мотнул с усилием головой:

-- Дождь -- это очень много воды сверху...

-- Тогда знаю, -- вдруг помрачнела она, встала, и как-то вроде и рост её изменился, и тембр голоса, и вся стать, -- очень сыро... размывает могилы...

-- то-что?!!

Она не ответила. Отошла в угол, посматривая исподлобья, как когда-то. Вот такой же был взгляд... и долго пришлось убеждать её, что не причинит ей вреда... пока не услышал от неё первое слово...

Он взял ещё две питалки, одну протянул ей на раскрытой ладони -- жест мира и дружбы (откуда это, ну откуда?!), другую надкусил, пожелав при этом ни больше, ни меньше, как устрицу, за что и был незамедлительно наказан: гортань обожгло резким непривычным вкусом! Упрямо продолжал, однако, жевать, не меняя желания и максимально дружелюбно глядя на неё.

Она сделала отрицательный жест, потом как будто передумала. Взяла. Лизнула. Протянула руку к своему бокалу, отпила глоток. Снова лизнула и улыбнулась:

-- Не гляди так, глупый!

-- Как «так»?

-- Сам знаешь. Зачем ты всё время заставляешь меня есть?

-- Не будешь есть, умрёшь.

-- Ты уверен?

……………………………………………………………………………………………

Три дня провёл я в руинах безвылазно. Девочка трижды в день приносила мне мясо, воду с солоноватым привкусом, плоды -- длинные, сладко-кислые, и круглые, терпкие и сытные. Вина ж не давали более. Но и без вина силы ко мне возвращались стремительно. Я уже не мог не замечать красоту девочки, её маленькие груди, смешно в разные стороны торчащие, её длинные сильные пальцы, шею, стройную и высокую... и даже маленький шрам на щеке, с той ночи страшной оставшийся, не уродовал её нимало. Напротив, как бы подчёркивал горделивость носа прямого и всегда лёгкое удивление глаз, широко расставленных. Понимая, для чего в живых оставлен, не мог я не испытывать стыда, ибо не викинг я был в глазах её -- да и всех прочих, но как бы племенной бык, коего рано ещё приносить в жертву. Со стыдом мешался страх, ибо не знавал я доселе подобной работы, как и прочие молодые воины на драккаре. Впрочем, и старшие-то ворчали, что позабыли, когда женщину в глаза видели, не то что в руках держали -- больно уж долгим на сей раз наше плавание оказалось, далековато мы на юг забрались, и Аквитанию, и Сарматию за спиной оставили... кто ж знать мог, что столь далёкое плавание для нас и последним окажется?.. Будь на моём месте Эгиль-Шутник... да что о том? Нет Эгиля, нет Олава ёрного, нет Хродмара Длиннорукого... правду сказала девочка (имени её так и не ведал я покамест): было бы мне легче...

Фламберга не касался я более, ибо и смерть предпочёл бы всё ж не в подземелье, да и как бы то ни было, в ловушку попадать не хотел более. Хотя, ежели поразмыслить, не в ловушке разве я и так пребывал? Не касался, однако ж разглядывал его со вниманием, надеясь втайне, что пойму, каковы его укрепы, и овладеть им сумею.

А на четвёртый день вывели меня наружу.

Явились по такому случаю те... матери. Было их не менее двух десятков, а то и поболе, возглавляемых предводительницей с топором, каковая оказалась матерью моей девочки (так я уже привык звать её мысленно, каждый раз с горькой усмешкой сам себя поправляя: нет здесь никого и ничего «моего», это я теперь «их», общий раб...).

Предводительница заставила меня встать перед нею, осмотрела с ног до головы, да и руками всего обтрогала (всё ещё гол я был, как то рабу и положено; заметил, впрочем, что и они одежду носят скорее ради тепла, а в дни солнечные, безветреные рады голышом походить).

Обтрогав же, краткий приказ отдала -- и меня вытолкнули наружу, на свет. С непривычки глаза прижмурил -- а меня уже гнали тычками вниз по тропе...

К морю!

Вниз, да сытому, идти легче, чем наверх карабкаться. Быстро на песчаном берегу оказались мы, где предводительница повелительно указала мне: в воду!

Мысль безумная вдруг овладела мною: а что, коли уплыть от них?! Суждено утонуть мне -- так умру свободным, присоединюсь к товарищам моим! А, как знать, может, и жив останусь, подберёт меня корабль какой...

И помедлив чуть для виду, кинулся в воду я, брызги рассеивая на мелководье, и, плюхнувшись, поплыл -- к свободе!..

Да только не глупей меня оказались женщины. Малость понаблюдав за мной с берега, засмеялись они, разгадав мои помыслы, и девушек в воду послали. А те, плывшие не в пример быстрее меня, поравнявшись со мною, крепко за руки да за ноги меня схватили, так что рванутьсяуже не было возможности. етверо их было. Пятая ж, девочка, плавая вокруг и в лицо мне смеясь беспечно, вдруг снова прижалась, как тогда, в первый раз... и руки её заскользили по моему телу, и сама она вдруг нырнула, а девушки, ноги мои державшие, отпустили, и одна из них схватила меня за волосы, голову над водой удерживая...

Небывалое творили с телом моим. Голова моя запрокинута оказалась, солнце било мне прямо в глаза, как в первый день на острове, а девочка вся под воду ушла, и не разобрать было, где она, где море, изнутри во мне всплеснулась волна горячая, и ушёл бы я под воду с головой своей ослеплённой, не будь девушек, за руки меня державших...

Но держали они крепко и, крепко держа, на берег выволокли. А там уже толпа матерей стояла, и предводительница впереди, нагая вовсе, но всё ещё с топором в руках... и столпились они вокруг меня, трудно дыша и смеясь, много ног... и вдалеке только ещё мелькнула улыбка девочки...

То, что потом было, запомнилось мне страхом таким, как когда впервой взял я меч двуручный -- как наставник учил, левой у самой гарды хватом снизу, правой же -- у самого конца рукояти хватом сверху -- и ударить справа готовился, а страх сдавил гортань, как злобный тролль...

………………………………………………………………………………………………….

Он подошёл к окну и поднял жалюзи. Свет ударил в глаза. За окном на этот раз был морской пейзаж, великолепная бирюзовая гладь, ни единого белого гребешка, островок на горизонте... олеография!

-- Тебя не тошнит? -- спросил он, не отрываясь от окна.

-- Не беспокойся.

-- то? О чём ты? Я спрашиваю, тебя не тошнит от этих пейзажиков? От красоты этой неписаной...

И так как она глядела удивлённо, он кинулся ко второму окну, к третьему, обнажил и их.

Во втором показался девственный лес, огромные стволы, шевелящиеся папоротники, узенькая извилистая тропка, на ней -- свежий странный след, похожий на птичий, только гораздо крупнее. В третьем -- скалы. Очень романтические скалы, увенчанные полуразрушенным замком, мрачные, на фоне рдеющего заката. Одно окошко в левом крыле замка светилось. «Скоттландия», -- мелькнуло в голове, и даже не стал напрягаться вспоминать, что означает это слово. то-то уж наверняка означает, какая разница...

-- Открыть четвёртое?

-- Мм... интересно, а если бы здесь было сто окон? Или тысяча? Ты бы только и делал, что открывал бы их, а?

-- Тебе не очень-то нравится, что я паникую, да?

-- Это ещё мягко сказано.

-- А то, что всё это ложь... иллюзия... ты понимаешь?!

Она не ответила. Протянула руку, не глядя. Откуда-то возник чёрно-красный клетчатый плед. Она набросила его на плечи.

Он открыл четвёртое окно.

За этим окном была широкая застеклённая веранда. Стёкла местами потемнели, и разобрать, что там, за ними, было не так-то просто.

Он выругался сквозь зубы. Она только плечами пожала.

И это его совсем взорвало:

-- Ну что?! Ты же сама говорила... Тебе же так хочется доискаться до всего... Ну вот, пожалуйста!!! Пожалуйста!!! За окнами -- пейзажи, за каждым -- свой, и каждый раз -- другой, и они ни разу не повторились, и все они -- ненастоящие...

-- Откуда ты знаешь? -- она налила в бокал немного воды, посмотрела на свет и добавила ещё чуть.

-- Откуда? Да именно потому, что они каждый раз другие?

-- А если Сфера движется?

-- Во всех направлениях сразу? Интересная мысль! Каждый день все четыре пейзажа -- другие, понимаешь ты или нет?!

-- А если движение -- во времени?

-- А-а... К нашему рождению или наоборот?

Она отпила глоток -- как всегда, медленно, словно наслаждаясь самим процессом питья:

-- Думаю, наоборот... А вообще, знаешь... всё-таки доискиваться -- это одно, а паниковать -- совсем другое...

-- Потому мне и не хочется доискиваться, думать обо всём этом. Незачем. А ты...

-- Ну-ну, продолжай.

-- А, ладно. Унизительно всё это.

-- то «это»? -- она как-то заинтересованней взглянула, даже бокал отставила.

-- Да вот это... зависимость наша... от Машины... Вроде бы всё в норме... как будто ничего не случилось... пейзажики эти сусальные... это же видеозапись!..

-- Очень может быть, что эта видеозапись -- в нашем мозгу...

-- Хрен редьки не горше...

-- то?

-- Не знаю... так... неважно... ну ладно... вода, воздух... питалки каждый день свежие... даже мысленные пожелания наши исполняются...

-- Прежде всего мысленные...

-- Вот-вот... ну, прямо... как это... добрая фея, заколдованный дворец!

-- Ну-у, -- протянула она, -- как тебе сказать... а тебе не кажется, что Машина вот-вот начнёт... ну, давать сбои? Воды, ты сам видишь, нам выдаётся в обрез. И какой-то острый запах появился, замечаешь? У нас так тоже было, прежде чем...

-- Нет, не заметил... -- он ощутил препротивный холодок страха.

-- Ну, может, и хорошо,.. зря я...

-- Нет, не зря. Не зря.

-- А ты не пробовал... -- она явно хотела перевести разговор на другое, -- не пытался проникнуть в... закрытые помещения?

-- В «комнаты Синей Бороды»? В них не войти.

-- А ты пробовал?

-- Я же тебе говорю: в них не войти.

-- А ТЫ ПРОБОВАЛ?

В МАНУСКРИПТЕКУ ЛЕГЧЕ ВОЙТИ, ЧЕМ ВЫЙТИ

Здесь, как обычно, было полутемно и прохладно. Он включил боковые лампы и в их свете в который раз оглядел внутренность громадной металлической ячеистой скорлупы.

Тысячи ячеек. И в каждой -- манускрипт. Он отлепился от сверкающей в свете ламп стены, сунул руку в ближайшую ячейку. Каждый раз, проделывая это, он не знал, извлечёт ли на свет тот же самый манускрипт, что и в прошлый раз, или же другой...

Каким образом они перемещаются?

Вообще-то особой загадки в этом не было Машина. Но...

