Speaking In Tongues
Лавка Языков

Виктор Максимов

Сансара одного дня

Явление первое

Нет!

...И тут я проснулся.

Блин, так это же был только сон! Ффу, слава Богу, что это был только сон. Как там у Фрейда... Или у Пелевина... Пробел между сном и явью. Да, только этот пробел все ставит на свои места.

Я закрываю глаза, но утренний привкус во рту окончательно вытягивает меня в бытие. Я дотягиваюсь рукой до занавески и тут же зажмуриваюсь. За окном солнце. За окном лето. Не люблю я лето. Да и нет вообще никакого лета. Это просто такой символ, к которому целый год стремятся скозь дожди, снега, опять дожди, а когда лето наконец наступает, ты судорожно пытаешься достойно провести каждый Божий день, пытаясь оправдать ожидания, ты нервничаешь, ты неистовствуешь, ты беснуешься, а дни проходят и проходят, как песок сквозь пальцы, и лето умирает, и тут ты осознаешь, что ты с самого начала знал, что лето умирает, но все судорожно оттягивал кончину. Лето это как женщина, такой же символ стремления...

Солнце. Какое же оно яркое. Солнце тебя постоянно к чему-то обязывает. Каждый почему-то считает, что при таком солнце грех сидеть дома, нужно срочно придумать себе какой-то повод для передвижения по плоскости. Солнце обычно гонит тебя на пляж, где ты менее защищен от его власти, где чумазые детеныши бегают в обнаженном виде, где проступающие выпуклости раздражают своей неприступностью, где какие-то идиоты делают вид, что играют в волейбол, а на самом деле всякий раз попадают мячом в тебя.

Можно конечно попить с друзьями пива на природе. Хмм, предлагаю упростить этот уравнение в расстоянии и в количестве слагаемых. Я протягиваю руку к столику, где сквозь дебри хлама проступают зеленые шеи бутылок. Пусто. И тут пусто. Это плохо. В голове тоже пусто. Но это было бы поправимо.

Я встаю с постели и иду в туалет. Я останавливаюсь у унитаза. Слышен звук струящейся воды. Я смотрю прямо перед собой на стену. Там висят часы. Вообще-то там всегда висела дыра, но потом моя мама, великий эстет, закамуфлировала ее часами. Так у меня одновременно появилась возможность иметь хоть какое-то представление о времени. Потом часы сломались. Минутная стрелка остановилась на цифре пять и умерла. Так всегда — неполадки в пространстве заменяются неполадками во времени.

Я открываю кран. Слышен звук струящейся воды. Я выдавливаю на зубную щетку немного белой слизи из тюбика и отправляю все это в рот. Как всегда я повреждаю десну у левого клыка, и эпилептическая пена у меня во рту окрашивается в розовый цвет с красными прожилками.

— Ыыы...ггыыы... — мычу я, разжав челюсти и выпучив в глаза. Пена вываливается изо рта и падает в раковину. Я с сомнением разглядываю в зеркале свою физиономию. Мне всегда почему-то кажется, что я выгляжу как-то ненастояще.

Я иду на кухню, набираю воды в электрочайник и включаю оный. Несколько секунд я прислушиваюсь к эволюциям, происходящим внутри его, затем мне становится скучно и я выглядываю в окно.

Солнце не скупится. Тепло прокалывает насквозь мою кожу. Осколки стекла на асфальте сверкают как бриллианты. Наверное, сейчас где-то в болотной заводи испаряется гнилая вода, обнажая на черном песке слизистый ил с белой каймой. И вонь...

Деревья такие банально зеленые. Как... Как Христос. Каждый листик похож на Христа. Сейчас они дрожат от теплого ветра, но они знают, что придет осень и они пожелтеют. Они ждут своего падения. Потом к деревьям подходят дворники Пилаты и трусят их ветви, и листья падают на жухлую траву. Они сгребают их в кучи и зажигают костер, который горит обычно не менее двух тысяч лет. Потом снова приходит лето, и деревья опять зеленеют. А пока стоит осень. Дует северный ветер и накрапывает дождь. И профессор танатологии герр Фаустус надевает свой серый плащ и раскрывает свой серый зонт... А вот и он, кстати. Сегодня его зовут Иван Матвеевич Сергеев. Он как обычно проснулся, как обычно встал, как обычно застелил кровать, как обычно поцеловал фотографию покойной жены, как обычно умылся и побрился, как обычно позавтракал чашкой псевдокофе с утренней газетой и как обычно вышел на прогулку. Иван Матвеевич идет по аллее, и тени деревьев пробегают по нему своими узорами. Вскоре он оказывается у своей излюбленной скамейки напротив детской площадки, садится и начинает как обычно разглядывать копошащихся в песочнике карапузов. Иван Матвеевич смотрит на девочку четырех лет, на ее смешные светлые кудряшки, на совочек в ее маленькой руке, на беленькие трусики под ее задравшейся юбочкой, и умиление блуждает по лицу пенсионера. Он как обычно начинает вспоминать свое собственное детство, свои шалости и проказы, свои страхи и постижения истин, и доходит до неизбежной мысли, что ему уже 72 года, что его уже "гроб, зевая, ждет", а он за всю свою никчемную жизнь так и не убил ни одного человека, ни молодого, ни старого, ни мужчину, ни женщину, раньше это ему как-то было совсем не нужно, а сейчас он задумался, затосковал, возжелал, взалкал своими чахлыми страстишками, и он снова смотрит на кудрявую девочку и представляет, как ое подходит к ней, весело спрашивает ее, любит ли она маму, папу, слшается ли их, хочет ли она, чтобы добрый дедушка угостил ее мороженым, а потом… а потом… а потом Иван Матвеевич с досадой бормочет: "Вот такая вот глупая жисть…", глубоко вздыхает и бредет той же тенистой аллеей, бредет обратно домой…