Накануне они опять поспорили. Она задала вопрос, с его точки зрения, нелепый: Машина ли создала Сферы -- или же Сферы, каждая в отдельности, создают себе Машины... Он только и мог сунуть ей под нос манускрипт #079, один из самых забавных и загадочных манускриптов, состоящий из одной фразы: «ЁРТОВ МИР ДОКАТИЛСЯ ДО ТОКИ И ПОКАТИЛСЯ ОБРАТНО». (Правда, есть манускрипты и позабавнее. Например, #33207 состоит из одного слова: «...кровосмесительство...». то сие означает -- загадка!)

Он полагал -- возможно, не без оснований, -- что именно манускрипт #07 послужил основой для создания более поздней легенды (от кого он её услышал, он, разумеется, не знал; видимо, от других людей в Сфере, и это косвенно доказывало, что другие люди есть или, во всяком случае, раньше были... да, косвенно...). По этой легенде, люди (тогда ещё все жили вне Сфер; да и Сфер ещё было очень мало) долго ожидали глобального катаклизма, вычисляли его основные причины, дату его наступления (причём занимались этим практически на протяжении всей своей истории -- как у них вообще руки доходили до чего-то ещё?) и даже его предполагаемые характерные параметры: холод, тьма, сильное разрежение воздуха вплоть до полного исчезновения, огонь (не очень вяжется с тьмой, холодом и обезвоздушиванием, но такова, видимо, логика легенд), высокий уровень радиации, ядовитые насекомые, исчезновение воды, растений и волосяных покровов у людей... и так далее. Когда же долгожданный катаклизм явился, многое, если не почти всё, оказалось не таким. В частности, вместо ожидаемого разрежения атмосферы произошло, похоже, её чудовищное уплотнение. И лишь кое-где сохранились пузыри-пустоты, в которых и живут поныне уцелевшие люди...

Она выслушала, усмехаясь. Действительно, немного смешно -- ну, скажем, откуда в этих самых «пузырях» могли взяться Машины? Но она спросила почему-то не об этом. Она спросила, почему исчезли книги. Он не понял её. Этого слова он не знал. И тогда она замолчала надолго.

Машина, Машина...

Бог из Машины...

то такое «бог»?

Сколько мёртвых языков...

Сколько мёртвых...

Манускриптека -- это кладбище...

Рука, наконец, коснулась шершавой поверхности манускрипта -- ячейка никогда не срабатывала сразу. Всего несколько потемневших листков. ернила почти не выцвели.

…………………………………………………………………………………………………

-- ...держу пари, кубинец! -- усатая морда наклонилась над Ксавьером, и в бешеных глазах навыкате он увидел себя, маленького, искажённого, беспомощного.

Хавьер чуть усмехнулся разбитым ртом. Усач выругался и снова занёс ногу для удара.

-- Прекратить! -- лениво скомандовал второй, видно, чином повыше.

-- Да точно говорю, кубинец он! Я по выговору его определил, как он пароль сказал...

-- Прекратить, тебе сказано! Или, может, плохо задание понял? Тебя что, допрашивать его поставили? Мы его задержали, всё! Наше дело на этом кончается. Прочее -- работа Носатого...

Хавьер внутренне содрогнулся -- попасть в лапы к Носатому означало не просто мучительную смерть, этот маньяк... впрочем, что об этом думать! Этому палачу он живым не достанется! Но так попасться! Хуже любого новичка. И ведь видел же, подойдя к дому, что все окна явочной квартиры тёмные; ведь знал же, что если Карлос на месте, свет будет гореть хотя бы в одном окне...

Свет -- вот уязвимое место их группы и вообще школы Д.Х.

-- ...пока, тёмно-красный! -- издевательски обратился к нему Ленивый. -- Нам пора двигаться. В своё время за тобой приедут. А пока полежи здесь спокойно, поразмысли. Спросить ничего не хочешь?

Хавьеру многое хотелось бы спросить -- но не у этих... то с Карлосом? Как эти подонки узнали пароль? Сколько ещё людей попалось к ним в когти? Удалось ли им взять хоть кого-то ещё из связных, кроме Карлоса? Каждый связной -- это ниточка от пятёрок к Центру, а кто может гарантировать, что выдержит пытки?

-- ...твой дружок согласился с нами сотрудничать и рассказал всё, что знал...

Старая-старая тактика! Рассчитанная на несмышлёнышей. И тем не менее Хавьер знал, что с этой секунды его уже не оставит мысль: а вдруг Карлос и впрямь не выдержал? Ведь узнали же они пароль... и, надо думать, не только пароль...

«Прекрати! то толку об этом думать? Вспомни первый постулат Д.Х.: единственная вещь, которая идёт в счёт, это действия. Действия, а не думание...»

Хавьер был уверен, что положение не так уж плохо -- для него лично. Но через несколько секунд он убедился, что ошибся, что недооценил своих противников.

Щёлкнул выключатель, и наступила тьма. Он лежал в коридоре у входной двери -- там, где на него и напали, едва он вошёл.

Ни один лучик света не проникал сюда с улицы. Дверь в комнату и дверь в кухню были плотно закрыты и, видимо, занавешены.

-- Можешь помечтать о девушках! -- кинул один из шпиков.

-- Или о царствии небесном на земле, куда вы все так рвётесь! -- добавил второй, и дверь за ними захлопнулась. Ключ повернулся в замке.

«Плохо. Очень плохо, что темнота. Ну, Д.Х., что стоит сделать в такой ситуации?»

Хавьер словно воочию увидел насмешливую улыбку Д.Х. и услышал его весёлый голос:

-- Прежде всего -- не раскисать...

«Легко сказать», -- подумал Ксавьер, пытаясь пошевелить руками. Нечего было и думать снять верёвки -- связывали профессионалы. Невозможно и пытаться ползти, чтобы найти какой-нибнудь угол и попробовать перетереть об него... его привязали к чему-то тяжёлому... к чему -- неясно... даже голову не повернуть, зафиксировали, сволочи... Но это ещё не самое худшее. А вот проклятая темнота... Полбеды связанное тело. Но темнотой связана и мысль.

«Д.Х. сказал бы, что мою мысль полностью связать не удалось, победил же я страх вот сейчас. Победил? Не уверен... Но ведь и ясность мысли, побеждающая страх, ещё не полная победа. Это мнимое могущество... Хорошо я помню Ваши уроки, Д.Х.? Ясность мысли -- всего лишь точка перед глазами. Оторвавшись от точки, придёшь к могуществу истинному. К мастерству...»

Хавьер вдруг вспомнил, как он перепугался, впервые войдя в контакт с Д.Х. и поняв, очень быстро, что старик формально не член организации. еловек, знающий многих, находящийся в курсе по крайней мере половины планов и операций, лично принявший участие в некоторых, самых отчаянных акциях, -- и тем не менее никем не рекомендованный... вообще непонятно как попавший в организацию!!!

-- Что толку прятаться, когда любой знает, где ты прячешься? -- сказал Д.Х., когда Хавьер завёл с ним разговор об этом. И больше тогда не пожелал прибавить ни слова. А ведь не мог не понимать, что это не просто разговор, что, возможно, Хавьер уже получил задание уничтожить его как вероятного провокатора (такие задания он к тому времени выполнял уже не раз и по крайней мере дважды не был уверен, что человек, которого он убивает, действительно провокатор, что это не ошибка).

Впрочем, Хавьер тогда ещё не знал, что уничтожить Д.Х. не так-то просто и что эта задача, во всяком случае, не ему по плечу. А мог бы и знать...

Кое-что о школе Д.Х. он слышал ещё на родине, но тогда не придал значения услышанному -- мало ли бытует суеверий и легенд!.. Кто мог знать, что их пути пересекутся? то он станет своеобразным учеником этого немыслимого старика без возраста?

Во вторую нашу встречу он сказал -- как всегда, вроде бы ни к селу, ни к городу:

-- Нужно показывать людям то, что ты считаешь нужным им показывать, но при этом никогда не говорить точно, как это сделано.

И всё. Я отмахнулся -- дел было выше крыши, как всегда. Готовился налёт на остров-концлагерь для политических. Реальных сил почти не было, большинство боевиков было тогда переброшено на юг, для связи с партизанами -- а ждать тоже было нельзя, каждый день остров-мясорубка перемалывал ещё десятка два жизней... А Д.Х. сказал, что он всё сделает, если ему дадут в помощь шестерых парней. Не умеющих читать, он особо настаивал на этом условии.

И сделал...

-- Никогда не надо потакать себе, -- сказал Д.Х., когда Хавьер попытался хоть как-то его порасспросить. -- Это самое важное для человека действия. Не отказ от желаний, нет, но умение поставить желания на подобающее им место. Вот тогда любая вещь, которой ты добьёшься, будет истинным даром. Если ты захочешь есть, ты найдёшь способ раздобыть еду; если ты ранен, ты сможешь исцелиться... Потакание себе при отказе в чём-то намного хуже -- оно заставляет нас поверить, что мы свершили нечто великое, тогда как в действительности мы просто застыли внутри себя...

-- Как Вас на самом деле зовут, Д.Х.? -- спросил Хавьер как-то. Вопрос был мало сказать невежливым -- это был идиотский вопрос в устах опытного конспиратора (а уж Хавьер-то, во всяком случае, считал себя таковым). Но он уже понимал, что рациональные действия -- не для общения с Д.Х., что именно такая нелепость, возможно...

Старик расхохотался:

-- Меня зовут, как тебя. Можешь звать меня «дон Хавьер»!

Хавьеру показалось, что он что-то понял:

-- А как Вас зовёт Карлос?

-- С Карлосом я не говорю.

-- Почему?

-- Потому что этот человек скоро погибнет. Очень скоро. С ним уже нельзя разговаривать. Это довольно опасно для... для таких, как я.

-- Для колдунов? -- напрямик спросил Хавьер.

Снова рассмеявшись, Д.Х. проигнорировал вопрос-утверждение и неожиданно заявил:

-- Вот для Белого Негра я -- Б.Н. Легко запомнить.

Хавьер вздрогнул: Белый Негр был представителем Центра -- единственным, которого он знал.

Значит, у Д.Х. есть связи и в Центре!

-- Не беспокойся, -- насмешливо проронил старик. -- Ваша организация не первая и не единственная, которой я споспешествую по мере сил...

«ёртов колдун! Особенно убийственно было слышать от него такие обороты, когда он обряжался в национальный костюм...»

-- Послушайте, Д.Х., -- заявил Хавьер в другой раз, -- давайте начистоту! Никакого колдовства нет и быть не может! Я материалист...

-- А кто, собственно, тебе мешает им оставаться? -- комически пожал плечами Д.Х. -- Пожалуйста, считай всё это гипнозом, внушением... да мало ли терминов у вас придумано! Вон Сова, так та считает меня дьяволом во плоти, ни больше ни меньше! И на здоровье!

Сова была из пятёрки Хавьера. Опытный нелегал, меткий стрелок, не первый год разыскиваемая молодчиками Носатого, она была религиозна до мозга костей. Утверждали, что прежде чем выстрелить, она непременно бормочет несколько слов -- начало молитвы...

«И всё-таки, Д.Х., что мне делать сейчас? Конечно, можно остановить дыхание. Вы научили нас этому прежде всего, и той же бедняжке Сове очень пригодилась эта наука, когда её схватили эти скоты... Но мне надо жить... то же самое, надо полагать, мог бы сказать каждый... но мне в самом деле надо жить -- хотя бы затем, чтобы разобраться, почему провалилась явка. Возможно, это Большой Провал, и тогда придётся восстанавливать всю организацию... ох, не хотелось бы!..»

-- еловек, не имеющий возможности отбиться от своей смерти, может поддержать себя только одним -- силой своего решения. Он делает выбор и полностью за него отвечает. У него нет больше времени для сожалений...

«Это Д.Х. говорил не мне. Я услышал это, в общем-то, случайно. Но запомнил накрепко. Хорошо. С дыханием подождём. Есть ещё варианты...»

-- Варианты есть всегда и везде. Не всегда и не везде человек понимает, что большинство вариантов -- одно и то же... Тот, кто поверит, что видимая реальность -- не единственно возможная, тот получает новые степени свободы. Есть силы, которые человек чаще всего не умеет использовать. А ведь случайностей чаще всего легко избежать, если не быть идиотом, живущим спустя рукава...

«Д.Х. очень любил повторять «чаще всего». Особенно когда садился на своего любимого конька: заговаривал о «силах» и умении человека их использовать...»

-- Будь у тебя достаточно сил, ты запросто бы разорвал верёвки... Впрочем, будь у тебя достаточно сил, ты бы вообще не пошёл в ловушку...

После гибели Совы Хавьер как-то разговорился с Очкариком, которому он больше всех в пятёрке доверял... да чего там, любил. Этот парень, совершенно, казалось бы, не созданный для подпольной работы, был настоящим гением конспирации. И Хавьер впервые ощутил страх, когда задумался, что погибнуть может и Очкарик...

-- Ничего особенного, буркнул Очкарик, особой разговорчивостью вообще не отличавшийся, -- просто старик использует иррациональные коммуникации...

-- А если попроще?

-- Ну, скажем так: он может выходить в иные измерения... и пытается научить этому и нас...

-- И только?

-- Тебе мало? Впрочем, нет, не только. Просто остального я и сам не понимаю...

«Да-а-а-а... Эх, Д.Х., плохо, что темно!»

-- Плохо, малыш. В темноте не на чем сфокусироваться, а это очень мешает собраться... Но безвыходности не существует. Никогда. Ты вот неосознанно боишься колдовства, а того не желаешь понять, что мир давно уж -- пожалуй, спокон веку -- заколдован, и он поразителен, страшен, волшебен и неизмерим. И в нём ни у кого нет времени. Согласно этому и надлежит действовать. И действовать так, как будто этот поступок -- твой последний...

«Похоже, что так, Д.Х.!»

-- Похоже. то ж, последний поступок должен быть лучшим поступком. Попробуй-ка превратить свой проигрыш -- в выигрыш, недостатки своего положения -- в преимущества. Нет света -- но зато ты не можешь шевельнуться. А это значит...

«Значит, мне легче собраться!»

-- Молодец. ему-то всё-таки научился. Впрочем, Карлос тоже научился было...

«то с ним сделали?»

-- Не отвлекайся, тебе это сейчас совершенно ни к чему. Соберись. Соберись. Если ты сумеешь увидеть голубое небо, чистое голубое небо -- ты уйдёшь отсюда... истое голубое небо... истое голубое небо...

Хавьер собрался. Это он умел.

В темноте, положим, этого было недостаточно, но он сделал, что мог.

И он увидел небо. Перед плотно зажмуренными глазами поплыла голубизна. Голубизна без края. Радостная летняя голубизна.

И он понял, что поднимается в эту голубизну и что сейчас будет свободен...

Но в момент, когда он понял это, он увидел краем глаза веточку. Зелёную веточку с блестящими, точно восковыми листьями.

Он всё-таки не смог, не сумел собраться так, как необходимо было!

Медленно-медленно, невыносимо медленно он стал падать обратно, и в этом растянувшемся на столетия, на тысячелетия падении единственным утешением ему было сознание, что падает он не в ловушку, из которой вырвался, что молодчики Носатого найдут только его холодное тело, что он...

Но куда он попадёт, он не знал и только боялся, что сознание его исчезнет, и понимал, что как раз этот страх и способствует такому исходу, и чем больше понимал, тем больше боялся. Страх всё-таки оказался сильнее его...

……………………………………………………………………………………………..

Он оглянулся.

Так и есть -- выход из манускриптеки исчез, как и не было.

Он не испугался, такое случалось постоянно. Это как игра. Рано или поздно выход вновь возникнет, там... или там... Не бывало ещё, чтобы в стене не появилась вдруг дверь -- совсем не там, где на неё думаешь!..

Остальные листки были чистыми, только на самом последнем -- другими чернилами, почти неразборчиво:

Взгляните, как мы хорошо поём,

как мы великолепно предаём,

как наших крыльев радостный окрас

страшней в ночи пульсирующих трасс!

...Вот и сейчас -- ты ищешь точных слов,

ты молишься своим полубогам,

а памятью твоею правит кровь,

она уходит в землю по ногам.

И, как всегда, торгует кровью ложь,

блестя, как заражённая вода.

Ты снова здесь.

Ты снова предаёшь,

к предательству прикован навсегда...

И СПРОСИТЬ НЕ У КОГО

Девочка не сказала мне своего имени.

Выпытывал я так и эдак, да бестолку.

Не враз дошла до меня истина -- у них не было имён. Ни у кого.

Они звали друг друга по родству: «мать», «сестра», «дочь», «бабка». Звали и по приметам: «высокая»,«носатая», «хромая», «бледная», «глазастая»... а то и по иным ещё признакам: «злая», «молчунья», «прожора», «хохотунья»...

Прозвания не становились именами, могли легко сменяться. Не превращалась «хохотунья« в Хохотунью, не закреплялась кличка -- завтра ведь могли уже звать её «большеротой» либо же «губастой»...

Девочку же звали кто как: «худая», «малая», «скороногая»...

Я прозвал её Девочкой.

Моё имя она освоить так и не сумела. Звала меня просто: «Ты».

Когда получше вызнал я их язык, поведала она мне такое, чего уж не ожидал я услышать: не первым мужчиной-с-моря был я на острове. Такое случалось, оказывается, и ранее, даже не столь уж и редко. Последний случай Девочка помнила хорошо, хоть и была тогда ещё ребёнком. Тот корабль не утонул, его выбросило волнами на скалы у северной оконечности острова. Все, кто был на нём, остались живы, только ослабели после борьбы с бурей. Женщины, прячась в прибрежных зарослях, подкрались и набросились на них. Те, едва живыми выползшие на сушу, ошеломленные, и не пробовали сопротивляться. На каждого мужчину пришлось по десятку и более женщин, они поволокли бедняг вглубь острова и беспрерывно побуждали их к новым утехам...

Не сдержался я тут, полюбопытствовав, на что же годны-то были измученные полуутопленники. Но не поняла меня Девочка, по всему видать было. Не ведала она, что мужчина -- не всегда мужчина. Особливо уразумел я это, как продолжила она рассказ свой: не давая приплывшим отдыха, более сильные женщины отнимали мужчин у слабейших, и мужчины, один за другим, умирали от истощения. Но и мёртвыми не пренебрегали женщины, бросались на трупы, не обращая внимания на зловоние. И... от трупов были зачаты дети, только родились они мёртвыми. Но, может, и не от трупов, а от последнего из мужчин, который пережил прочих и ещё несколько дней был жив, хотя говорить уж не мог...

Тут вдруг засмеялся я, хотя мне ли было смеяться над этим рассказом; засмеялась и Девочка, неведомо чему, засмеялась и продолжила...

Женщины оставили разложившиеся тела лишь тогда, когда в них черви кишеть стали. А кости ещё долго белели на северном берегу и у тропок тайных...

-- Было ли оружие у тех пришельцев? -- полюбопытствовал я.

-- Не было, -- уверенно ответила Девочка. -- На корабле, может. Но на берег не взяли. Сами едва двигались.

-- Стало быть, не викинги то были. Викинг и полумёртвый с оружием не расстался бы...

Тут же и прикусил язык я: а сам-то?..

Мы сидели на обрыве, свесив ноги. Море расстилалось внизу, перед нами, вокруг, гладкое, блескучее. Ни паруса, ни чёрточки. Ничего. Ничего вдали, ничего и вблизи. Хоть бы какой кораблик появился у этих берегов, хоть малый кнорре, и подобрал бы меня. Меня и Девочку...

А за спинами нашими сверкал зеленью и красными скалами остров. «Тефра», -- так называли его женщины. Девушки же никак его не называли. Заметил я уж давно, что изрядно различаются язык девушек и язык женщин -- и слов запас у девушек поменее, и говорят отрывистей. Быть может, старух язык был ещё инаковей, но со старухами я не встречался почти что -- да и не рвался встретиться.

то означало слово это, «Тефра»? Кто мог дать мне ответ? Женщины не знали или же не хотели говорить. Да они почти и не говорили со мною.

Лето вокруг нас было жарким, солнечные лучи ласкали кожу. етверо женщин, нагих вовсе, но не расстающихся с оружием своим смехотворным, прошли мимо нас. Рассмеялись, оглянувшись.

Давно в прошлом был ужас того слепящего дня на берегу, толпы, ног и беспамятства. Не растоптали меня, не окончилась жизнь моя тем несчастным пришельцам подобно потому лишь, что и тут вмешались девушки. Удалось им -- Девочке прежде всего -- убедить как-то женщин, что меня стоит поберечь и что лучше порядка в этом деле ничего и не придумать.

Теперь дни мои были поделены поровну. С утра приходила ко мне одна из женщин -- каждый день другая, только по одной в день, не более. Я не больно-то спешил запоминать их в лицо -- но вскорости волей-неволей навострился различать, ибо все вели себя по-своему. «Молчунья» пела что-то, не разжимая губ, пела, прижимаясь ко мне горячим смуглым телом, но всегда отворачивая лицо своё , пела, пока судорогой не встряхивало её, после чего вставала она и уходила, не сказав ни слова и всё так же отворачивая лицо. «Злая» вдруг становилась ласково-плаксивой, причитала невразумительно, гладила меня, норовя иной раз ущипнуть ощутимо. А «бледная» отчаянно, молча накидывалась на меня, её руки, бёдра, губы и ноги быстро двигались, дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы... Были такие, кому вроде бы хотелось поскорее отделаться от меня, всем своим видом показывавшие, что нипочём не пришли бы вовсе, больно надо, но уж ладно, коли уж все... Но были и такие, кто желал утеху в весёло-страшную игру превратить, -- придя, становились на четвереньки и требовали знаками, до слов не снисходя, чтобы я догонял их, на четвереньках же, а догнав, овладевал бы с рычанием и стоном, дикому зверю подобно. Были негромко плачущие, шепчущие имена и ласковые слова, не ко мне обращённые; были ненавидящие, были...

А вечером -- то же самое, только с девушками. Но об этом не стану рассказывать. Не могу.

Ночью же делил я ложе с Девочкой.

Но делил, к ней не прикасаясь.