Вода закипает. Я кидаю в чашку щепоть коричневых опилок и заливаю их кипятком. Я стою и жду пока чай остынет, затем мне становится скучно и я ложусь на пол. Я смотрю в потолок.

Я прслушиваюсь к самому себе и прощупываю свое состояние. У меня каждое состояние имеет свое название. Я даже как-то сделал специальную схему своих состояний. Сейчас у меня, по-моему, состояние "Будда". Совсем ничего не хочется. Лучшее состояние для смерти. Взять бы сейчас и умереть… А может все-таки чего-нибудь хочется? Женщину, например. Женщина... Слово распадается на семь букв и чем-то абстрактным начинает обволакивать меня ниже пупка. Женщина — это ведь тоже символ, тоже что-то, чего обычно хочешь, когда этого у тебя нет. А когда есть? Когда я засыпал бок о бок с женщиной, это давало мне уверенность в завтрашний день. Я знал, что непременно проснусь, потому что рядом со мной есть то, что делает жизнь... сложнее, что ли? Иногда я просыпался прямо ночью. Я тихонько вставал, надевал наушники, включал токкату и фугу Баха и смотрел как она дышит. Ее рот всегда был немножко приоткрыт, и выражение всего лица было таким жалким и бессмысленным… Я вообще любил разглядывать ее лицо — когда она говорила по телефону, когда смотрела телевизор, даже когда она сидела на унитазе, я подглдывал за ней в щелочку. Когда мы занимались любовью, тьфу ты, когда мы совокуплялись как похотливые кролики, и она протекала подо мной как торпедированный корабль, судорожно дыша и издавая звуки диснеевской зверюшки, я старательно вглядывался в нее, глотал глазами каждую ее деталь… Так вот, я слушал Баха, подкрадывался к ней на цыпочках и приближался почти вплотную к ее лицу, и ее выдохи щекотали мне кожу. Она часто чувствовала на себе мой взгляд, просыпалась, смотрела на меня сквозь темноту заспанными глазами и я читал ее мысли: "Какой же он дурачок со своим Бахом-трахом, но он МОЙ дурачок". Тогда я выключал музыку, снимал наушники и спрашивал ее: "Знаешь почему в Содоме и Гоморре необыкновенно красиво пели птицы и неописуемо прекрасно пахли цветы?" Она качала головой, о чем-то догадываясь, и улыбалась всей своей похотью, и мне казалось, что это улыбается не она, а ее утроба, ее две набухшие губы под газончиком жестких волос, выбритых в виде сердечка (тоже мне — эстетика!), поблескивающие в темноте влагой страсти, жаждущие схватить меня, поглотить всего, пожрать меня целиком и без остатка, и я становился таким маленьким и незначительным и терялся где-то между ее интимных складок. И тогда я отвечал за нее: "Потому что Содом и Гоморра были раем на Земле, но всякий рай должен быть разрушен!" Затем я брал ее за руку и мы уходили в наш маленький Содом. Вернее, это она брала меня за руку как ребенка и уводила в свой Содом. Он был такая необъятный, он был такой запутанный, я всегда долго не мог найти выхода, вернее я сам не хотел находить его, это выход всегда находил меня. Я бежал по лабиринту и думал: "Наконец-то мне хорошо". Затем лабиринт кончался, кончался и я сам с воплями и всхлипами, и тогда я думал, все еще часто дыша от очередного похода: "Нет, это не может быть хорошо. Как может быть хорошо, если должно быть плохо?" И я сам уже хотел, чтобы было плохо. Когда мы куда-то собирались, я уже не помню, по-моему, на День Рождения ее отца, я надел тогда смокинг, я очень люблю надевать смокинг, я не люблю мероприятий, где нельзя надеть смокинг, да, так вот, я понял что либо сейчас, либо никогда, взял и упал прямо в смокинге прямо на тротуар. Лежал, молчал, смотрел в открытое небо. Она мне что-то говорила, меняла высоту голоса и интонацию, а я молчал. Потом она сказала мне, что любит меня. Я засмеялся, я захохотал. А она заплакала. И мне стало так противно, что я встал и пошел прочь. Она думала, что я вернусь, а я не умел возвращаться. Я был слишком примитивен для этого...