Так порешила она. Спокойно засыпала рядом, а я ворочался, проподнимался, пытаясь разглядеть получше побледневшие во сне точ ные черты, знакомый шрам, дрогнувшие вдруг, точно в улыбке, губы. Только теперь начал я понимать, каким может быть желание. Как знать, может, это и помогло мне сохранить силу для ежеутренних и ежевечерних моих трудов. Это, а вовсе не корень травы какой-то неведомой, даденный мне Девочкой с указанием жевать его...

-- то значит -- «Тефра»? -- спросил я.

Недоуменно глянула она:

-- Тефра -- это Тефра.

Стало быть, забыто было значение слова этого. Забыто, забыто...

Я попробовал вспомнить название места, где я родился. Но не получалось. Точно всегда жил я здесь, на острове с непонятным названием, рядом с девушкой по имени Девочка, которая...

Я положил руку ей на плечо, ладонь скользнула по коже шелковистой. Не отстранилась Девочка, но и ничем не дала понять, что не неприятно ей моё прикосновение. Её маленькие груди были так близко, и я, помедлив чуть, накрыл их ладонями.

Девочка улыбнулась и, взяв мои руки в свои, отвела их.

Рядом с нею показался я себе таким неуклюжим, как тот преогромный дромунд, на который напал драккар наш перед той самой треклятой бурей...

Где-то я уже видел этот жест, эту улыбку... где же, где?!.

.........................................................................................................................................

На следующем листке была цветная картинка в ярких, наивных красках.

Изображён на ней был человек, босой и полуголый, в рубахе до колен, сползшей с плеча. Весь он был какой-то встрёпанный, мрачно-отчаянный, тёмный -- возможно, оттого что на него бросали тень густые высокие кусты и какое-то неясное здание в правом углу картинки. Над человеком зависла в полёте тоненькая голая женщина, юная и смеющаяся (впрочем, лица её почти и видно не было из-за распущенных оранжевых волос). Вокруг не взвихрился не то широкий шарф, не то узкий плащ, алого цвета, закрывая живот, б дра и часть левой ноги, зато удивительно красивая грудь была обнажена и являлась, пожалуй, композиционным центром картинки: сюда были устремлены и взгляд человека, и невидимый источник света, да и тёмные облака на заднем плане сгрудились так, чтобы подчеркнуть белизну кожи. В одной руке летящая держала что-то вроде колеса с четырьмя спицами, и эта небольшая, но массивная и, сразу видать, крепкая штуковина наводила на мысль об оружии; в другой -- длинный расширяющийся сосуд, из которого сыпались небольшие округлые предметы или существа. Скорее всё же существа -- они как будто отталкивали друг друга, торопясь выбраться из сосуда. еловек, жадно глядящий на грудь женщины, подставлял руки с какой-то синей тряпкой, пытаясь поймать хоть парочку этих существ, но они пролетали мимо.

На заднем плане громоздились большие дома с арками, колоннами и куполами.

Под картинкой стояли четыре строки:

HIC LIBER EST SCRIPTUS,

QUE SCRIPSIT, SIT BENEDICTUS.

QUI SCRIPSIT HUNC LIBRUM,

COLLOCETUR IN PARADISUM.

Он не понимал, что означает эта надпись, но начертания букв были странно знакомы.

Он оглянулся.

Дверь, как и ожидал, появилась. Но радости от того было немного -- это была типичная ложная дверь.

Он достаточно хорошо научился различать ложные двери среди множества дверей Сферы. А уж в манискриптеке ложные нагло лезли в глаза роскошью линий, переливами полутонов, какими-то загадочными приспособлениями внизу («для галош» -- всплыло непонятное...) и, прежде всего, тяжёлыми, то блистающими, то зеленоватыми бронзовыми ручками в виде львиных голов, из пастей которых свисали змеи, кусающие себя за хвосты, или в виде цветов, или в виде оленьих рогов (олень бывает благородный, северный, карликовый, олень-цветок и вампир-олень), а то ещё в виде шаров или сложных двойных спиралей. Они (в смысле, двери) открывались и закрывались, поворачиваясь на петлях со скрипом, с душераздирающими повизгиваниями, за ними виднелись анфилады и залы... и это было то же самое, что пейзажики за окном. Настоящая дверь -- металлический полуовал, уходящий в стену и открывающий коридор, вступая в который невозможно не наклонить голову. Хотя он вовсе не обязательно ниже человеческого роста.

Дверь медленно приоткрылась. На этот раз пока не видно, что там, за ней. Да лучше и не смотреть, если хочешь, чтобы она быстрей исчезла, уступив место и время настоящей. Это уж так всегда -- чем к ним внимательней, тем дольше они существуют, как бы питаясь вниманием...

Дверь открылась пошире, и группа... пять, нет, шесть бесшумных фигур... прошествовала в глубину зала, освещённого зеленоватым светом, с пересверками, точно в подводной глубине. Комбинезоны цвета слоновой кости (не надо напрягаться, не надо! невозможно -- значит, и не нужно вспоминать...), такого же цвета колпаки закрывают лица. Идут след в след с небольшим интервалом. Надо только не смотреть, и всё будет путём.

Надо только не смотреть... не смотреть...

А если они настоящие? Те самые другие люди? Ведь так просто выйти в эту дверь и пойти за ними. Идут медленно, догнать можно... Тронуть за плечо, сказать...

то сказать?

Кому?!

Он закрыл глаза.

Собрался уже вбросить, не глядя, манускрипт обратно в ячейку. Но, как всегда, сперва всё же глянул. И даже почти не удивился увиденному -- и такое уже бывало.

Реже, правда, чем ложные двери, но всё же довольно часто.

Картинка исчезла. Исчезла и подпись под ней, и весь предыдущий текст, относящийся, несомненно, к фрагментам манускрипта 013. Вместо него были отрывки давно известного, в зубах навязшего манускрипта 7000 Ц, известного также под названием «Манускрипта двенадцати врат»:

« НАЧИНАЙ РАБОТУ ПРИ ЗАКАТЕ СОЛНЦА, КОГДА КРАСНЫЙ МУЖ И БЕЛАЯ ЖЕНА СОЕДИНЯЮТСЯ В ДУХЕ ЖИЗНИ,.. С ЗАПАДА ПРОДВИГАЙСЯ СКВОЗЬ СУМЕРКИ НА СЕВЕР, РАЗДЕЛИ МУЖА И ЖЕНУ МЕЖДУ ПРЕВРАТИ ВОДУ В ЁРНУЮ ЗЕМЛЮ, ПОДНИМИСЬ ЕРЕЗ РАЗНЫЕ ЦВЕТА К ВОСТОКУ, ГДЕ ПОЛНАЯ ЛУНА ЗЕМЛЯ И ВОДА ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ВОЗДУХ, МРАК ИСЕЗАЕТ И ЗАПАД -- НААЛО ПРАКТИКИ, ВОСТОК -- НААЛО ТЕОРИИ; НААЛО РАЗРУШЕНИЯ НАХОДИТСЯ МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ»

«Не слабо линяет Нольтринадцатый», -- подумал он и усмехнулся почти радостно: слэнговые клише возникали в мозгу всё реже.

Жаль, конечно, хотелось показать фрагмент ей.

Ничего, не смертельно. Попадётся снова, рано или поздно.

Рано... не смертельно... или поздно...

Не все клише -- архетипы, но все архетипы -- клише. Впору сказать, что грядет сдвиг по фазе в полный рост. Бояться не надо ни дождя, ни ада. Для того, вероятно, и существует реальность -- или то, что выдаёт себя за неё, -- чтобы её разрушать.

Это, в конце концов, очень по-человечески. Просто быть в реальности -- всегда недостаточно. Непременно надо... понять... познать... в библейском смысле... алгеброй агонию... то есть алхимию...

Текст тем временем снова изменился. Теперь это были полустёртые рунообразные царапины на пластинках (кора?.. пластик?..), невнятно повествующие о том, что уицраоры обитают в энрофах, смежных со шрастрами, а Гаттунгр в неприступном Дигме всё ещё повторяет своё: «Нет!», впивая силы из...

Но откуда впивает силы неуёмный Гаттунгр, ему было вовсе неинтересно, и он так и не узнал этого никогда, отбросив текст, тут же исправно поглощённый ячейкой.

Скорей бы настоящая дверь... коридор...

Ему очень захотелось увидеть её.

«С самого детства мой отец преодолел в себе все без исключения плотские желания», -- гордо заявляет глупец из манускрипта 4416 АХ, на что ему резонно возражают: «Как же тебе, в таком случае, удалось родиться?»

то до него, то он не задавался вопросом, откуда он здесь взялся, -- он был здесь всегда. То есть сколько себя помнил. А вот сколько помнил -- тут можно было спорить (с кем? с собой, что ли?). Иногда ему казалось, что очень давно уже была комната с четырьмя окнами в стенах, с послушно исчезающей мебелью, с питалками ... и водой!.. были коридоры, иногда открывающиеся в абсолютно пустые комнаты, где не хотелось задерживаться... была манускриптека, составлявшая, должно быть, гордость Машины (если, конечно, предположить, что Машине не чужда гордость),.. да, манускриптека, собрание бесчисленных рукописей, заботливо пронумерованных и рассортированных, адский труд! А то, что в руки они даются не по порядку, что куски, относящиеся к 013, приходится искать днями (а может, месяцами -- кто способен измерить время?), -- так это уж несовершенство ищущего. Ведь упорядоченность с точки зрения того, кто ищет, совсем не обязательно совпадает с упорядоченностью сточки зрения... кого? искомого?.. нет, конечно, -- того или тех, кто эту упорядоченность упорядочивал. Это понятно.

Непонятно другое. Если людей, кроме них, не было сейчас, это ещё не значит, что их не было никогда. Те, кто были его родителями, могли умереть, уйти из Сферы... задолго до того, как он стал осознавать и помнить себя... Но она -- почему она уверена, что пришла из «другой Сферы»? Правда, он помнит её гораздо позже, чем себя... помнит пустоту комнаты с четырьмя окнами, пока не... но это ещё не доказательство! Она могла прийти из... да хотя бы из «комнат Синей Бороды»! Точно! Потому-то она туда так и рвётся -- в отличие от него, давно и прочно усвоившего, что уж если какая из дверей Сферы не открывается, то это надолго. (Легко открываются только ложные двери.) Откроется, когда -- и если -- будет надо.

Кому надо?

ПАУЗА

Она протянула ему связку листков. Бумага была бледно-серой, а буквы -- красноватыми... Какой-то неосознанный вопрос вертелся у него на языке, но сформулировать никак не удавалось. По ощущению это было так, как если бы ему предстояло спросить: «Ты не очень скучала без меня?» -- но имея в уме другой вопрос: «За что ты намерена убить меня?..»

...........................................................................................................................................

ОН. Странно... Как здесь легко... Как это тебе удаётся?.. Пахнет свежим молоком и ещё чем-то... Это запах жертвенной крови. Ты смывала её веником из душистых трав. Но... лучше всего подождать... пока она не почернеет на солнце... Льёшь на алтарь свежее козье молоко... танцуешь... и медленно раздеваешься... Когда же молоко загустеет... всем телом... ложишься на... ЭТО... и... катаешься до беспамятства... пока... случайный прохожий... не захочет... ТЕБЯ... И если, дай Бог, повезло... жрецы возместят... ВСЁ... ЭТО. Постой! Где же запах козла?!. Дай я очи открою... ах, вот оно что! -- алтаря тоже... нет... Ну и слава Те, Господи, что избавил от жертвы сегодня: я так устал... А ты не молчи!.. Хочешь -- пой! Ну, а хочешь -- играй! Вот дудочка -- дуй! Это сладко... А я пока дух от курений пошлю всем богам милосердным...

ОНА. Не кури! -- здесь нечем дышать.

ОН. Лишь пару затяжек, и брошу.

ОНА. Ты... мужчина?

ОН. Когда-то им был, да устал... столько жертв... столько жертв... столько жертв...

ОНА. А... кто ты... сейчас?

ОН. Ах, не знаю! -- не думал об этом... Ты любишь мужчин?.. Это здорово! Я от них просто в восторге. От юных -- особенно. В них столько запала! И врать не умеют... смешные! Находятся, правда... скоты... но мы по земле тоже... ходим. Послушай, давай развлечёмся?.. Здесь рядом... Тут два землекопа... ко мне по дороге пристали. Вином угостили, могилку свежую показали. Кладбище древнее -- вот они на кости... и наткнулись. Представляешь: два скелета лежат... обнявшись. Парень и девушка. А вокруг... всё та же... чёрная... жирная... земля! И солнце вовсю жарит! Давай, я этих козлов приведу!

(Пауза.)

то-то голова кружится... у тебя от сердца... что-нибудь... есть?

(Пауза.)

Вот и всё... Отпустило... всё... всё... всё... позади... Даже не верится... И это не сон?

(Пауза.)

Ты узнаёшь меня?.. Я пришёл. Правда, без шлема. И без крокодила на поводке... Вот... Ты знаешь... эти горы... оказались очень высокими... и очень холодными. Холодней даже, чем... ТОТ... неисправный холодильник... ТАМ... где меня...

ОНА. Замолчи!

ОН. Но я дополз. И нет больше сил. Сейчас умру. Потом воскресну... Снова умру... Опять... родюсь.

ОНА. Рожусь.

ОН. Рождусь... Забываем слова.

ОНА. Забываем.

ОН. И нет мне пощады... И рад я этому...

ОНА. И... нельзя остановиться?

ОН. Нельзя. Звёзды зовут.

ОНА. Ну, хоть внезапно, хоть на миг!

ОН. Влекущий ритм стремит неостановимо...

ОНА. ...а волны восторга ткут понимание!

ОН. Откуда... ты знаешь?!. Ах да! прости, -- совсем забыл...

ОНА. Одним цунами всё покрывает... грусть похода!

ОН. Похода в вечность!

ОНА. Гибнущий... рождается...

ОН. Рождается...

(Пауза.)

Мучительная... сладкая... горячая... нестерпимая!.. Убей!

ОНА. Нет!

ОН. Ну... тогда... я...

ОНА. Да, милый... Это было бы очень хорошо...

(Пауза.)

ОН. Не очень...

ОНА. Трус!..

ОН. Дай мне пощёчину!

ОНА. А ты бы... смог?

ОН. Укуси!

ОНА. Нет...

(Пауза.)

ОН. Я опять проиграл?

ОНА. Да.

ОН. Я несерьёзный человек?

ОНА. Да.

ОН. Идиот?

ОНА. Самый настоящий...

ОН. Я... не мужчина?!

ОНА. Конечно.

ОН. Я... всё потерял...

ОНА. Как это?

ОН. В горах... отморозил... Начисто.

ОНА. А... может... в холодильнике?

ОН. Может...

ОНА. Начисто?

ОН. Напрочь.

ОНА. Иди сюда.

ОН. Хочешь... проверить?

ОНА. Сейчас убью!

(Пауза.)

ОН. Почему ты медлишь?

ОНА. Не мешай.

ОН. Эй, я жду!

ОНА. Не мешай! И вообще -- заткнись...

ОН. Так всегда.

ОНА. Да.

ОН. Так каждый раз.

ОНА. Да.

ОН. Издеваешься?

ОНА. Нет.

ОН. А что?

ОНА. Ничего.

(Пауза.)

ОН. А... не испить ли нам... чаю... с дороги?

ОНА. И... индийского... китайского?..

ОН. С жасмином... да!

ОНА. Опять смеёшься?

ОН. Как тогда. Помнишь?..

ОНА. Помнишь! А может, кофе?

(Пауза.)

ОН. Карлос!!. Это... ты?!!

ОНА. Тише!.. Он... умер...

ОН. Не может... быть...

ОНА. Автомобильная катастрофа.

(Пауза.)

ОН. Он... любит тебя?

ОНА. Это не имеет значения.

ОН. Понимаю...

ОНА. то ты понимаешь?

ОН. Ничего.

ОНА. то случилось?

ОН. Всё в порядке.

ОНА. Ты ревнуешь?.. Перестань. Сейчас это не имеет никакого значения.

ОН. Понимаю.

ОНА. то ты понимаешь?!.

(Пауза.)

ОН. Дверь в стене... Герберт Уэллс...

ОНА. ёрный юмор?

ОН. Белая тоска.

(Пауза.)

ОНА. Есть хочешь?

ОН. Нет.

ОНА. Врёшь.

ОН. Клянусь мамой, что завтракал.

ОНА. Кровью с молоком?

ОН. ёрный юмор...

ОНА. Белая тоска!

ОН. Так всегда.

ОНА. Так всегда!

ОН. Ничего не поделаешь.

ОНА. Ты так думаешь?!

ОН. Уверен.

ОНА. Обманщик!

(Пауза.)

ОН. Да... Так о чём это я?.. А!.. Совсем забыл! Я кое-что принёс!

ОНА. Опять?

ОН. Конечно. Это моя слабость.

(Пауза.)

ОНА. то это?!

ОН. Оттиски печатей, оттиски, я отпечатал оттиски, мои оттиски печатей, отпечатки, я отпечатал оттиски печатей, я оттиснул, я поставил печать, я отпечатал оттиски печатей эти, оттиски, оттиски печатей прекрасные, я поставил печать, оттиски печатей ровные, я поставил печать, я поставил печать, оттиски печатей, я сделал оттиски, оттиски печатей, прекрасные оттиски...

ОНА. то это?!!

.............................................................................................................................................

-- ...что это? -- спросил он.

Она впервые, сколько он знал её, глянула чуть виновато:

-- Я... нарушила правила... не сердись...

-- То есть? -- спросил он хрипловато, в горле запершило неожиданно. Вопрос не имел смысла. Он уже знал ответ.

-- Понимаешь, тебя долго, очень долго не было, я подумала... я вошла в манускриптеку через... ложную дверь...

-- то ты такое выдумываешь? -- он чуть-чуть расслабился: кажется, ложная тревога.

-- Я не выдумываю... -- теперь она говорила увереннее, с ощущением своей правоты. -- Я говорила тебе, вспомни, что через ложные двери тоже можно проходить... если только не думать о том, что они ложные... У нас так было, я знаю...

-- У вас...

-- Да, у нас. Ну, по правде, меня ещё очень напугала спецгруппа...

-- Давай-ка вернёмся к реальности, -- предложил он, уже совсем успокоившись.

-- К реальности... ну, пожалуйста. Нет больше манускриптеки!.. Это не только моя вина! Всё равно, раз уж появилась спецгруппа... это добром никогда не кончается! Я думала, придётся уходить... Неужели тебе не было страшно? Ты же не мог их не видеть, когда дверь открывалась... они в светлых... комбинезонах, без глаз...

-- А, фантомы... погоди... что с манускриптекой?!

-- Это для тебя они фантомы! Когда они приходят... боже мой, боже мой, неужели ты не понимаешь, почему в Сфере нет людей?!! Я испугалась... я вбежала в манускриптеку, они не заметили меня... или сделали вид, что не заметили... ты был там, но меня не видел... это ещё страшнее... а потом открылась настоящая дверь, и ты... а я... осталась... я знала, что ты можешь их встретить... может, я немного с ума сошла... может... мне стало казаться, что они вот-вот войдут...

-- Успокойся, успокойся... -- он стал гладить её по голове, как маленькую. Тяжесть в висках расползлась к затылку, нос заложило.

-- Я просто чувствовала, что надо что-то сделать с этим... что стены сдвигаются, и я... я стала выхватывать из ячеек манускрипты...

-- Из нескольких сразу?!!

-- Сразу... подряд!.. все!!! да, нельзя! а бояться?!. всё время?!. можно?!!

-- Ты?..

-- Я!.. а ты думал, я не боюсь... всех этих... окон... и всего!.. я всегда была спокойной, только вот кто бы знал, чего мне это стоило... ты... я выхватывала манускрипты и бросала... и манускриптека... свернулась...

-- Машина...

-- Может быть, Машина... я думаю, они... что-то я всё же узнала...

-- Это называется: зарезать курицу, несущую золотые яйца.

-- Ты разве не говорил, что не видишь смысла? то незачем добиваться точности датировки? то легенды только сбивают...

-- Манускриптеки больше нет... нет...

-- Зато они нас не тронут. Пока не тронут. Не смогут...

-- Кто?

-- Они...

-- Откуда ты знаешь, что не тронут?..

-- Знаю... чувствую...

-- Понятно.

Он отошёл. Сел. Делать было нечего. С этого момента и навсегда делать было нечего. Манускриптека свернулась. Об этом не предупреждали легенды, об этом можно было только догадываться, от этого страховали неписаные правила, которых они до сих пор не нарушали.

-- Это вот всё, что я смогла захватить с собой.

-- Да... -- у него ещё достало сил улыбнуться. -- Надо бы экономить, не читать сразу...

-- А по-моему, надо читать быстрее!..

И в этом была вся она.

Он снова взял в руки манускрипт с красноватыми буквами:

-- Смотри-ка, он без номера...

Она кивнула, глядя со странной гордостью:

-- Видишь, нашёлся-таки манускрипт без номера. Я об этом всегда мечтала. И вот -- нашла. У него только название... Я принесла всё, что удалось захватить... вот опять фрагмент Нольтринадцатого... вот ещ неизвестный, 353. И вот...

-- Не много же тебе удалось взять.

-- Если бы чуть помедлила, я бы там и осталась навсегда. И знаешь... у меня такое... ощущение, что мы больше не будем...

-- его не будем?

-- Ничего не будем. Не будем вместе... быть...

Он только плечами пожал. Не было сил, совсем. Теперь она коснулась ладонью его затылка. Молчание делало тела лёгкими и пустыми.

-- ...у него название «Пауза».

.............................................................................................................................................

...это?!!

ОН. Сторона А!.. Теперь сторона Б!.. Я поставил печать, я отпечатал, я поставил печать, оттиски, много я отпечатал моих оттисков прочных, я оттиснул, я отпечатал оттиски печатей, отпечатки, я отпечатал отпечатки ясные, мои оттиски, оттиски печатей, я оттиснул, я отпечатал, я отпечатал, я оттиснул отпечатки, я поставил печать, я поставил печать, я отпечатал, я поставил печать!!!