"НАТАША" — почему-то загорается в сознании ее имя как слова "Game Over" на экране компьютера, и начинают медленно гаснуть… "Натааааша", — шепчет мне кто-то в ухо, и я чувствую дыхание, выпущенное из этих маленьких кругленьких губок, дыхание с запахом клубничного леденца. "Катя?" — я открываю глаза, и Катя поспешно растворяется в воздухе. Катюша, Катенька, Катюшенька, Катюшоночек…

Я встаю с пола и беру в руку чашку. Чай уже остыл. Я делаю шаг вправо и выливаю чай в раковину. Слышен звук струящейся воды.

Я открываю мусорное ведро выкидываю туда размякшую заварку. Тут я что-то замечаю под грудой мусора, запускаю туда руку и вытягиваю искомое на свет. Фольга со следами огня на одной стороне и коричневыми пятнами на другой. Надо же, у меня вчера в гостях был добрый волшебник, и оставил гостинец на целых три затяжки. Я беру с полки над умывальником соломинку и вставляю в рот, где-то нахожу зажигалку, извлекаю из нее огонь и подношу под фольгу. Коричневое пятно заволновалось, пошло пузырями и попыталось улетучиться желтоватым дымком, но я тут же поймал его своей трубочкой. И опять. И опять. Уже хорошо, уже вот-вот, уже почти и будет совсем замечательно. Я открываю шкафчик и беру пузырек, преподнесенный мне намедни Толянычем, нашим придворным алхимиком. "Вот", — говорил он мне наставительно из-за запущенной опаленной бороды, обставленный колбами, ретортами и прочими пробирками, пропитанный насквозь химией-алхимией-кайфимией, а заодно и математикой, ботаникой, анатомией и какой-то досужей термодинамикой, "Вооот! Новую хохмочку забульбенил, старик. Коктейль "Триметил-Пикант". Срубает крышу моментально, прочно и торчово". Я отвинчиваю крышечку, приставляю баночку к ноздре и делаю энергичный засос. Едкий химический запах врывается в мою носоглотку и, раздирая слизистую и закупоривая дышло, устремляется куда-то вверх, в серые области мозга. Я закашливаюсь и, сдерживая тошноту, проделываю то же самое и со второй ноздрей. И еще разок. Вот. Вот. Оно. Оноооо. Теперь уже. Да. Хоть убейте, хоть режьте меня, хоть пустите на запдетали для пластических операций. Хо. Ро. Шо!

Я ложусь на пол и с удовлетворением замечаю, что состояние "Будда", которое было уже готово сойти на нет, снова входит в норму. Господи, Господи, Господиии... Какой же ты милостивый и всемогущий. Увидь меня — я приближаюсь к тебе в своем смиренном миролюбии. Госссподи, какой же ты кайфовый, обалденный ты наш пастырь, а мы твои фиговенькие марионеточки, такие хреновенькие пешечки… Е2 — Е4, аминь. Интересная комбинация, вы не находите, Ваше Высокопреосвященство? Верховный Иерарх Сущего, Пресвятейшие Небожители Наивысшего Уровня и прочая камарилья тонкой субстанции! Ваш ход, господа. Ого. Ого-го! С А-2 прямо в зону Юпитера? Ну все, всем шандец… А я, с Вашего милостивого позволения, белым офицером на белом коне под хвост черной королеве, ага, да, пускай нагибается, сука… да, конем... конякой шелудивой… офицер наблюдает… Боже… Аллилуйя! Всем крышка небесная!

Предметы становятся объемнее в форме, растояния сокращаются. Время нагромождается на пространство и становится осязаемым. Воздух становится слишком твердым, чтобы им можно было дышать. Зачем нафиг дышать? Дышать лень. Жить лень. Я — абсолютен. Может, на улице воздух пожиже? Я концентрируюсь на том, чтобы сделать усилие. Затем я делаю это усилие и перетекаю из кухни в прихожую. Слышен звук струящейся воды. Вы слышите звук струящейся воды? Так струйно, так водно...

Я перемещаюсь из прихожей на холодный бетон. На бетонный холод. Затем стекаю вниз по ступенькам, вот так: шшшшшшшшшшшшшшш... Вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз, вниз и вон, во двор.