Пауза.

ОНА. Ещё... одна жертва...

Пауза.

ОН. Ты... заметила?.. Воздух посвежел...

ОНА. Какой ужас...

ОН. Это... диск... из Феста. Первая европейская письменность. Солярный культ. Остров Крит.

ОНА. Убери его.

Пауза.

ОН. Вариант перевода... не ахти какой, конечно. Но есть и поинтересней...

ОНА. Абсурд.

ОН. Вот послушай...

Всевышний -- это божество, звезда могущественных тронов,

Всевышний -- это нежность утешительных слов,

Всевышний -- это даритель предсказаний,

Всевышний -- это белок яйца...

Пауза.

ОНА. Сколько их... за всё это время?

ОН. Ты о чём?

ОНА. О людях.

ОН. Не думай об этом.

ОНА. Почему?

ОН. Потому что... мало осталось...

ОНА. его?

ОН. Жизни.

ОНА. А что с ней случилось?

ОН. Она уходит.

ОНА. Куда?

ОН. Сюда!

Пауза.

ОНА. Сюда?!

Пауза.

ОН. Ты не знала?

ОНА. Нет... то же делать?

ОН. Главное... не думать...

ОНА. Не думать...

Пауза.

ОН. Ты помнишь?

ОНА. Да...

ОН. Ты помнишь... ТОТ Новый год?

ОНА. Мы опоздали...

ОН. Да. Вы опоздали на два часа.

ОНА. Мы шли пешком.

ОН. Вы были пьяные.

ОНА. уть-чуть.

ОН. Ты вошла... и я умер...

ОН. Опять врёшь?

ОН. Вот тебе Крест Святой!

ОНА. Я не христианка.

ОН. Вот тебе...

Пауза.

ОНА. то это значит?

ОН. Поздравляю Вас с Международным Женским днём!

Пауза.

ОНА. Спасибо...

Пауза.

ОН. Скажи...

ОНА. Да?

ОН. Скажи...

ОНА. Да?!

ОН. Скажи: «Умру вместе с тобой!».

Пауза.

ОНА. Кто-то стучит.

Пауза.

ОН. Кто?

ОНА. Это друзья... хотят сфотографироваться... наизусть.

ОН. На память.

ОНА. Да, на память.

ОН. «Но зарастают мхом уста и наши имена ».

ОНА. Ужасно... Вс забываю... все слова... Вот здесь, в этой... ну... как же её?... забыла...

Пауза.

ОН. Скажи...

Пауза.

ОНА. Нет.

ОН. Почему?

ОНА. Дай руку.

ОН. Хочешь погадать?

Пауза.

ОНА. Вены плохо видны.

ОН. Я курю. Когда куришь -- они уходят.

ОНА. Далеко?

ОН. Далеко.

ОНА. А я не знала... Интересно... когда... надо будет -- их найдут?

ОН. Я не люблю уколов.

ОНА. Я тоже.

ОН. Когда кровь брали -- быстро нашли.

ОНА. И у меня.

(Пауза.)

Опять улыбаешься?.. Ну, не молчи.

ОН. А знаешь?.. А знаешь?..

ОНА. Ну?!.

ОН. А знаешь, в чём смысл жизни?

ОНА. Нет. Я забыла, что это такое.

ОН. Вот именно поэтому... ты... не живёшь.

ОНА. Иди ко мне.

ОН. Не пойду.

ОНА. Почему?

ОН. У меня пальчик болит.

ОНА. Иди, я тебя пожалею.

ОН. Не-а!

ОНА. Не хочешь?.. А что маленький хочет, а?..

ОН. Дай!

ОНА. Фу! Какой невоспитанный реб нок...

ОН. Дай!!

Пауза.

ОНА. На!

ОН. Ой!

ОНА. Ну?!

ОН. Это... ОН?

ОНА. Он самый.

ОН. Откуда?

ОНА. Оттуда.

ОН. Остров Пасхи?

ОНА. Может быть.

ОН. Боже мой, а я совсем забыл! Неужели это ещё где-то есть?!

ОНА. Не знаю, может, и есть... Главное... что... было...

ОН. Столько лет!..

ОНА. Все ходят смотреть... на него... Карлос сказал, что у него счастливое лицо... Лицо путешественника перед дальней дорогой.

ОН. Это бог путей, покровитель странствий.

ОНА. Он такой добрый... У него замечательная улыбка. Это твоя улыбка. И пахнет он... тобой.

ОН. Какие мы всё-таки... дети.

ОНА. Дети...

ОН. Кто-то сталкивает нас... потом приходит... и говорит: «Пора!».

Пауза.

ОНА. У тебя на шее шрам. Я раньше не видела его.

ОН. Это родинка. Ты не замечала просто.

ОНА. Ах нет же! -- шрам!

ОН. Я так люблю детство...

(Пауза.)

Эта родинка -- послание от моего древнего предка.

ОНА. Ты обманываешь меня, милый. Дай, я потрогаю...

ОН. Человек рождается с родинкой. Родинка -- это голос прошлого, это рана, которая когда-то жгла человека.

ОНА. Правда?

ОН. Да, так и не затянувшиеся шрамы... Не трогай, пожалуйста.

ОНА. А может быть, это... укус?

ОН. Чей укус?

ОНА. А ты не чувствуешь?.. Здесь нужно чувствовать, милый.

ОН. Чувствую, но на тебя тяжело смотреть.

ОНА. А ты не смотри!

ОН. Перестань!

ОНА. Человек ей говорит: «Перестань!» А она не перестаёт. Он протягивает руку. А она ползёт по ней. Он улыбается!.. А она... кусает!!!

Пауза.

ОН. Что это было?..

ОНА. Где?

ОН. Здесь, сейчас.

ОНА. Да?.. Я не заметила.

ОН. Было... что-то мучительное... и даже приятное...

ОНА. Может быть...

ОН. Что-то внутри... укрепляет меня.

ОНА. Это хорошо...

ОН. Нет сил сопротивляться.

ОНА. Не сопротивляйся.

Пауза.

ОН. Как ты бледна...

ОНА. Ты тоже...

ОН. Нам нужен свежий воздух.

ОНА. Это невозможно.

ОН. Я не могу сидеть сложа руки.

ОНА. Не сиди.

ОН. Я голоден.

ОНА. Кушай на здоровье.

ОН. И буду!

ОНА. Будь. Только это невозможно.

ОН. Возможно!

ОНА. Нет.

ОН. Я докажу тебе!

ОНА. Докажи.

ОН. Ладно!.. Сейчас!... Пожалуйста... Итак... мы устали... мы хотим есть... пить... и танцевать!

Пауза.

ОНА. Ты приедешь ко мне?

ОН. Да.

ОНА. Скоро?

ОН. Да.

ОНА. Когда?

ОН. Когда задует жёлтый муссон... Мы попадём с тобой под тёплый... дождь... И ты станешь моей женой...

ОНА. Это невозможно.

ОН. Ты станешь ею в горах. Высоко-высоко... В стране счастья...

ОНА. А сейчас? то нам делать сейчас?..

ОН. Сейчас?..

ОНА. Да, милый...

ОН. Пошли... в кино?

ОНА. В кино?

ОН. Ну конечно! Представь, что на улице в самом деле идёт дождь... И мы пошли в кино.

(Пауза.)

Скажи... Скажи!.. Ну, что тебе стоит?!

ОНА. Нет.

ОН. ёрт возьми!

ОНА. Уже взял.

Пауза.

ОН. Всё равно надо что-то придумать.

(Пауза.)

Давай... поедем... куда-нибудь. Развеемся... придём в себя. У человека две ноги, а он сидит на месте. Вокруг столько пространства!.. Неужели для нас не найдётся маленького кусочка?.. В конце концов... можем мы сами что-то решить?!

ОНА. Сами мы ничего не можем... И никто, никто не сможет нам помочь!

ОН. Мы должны что-то придумать.

ОНА. Например?

ОН. Ну, например: прийти, броситься в ноги и сказать обо всём!

ОНА. Кому?

ОН. Ему.

ОНА. Он умер.

ОН. Где?

ОНА. На кресте.

ОН. Так Он же воскрес!

ОНА. Ты видел?

ОН. то же делать?

ОНА. Не знаю...

ОН. Значит, будем ждать следующего.

ОНА. Шутишь?

ОН. Абсолютно.

ОНА. то «абсолютно»?

ОН. Тронулся я абсолютно!

ОНА. Перестань кривляться!! Скажи хоть что-нибудь дельное!.. Хотя нет -- не надо! Я больше не могу!

ОН. Я тоже...

............................................................................................................................................

Он отложил манускрипт. Ещё будет время дочитать, совсем немного времени.

Мир, который они называли Сферой, скоро должен был кончиться, и хорошо бы всё это время провести вдвоём.

Но когда он поднял на неё глаза, когда привычным жестом протянул к ней руки, понял -- нет, и этого им не дано. Она не двигалась, но он уже знал: она уйдёт.

Молчание соединило их крепче объятия.

-- Знаешь, -- сказала она вдруг, -- я ведь хотела... сделать лучше... я уверена, есть где-то... люди... или не... ну, такие, как мы...

-- Разве мы не люди?

-- Мы -- нет... Ты до сих пор не понял?

-- Нет.

-- Ну, уже неважно... в общем, я была уверена, что можно докопаться... узнать... помочь им... и себе... И вот -- всё уничтожила...

-- А так всегда, -- ему вдруг стало смешно, хотя едва ли он смог бы ответить, что тут, собственно, смешного, -- всегда желание улучшить ведёт к уничтожению.

Самая прекрасная идея, во все времена, стоило ей обрасти плотью, оборачивалась поводом для уничтожения.

Она отвернулась от него, наполнила два бокала водой и протянула один ему. Он взял, прикоснувшись к её пальцам. Она отпила глоток. Снова внимательно посмотрела на него:

-- Вот потому, что ты так думаешь, ты...

-- Так думаю не я, -- перебил он. -- Кстати, тебе не приходило в голову, что Сфера... и весь этот кошмар -- тоже результат каких-то «улучшений», тоже очередная воплощённая идея?

Она не ответила. Отошла к окну, за которым начинался шторм; он вдруг отчётливо понял, какой идиотизм этот спор... Им оставались, может быть, минуты -- и тратить их на грызню было по меньшей мере неразумно. По меньшей мере...

-- Прости, -- негромко сказал он.

-- Бог простит, -- ответила она и неожиданно рассмеялась. Он пригубил свой бокал, а второй рукой потянулся за последним фрагментом Нольтринадцатого. Показалось, что первые два листка -- чистые, без единого знака. Но это только показалось. Просто чернила (или что-то иное, чем были написаны строки) уже почти совершенно выцвели. Потребовалось не просто вглядеться, но и поискать угол, под которым удалось увидеть -- сначала крупное:

ШИВА ВЫПИЛ ВЕСЬ ЯД?

-- потом помельче:

Смерть -- это женщина,

полюбившая нас на всю жизнь.

Ответим ей тем же!

-- и, наконец, совсем мелко:

Я долго искал слово,

Несущее правду усталому сердцу.

Я нашёл его, это слово -- Смерть.

Смерть как избавление от сладости тайны,

миг бесконечной свободы; бог -- неврастеник,

Дети Луны, оскоплённые Светом, Белого Карлика

шёпот в искрах гнилого дождя -- это я,

формула счастья -- огонь, колесница, улыбка;

маска Джоконды, кометой взорвавшая холст,

танец последний -- огонь, колесница, улыбка.

Дети Луны, очарованные Смертью

Со следующим листком было ещё хуже. Разобрать удавалось только отдельные слова, иногда -- фразы:

себя

сначала чужих и голых,

чей сквозь линзу часа

сонно, самозабвенно,

как звериный зов предаёт антенна.

Предавал и закон с вершины Синая,

И тебя, любовь моя нутряная

о предел

снилось предателю

во сне пробужденья

и съеден

расскажи мне

ОГНЕМЁТ

Сознайся, ведь ты хотел этого, именно этого. Столько женщин! И все -- все -- твои. Об этом втайне мечтает каждый мужчина. Даже если не осознаёт этого сам. Никто при этом не думает о своих силах, а уж о любви, о нежности и верности и речи нет... даже наслаждение второстепенно. Главное же -- вот это: все твои. Лица неважны -- все на одно лицо. Фигуры -- да и фигуры -- главное -- женщины. Люди, но не такие, как ты, иные -- и подвластные. Белокурые, черноголовые, стройные, пышные, высокие, миниатюрные, юные, ничего ещё не умеющие, и опытные, поющие свою лебединую песню -- уклониться не смеет никто!.. Их тела.

Даже не тела: бёдра, лона...

Какая тоска была в е голосе -- и какая тоска была слышать её внятную речь, на стройном литературном языке! И я понимал, что это литературный язык, и знал само слово «литературный» и многие другие слова, о которых вроде бы не должен был и подозревать. Не было больше Девочки, смутно-отрывисто лепечущей. Был совсем другой человек с той же внешностью. Не удивился бы я, если бы все прочие обитатели острова застыли, как застал их миг этот, -- манекены, отслужившие своё.

Мы снова сидели над морем, но оно не было больше пустынным. К острову быстро приближались два корабля, два драккара. Очень далеко они были ещё, но уже можно было понять, что велики они, поболе, чем «Дети Бальдра».

Море после недавнего шторма повыбрасывало на берег много раковин, морских животных и странных предметов, море подогнало к берегу два корабля. ёрно-золотые, с полосатыми парусами -- вернее, с тем, что осталось от парусов после бури. Вёсла поднимались не в лад, корабли рыскали, как слепые, но драконьи головы на носах (их уже можно было разглядеть, прищурив глаза) тянули шеи к острову. Скоро с них спрыгнут люди в сверкающих латах и побегут по колено в воде к берегу... А на берегу они построятся в тупой клин, разбить который почти невозможно, и с тяжёлыми топорами в руках прокатятся по острову опустошающей волной...

-- Почему ты так говоришь? -- спросил я.

Девочка не ответила, встала и ушла. Я знал за ней такую привычку и раньше. Обычно она возвращалась вскоре с улыбкой и какой-нибудь смешной фразой.

Но на сей раз она вернулась с тяжёлым на вид, длинным чёрным предметом:

-- Знаешь, что это?

Я пожал плечами.

-- Этой штукой ты сможешь убить их всех, сколько их там ни есть, -- она небрежно указала чёрным предметом в сторону моря. -- Это оружие. Ты умеешь с ним обращаться. Тебя учили этому. Помимо всего прочего, этому тоже. Возьми-ка!

И взял я, и рука сама ухватила удобную рубчатую рукоять, и я уже понимал, что раструб впереди -- самое опасное и что держать его надо ни в коем случае не к себе обращённым.

«Кто ты?» -- хотелось спросить мне её , но спросил совсем другое:

-- Скажи я человек не из этого времени?

-- Скорее всего, ты вообще не человек, -- спокойно ответила она. -- Как, впрочем, и я. Хотя точно этого, наверное, никто не знает. Да и какое это имеет значение? Смотри-ка лучше сюда: вот тут надо нажать -- да ты сам сейчас всё вспомнишь. На всякий случай, ложись здесь, за скалой, обзор отсюда хороший, а у них могут быть луки...

У викингов дальнобойные луки, ещё бы... да и копьё викинг может метнуть... но разве... очень далеко, дальше тройного прыжка... разве я смогу убить их?..

-- У тебя нет выбора, -- сказала Девочка.

Глаза у неё сузились, она была, как натянутая тетива, и она не собиралась прятаться за скалу. Первый драккар подошёл уже близко, можно было различить рисунок на щитах вдоль борта, лица гребцов...

-- Положи ствол на сгиб локтя. Так... ну, вспомнил?

Похоже, я и не забывал -- хотя впервые, мог в том поклясться, держал в руках колдовское это оружие. Но руки сами знали, что надлежит делать, и поднялся раструб, и совместился с драконьей головой, а моя собственная тем временем лихорадочно пыталась ответить на свой же вопрос: «Кто я, откуда?..»

Девочка совсем тихо говорила что-то, не мне предназначавшееся:

-- ...изменения, конечно, происходят, но все они только к худшему, все без исключения. Время безжалостно, безжалостнее даже человека -- хотя безжалостнее человека трудно кого-то найти. Становится грубой и дряблой нежная кожа -- на лице, на груди. В ложбинке на шее, куда так любят целовать влюблённые и втыкать нож убийцы...

Мы все хотим иметь много денег, но сколько это: «много»?.. Большинство из нас никогда не держали в руках больше одной пачки, но «много» -- это нечто иное.

Это такое количество, когда -- когда тебе доступно практически всё. Когда ты мчишься в своём лимузине на красный свет, и тебя останавливает постовой, и ты суёшь ему пару пачек, и он козыряет тебе: можешь ехать хоть на красный, хоть на лиловый. Можно приобрести огнемёт. Именно огнемёт. Можно собрать в одно место всех, кого ненавидишь (а таких за жизнь накопилось немало). Можно купить тех, кто приведёт их в нужное место. Можно купить тех, кто сделает так, чтобы это прошло безнаказанно. Можно купить всех и всякого, только у каждого своя цена. Ну, почти всех.

И вот, когда эти собраны в одном месте, можно их сжечь...

И вот тут начинается самое страшное.

то дальше?..

Ненависть хоть как-то питала жизнь, но теперь, когда объект ненависти уничтожен, чем жить? Для чего? еловека, сжираемого ненавистью, можно уподобить дереву с дуплом. Дупло всё растёт, становится больше ствола... это чёрная дыра, засасывающая всё...

И вот, оказывается, некого и нечего засасывать более... разве себя...

Солнце словно остановилось вверху, и драконья голова оскалилась в бесшумной насмешке над нами.

-- Давай!!!

Вспышки огня бесшумной полоской соединили мои руки и морду дракона. Пламя сразу выметнулось на палубу, кто-то дико, по-заячьи закричал там. И об этом нельзя, невозможно рассказать, хотя горящий корабль -- не диво, в битве при Хаврсфьорде одновременно пылало не менее десятка больших кораблей, а малых кнорре никто не считал... но то совсем другое, да и я тогда был другим.

Пламя облизывало мачту и творило чёрные хлопья-тени из паруса, люди прыгали за борт и шли ко дну, но второй корабль успел пройти к самому берегу, стрелы летели в нас с него -- нас видели, -- а несколько латников уже бежали, разбрызгивая воду, к полосе пляжа, и за ними прыгали новые.

-- Прячься! -- крикнул я, но Девочка только плечом дёрнула.

Я перевёл раструб левее и полоснул пламенем по викингам, таким чужеродным на белом песке. Тела падали, корчась, но нападавшие не боялись, они уже знали греческий огонь. И знали ещё, что гибель приходит к каждому в свой срок -- от огня, железа или камня, нет смысла бояться её и пробовать обмануть...

-- Прячься, -- попросил я снова. И по её реакции понял: она не хочет уцелеть. Не хочет жить. И всем, что ещё оставалось во мне от викинга, я признал за ней это право и не стал мешать ей в этом, но не встал рядом с нею под стрелы, на верную смерть, а только старательнее выцелил тех, кто стрелял в нас, приближаясь. Их осталось немного, но и один мог...

............................................................................................................................................

Вот и кончился Нольтринадцатый, о котором думалось, что он не кончится никогда. Кончился манускрипт, ставший смыслом жизни -- ведь какая жизнь, такой у неё и смысл. Осталась концовка загадочной «Паузы» -- манускрипта без номера, разрушившего жизнь; да ещё два малых фрагмента из каких-то иных манускриптов, длящих остаток жизни.

Её уже не было в комнате, но он откуда-то знал, что она ещё недалеко -- где-то в коридоре, за дверью -- и будет там, пока он читает.

.................................................................................................................................................

...тоже.

Пауза.

ОНА. Кто-то кричит.

ОН. Это моя мать.

ОНА. Как это?

ОН. Очень просто.

ОНА. Это... ты?!

ОН. Да.

ОНА. Из-за меня?

ОН. Да.

ОНА. Но я не хочу!!.

(Пауза.)

Что это?!

ОН. Подарок. Мой фамильный браслет.

ОНА. Спрячь его немедленно!

ОН. Ты будешь носить его. Так хотела моя матушка.

ОНА. Я не люблю драгоценности.

ОН. Как всякая женщина.

ОНА. Это... слишком искусственно... Как всё, что ты... делаешь.

ОН. Искусство требует жертв.

ОНА. Я тебя убью!

ОН. Наконец-то!

Пауза.

ОНА. Не могу.

ОН. Ну... тогда... скажи...

ОНА. то?

ОН. Что-нибудь...

Пауза.

ОНА. ...

ОН. Это пытка... Это пауза, это полумёртвое ожидание, кажущееся бесконечным... Новая встреча -- следующая смерть...

ОНА. ...

ОН. Я не могу поверить, что ты существуешь... как ответ на мою молитву... Но я не знаю, какая пустота лучше. Когда ты здесь... или... когда тебя... нет...

ОНА. ...

ОН. Это невыносимо. Эта зависимость... От кого-то, от чьих-то эмоций. Полная зависимость... Пульсация моего жадного дыхания... жадного к реальности... А реальность эта -- такая абстрактная!.. и аморфная... Встреча мимолётных движений и бесконечная пустота...

ОНА. ...

ОН. Но... я хочу сказать...

ОНА. ...

ОН. Нет. Я не скажу. Пока ты не проронишь слово... потерявшее свою силу... и опустившееся... до серости... повседневной жизни...

(Пауза.)

Я... я всё понял... Я только хотел бы попросить тебя...

ОНА. Да... говори...

ОН. Всё может... случиться, пока мы не будем... вместе...

ОНА. то может случиться?! Не мучай меня -- говори!

ОН. Души у нас... очень лёгкие.

ОНА. Ну и что?

ОН. Лёгкие на подъём.

ОНА. то из этого?

ОН. Отзывчивые души!

ОНА. Да! Прекрасные, замечательные души! Ну и что?!

ОН. Нас должно что-то связывать!

ОНА. Что?!

ОН. ...Кровные узы...

ОНА. Ничего не понимаю.

ОН. Сейчас...

(Пауза.)

Я хочу... быть твоим сыном.

ОНА. Как это?

ОН. Очень просто...

(Пауза.)

Покорми меня... грудью.

ОНА. Боже мой!!

ОН. Да...

ОНА. Но... у меня... у меня... нет молока!

ОН. Это неважно. У нас и так всё символически.

Пауза.

ОНА. Если ты будешь так смотреть на меня... то скоро... на самом деле... появится молоко...

ОН. Вот и хорошо.

ОНА. Отвернись. Я разденусь.

ОН. А... мне что делать?

ОНА. То же самое.

ОН. Кто быстрее?

Пауза.

ОНА. Вот и готово...

ОН. то это у тебя?!

ОНА. А у тебя?!

ОН. У меня -- Красный Крест! Международная организация.

ОНА. А у меня -- Полумесяц...

ОН. Тоже красный...

ОНА. И международный... быстрее!

Пауза.

ОН. Бесполезно.

ОНА. В чём дело?

ОН. Мы не успеем.

ОНА. Почему?

ОН. Петух кричит.

ОНА. Ну и что? Они здесь всю ночь кричат.

ОН. Я... серьёзно.

ОНА. Уходишь?

ОН. Да. Пора.

(Пауза.)

Дай мне руки.

ОНА. Ты хочешь взять их с собой?.. Бери!

ОН. Если бы я что-то и взял... так это глаза!

ОНА. Они твои... И сердце... тоже...

Пауза.

ОН. Только вверх... Слышишь -- только вверх.

ОНА. Я буду ждать.

ОН. А я прилечу.

ОНА. Это... круг?

ОН. Кольцо.

ОНА. Ты... подарил мне его... и сказал... что это -- эксперимент.

ОН. Авантюра.

ОНА. Так легко?

ОН. И так просто.

ОНА. Будем оформлять... результаты?

ОН. Будем.

ОНА. Когда-нибудь...

ОН. Нибудь.

ОНА. На Земле...

ОН. Ты... веришь в это?

Пауза.

ОНА. А ты?

Пауза.

............................................................................................................................................

Он аккуратно собрал вместе листки краснобуквенного манускрипта, прислушался к своим ощущениям -- да, она ещё здесь, она всё ещё здесь...

За окном давно кончился шторм, и в море догорали какие-то обломки; дым обволакивал остров на горизонте.

Он взял предпоследний манускрипт. Вернее, кусочек манускрипта, у которого, кроме номера, было горделивое название.

.................................................................................................................................................

100052 М, «ПЕСНЬ О БОЕПРИПАСАХ»

вверить вознестись

бледный

боеприпасы

волдырь

аз

выродиться

боеприпасы

балетоман волчок

встречаться

боеприпасы

аполитичность

библиотека

вдохновитель

боеприпасы!!!

........................................................................................................................................

Отбросил. Протянул руку за следующим. Номер тридцать два. Названия нет. то откроют эти последние в жизни (?) строки? И что будет после прочтения? Станут ли сжиматься стены? Или разлетятся вдребезги окна, и ворвётся... что, собственно? Или, вероятнее и страшнее всего, перестанут работать системы, не будет больше ни питалок, ни воды, ни чистого воздуха?.. Она всё ещ была где-то близко...

.................................................................................................................................................

...КОГДА ЗЁРНА БУДУТ СТЁРТЫ, СОБЕРИ ВСЁ СТЁРТОЕ В СЕРЕДИНУ

СТУПКИ И СОЖМИ ЛАДОНЬЮ. ПОТОМ, КОГДА СОЖМЁШЬ, СДЕЛАЙ

НАСЕКИ И, ПОСТАВИВ НА НЕСКОЛЬКО ЖИВЫХ УГОЛЬКОВ, ПОДБАВЬ ВОДЫ

СО ЩЁЛОЬЮ, ТОБЫ ОНА ИЗБАВИЛА ЕЁ ОТ ВСЯКОЙ ГОРЕЧИ И БЛЕДНОСТИ.

ПОСЛЕ ЭТОГО СРАЗУ ЖЕ ПОСТАВЬ СТУПКУ ВВЕРХ ДНОМ, ЧТОБЫ ОТОШЛА

ВСЯ ВЛАГА. ЗАТЕМ ДОБАВЬ БЕЛОГО ОСТРОГО УКСУСА, ПОМЕШАЙ ПЕСТИКОМ

И ОТЦЕДИ... ВПРОЕМ, ЕСЛИ ТЫ ХОЕШЬ ПРИГОТОВИТЬ ЕЁ НА ПОТРЕБУ

ПИРОВ, ТО, КОГДА ОБРАБОТАЕШЬ ЩЁЛОЧЬЮ, ДОБАВЬ КАК МОЖНО БОЛЕЕ

СВЕЖИХ СОСНОВЫХ ОРЕШКОВ И МИНДАЛЯ И ТЩАТЕЛЬНО РАЗОТРИ С

ПОДЛИТЫМ УКСУСОМ. ОСТАЛЬНОЕ ДЕЛАЙ, КАК СКАЗАНО РАНЬШЕ. ТАКОЙ

ГОРИЦЕЙ БУДЕШЬ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ КАК ПРИПРАВОЙ НЕ ТОЛЬКО ПРИЯТНОЙ,

НО И КРАСИВОЙ, ПОТОМУ ТО, ЕСЛИ СДЕЛАНА ОНА СО СТАРАНИЕМ, ТО

ЧРЕЗВЫЧАЙНА ЕЁ БЕЛИЗНА...

.........................................................................................................................................

Он рывком распахнул дверь.

Она в самом деле была ещё здесь -- и не одна. Фантомы в светлых комбинезонах, фантомы без лиц и без глаз окружали её, протягивая к ней руки с растопыренными кистями -- по три пальца, по четыре, по пять, по шесть и по семь. Её мучительно светлое тело было словно в ограде из этих рук, но она повернулась к нему, ободряюще улыбаясь -- не глазами, которых он не успел заметить, не ртом, которого видно не было, а свежестью неизменного своего голоса:

-- Сейчас, сейчас... погоди немного... ты перестанешь быть наблюдателем... ты увидишь... сейчас...

И Её кожа стала сияющим небом,

Её грудь -- упругими холмами у горизонта,

Её глаза -- звёздами дневными и ночными,

Её волосы -- нескончаемыми лесами,

Её зубы -- заносчивыми ледниками,

Её бёдра -- чистой землёй,

Её ладони раскрылись бескрайними лугами,

Её слух сделался эхом в тех лугах,

и солнце вспыхнуло над ожившим миром Её сердцем.

И из Её речи, Её мысли, Её любви

родились в травах этого мира

новые Настоящие Люди,

смутно и потрясённо

догадывающиеся о Ней...

Киев, 1989 -- Чикаго, 1998

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ:

ЛЕВЧИН Рафаэль Залманович, родился в 1946 году в Крыму. Еврей, беспартийный, два высших образования. Принадлежа к поколению, выросшему под лозунгом: «…Плюс химизация -- будет жить при коммунизме!..», окончил химфак Ленинградского института текстильной и лёгкой промышленности. Работал инженером, служил в армии, о чём не сохранил приятных воспоминаний, лаборантом в археологической экспедиции, затем снова инженером, но уже в системе АН УССР, где впервые задумался над тем, что нас всех ждёт; да и как было не задуматься, когда установка, на которой работал, выбрасывала в воздух самые настоящие боевые отравляющие вещества. Работать приходилось в противогазе, имевшем чисто декоративное значение. На рабочем месте повесил кощунственный самодельный плакат -- окровавленный Христос и надпись: «Стой! Надень противогаз и перчатки!». Тогда же, к слову, почувствовал тягу к коллажу. На рубеже семидесятых стал постепенно рвать связи с наукой и техникой. Поступил в Литературный институт, на отделение прозы (хотя поступал на драматургию). Проучившись два года в семинаре А.Битова, перевёлся на отделение поэзии. Работал машинистом сцены в плохом театре, что дало уникальный опыт, а также художником-оформителем, натурщиком, сторожем, лектором, снимался в кино, но почему-то не видел себя на экране. Участник Всесоюзного семинара молодых писателей-фантастов. Пишет в разных жанрах без особого успеха по части публикаций. До мая 1991 года работал завлитом Киевского театра на Подоле и одновременно литсотрудником и актёром театра-студии «Театральный Клуб». Пытался выразить себя в изобразительном искусстве (что сказалось, в частности, на оформлении сего манускрипта). Участвовал в выставках группы «39,2 °С», затем группы «Октаэдр». Активный участник хэппенингов «Глоссолалия». Женат, отец двоих детей, что и побудило перебраться в июле 1991 года в США в поисках лучшей доли.

ТАМРАЗОВ Атур Промарзович, родился в 1962 году в Киеве в семье служащих. Отец - ассириец, мать - украинка. Беспартийный, образование высшее. Воспитываясь в атмосфере, сопутствующей работе математика и архитектора, он не мог не воспринимать окружающий мир через призму объективной истины, что значительно обеднило мир его чувств, хотя занятия астрономией в какой-то степенио спасли его от прагматизма. Механико-математический факультет Киевского университета вкупе с военной кафедрой привили ему потребность к постижению реальности сначала комбинаторно-рациональным, а затем вероятностно-иррациональным способомм, что выразилось в количестве и качестве занимаемых им должностей и, особенно, выполняемых им работ. Среди них: программист, сторож, грузчик, лаборант в археологических экспедициях, киноактёр, монтировщик декораций и т.д.

Всё это сформировало очень специфическое чувство юмора, которое проявляется даже в оформлении официальных бумаг, не говоря уже о более свободных жанрах. Как то: драматургия, поэзия, проза, в которых автор преуспел значительно больше, чем его произведения на ниве их напечатания. Будучи актёром театра-студии «Театральный Клуб», имел возможность проверять свои амбиции в кругу коллег-единомышленников. Если же говорить о творческих планах, то они на сто процентов гарантированы быстроизменяющейся реальностью.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Рафаэль Левчин, Атур Тамразов

СУМЕРКИ ПРЕДАТЕЛЕЙ

С КЕМ ОСТАНЕШЬСЯ ДРУЖИТЬ?

МАНУСКРИПТ 013

……………………………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………………….

………………………………………………………………………………………………….

………………………………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………………….

……………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………………….

В МАНУСКРИПТЕКУ ЛЕГЧЕ ВОЙТИ, ЧЕМ ВЫЙТИ

…………………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………..

И СПРОСИТЬ НЕ У КОГО

.........................................................................................................................................

ПАУЗА

...........................................................................................................................................

.............................................................................................................................................

.............................................................................................................................................

............................................................................................................................................

ОГНЕМЁТ

............................................................................................................................................

............................................................................................................................................

.................................................................................................................................................

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ:

Speaking In Tongues
Лавка Языков