Явление второе

Я ненавижу египетские пирамиды. Я ненавижу китайские и кремлевские стены, Нотр-Дамы и Парфеноны.

Я ненавижу колоссов архитектуры. Когда их отстраивали века назад, в них сразу же прокралась непоколебимость, а вместе с ней — скрытая смерть. Все умирает в тот же час, когда становится обреченным на вечность. И поэтому вы, восхищающиеся великими строениями, на самом деле славите каменных Молохов и железобетонных Ваалов, на самом деле поклоняетесь Смерти.

Я же люблю пейзаж песчаных карьеров. Я люблю запах цемента и штукатурки, рев отбойного молота и, в особенности, грандиозность котлованов. Я очень люблю котлованы. Я даже люблю произносить это слово: КОТ-ЛО-ВАН. Я люблю пробираться на строительные площадки и вдыхать дух созидания. Я люблю подходить к котловану и смотреть вниз — в его огромный зев, и вверх — в синее небо над ним и надо мной, где я летаю среди облаков как птица...

...Я ступаю по кромке крыши и готовлюсь к полету. Там кто-то куда-то идет, кто-то зачем-то стоит и в песочнице играют дети. Как странно, ведь когда-то я тоже играл там, когда-то я тоже был бесстрашным бессмертным созданием. Как же так получилось, что я променял бессмертие на ожидание смерти? Когда я в первый раз увидел себя летящим среди облаков как птица?

Сейчас мои ноги оторвутся от крыши и я полечу над детями. Они меня заметят, будут смеяться, кричать "УРА!" и махать мне руками, как это делал я когда кто-то пролетал надо мной. И я буду смеяться им в ответ и плакать от счастья. Я вдыхаю полной грудью и медленно поднимаюсь. Воздух тверд как земля, на нем легко держаться. Воздух как земля...

...Я спускаюсь по пожарной лестнице и иду к себе домой. Раздевшись, я бросаюсь на кровать и замираю. Опять одиночество, серое, липкое, с ложноножками и яйцекладом. Почему мой дом — самое одинокое место во Вселенной? Я плачу от избытка пустоты.

Я поворачиваюсь лицом к стенке и с силой сжимаю веки. Мне сейчас очень больно существовать, нужно попытаться на время вырвать себя из паутинной системы мироздания. Я стараюсь уснуть. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…… …… … …... … ….девятнадцать………. ………. ………. ……… …………. ……….. ……. … …….двадцать……….. ………….. ……… ……….. ………… ……. тридцать один… …….. тридцать два… тридцать три…………… ……. ………. ……… …….. …….. ……….. ………… ………. ……….. …………. …………. ………… …………. ……. …….. …………. …………. ………….. …………… ………… ………… ………. …… ………….. …………. …………….. ………….. …………… ……….. автобус — я сижу и смотрю в окно — вокруг меня люди — у них совсем отчужденные лица — как будто их тела тут, а сами они, их души, пребывают в другом месте — рядом сидит женщина, девушка, она абсолютно нагая — я не вижу ее лица — то ли она отвернулась, то ли я совсем не заинтересован в ее лице — я рассматриваю ее грудь и бедра — я хочу обладать ими — наконец я вижу ее лицо — это моя мама, только почему-то очень старая — я спрашиваю ее: мама, куда мы едем? — она молчит — она улыбается мне и берет меня на руки — я совсем маленький, мне не больше года — мама кладет мне в рот свой сосок, и я начинаю сосать его — с каждой каплей ее молока я расту, увеличиваюсь в размерах — вот мне 10 лет, вот уже 20 лет — я оставляю мамину грудь и снова спрашиваю ее: мама, куда мы едем? — на этот раз она отвечает мне — иди, спроси у папы, он все знает — я встаю и иду по салону автобуса вперед, к кабине водителя — мой папа ведет этот автобус — я стучу в дверь и открываю ее — кабина пуста — автобус едет сам по себе — сам крутится руль — сами нажимаются педали……. ……. …… …………. ……….. ……….. ………. ……. ….. .. ………….. …………. ………………… ……………….. ………………. ………….. …….. …………………. ……………. …………… ………………. ……….. ………….. ………….. ……………. ………….. …………. …………… ………………… ………… ………………… ………….. .. ……………………… ……………….. ……………… …………….. я с силой бью кулаком в стол и кричу: отвечай, который час! — передо мной на полу стоит на коленях человек в наручниках — он плачет, его лицо в крови — на мне форма офицера гестапо — в моей руке хлыст — я снимаю с головы фуражку, кладу ее на стол, встаю и подхожу к допрашиваемому — он пытается поцеловать мой сапог, но я отпихиваю его и с ненавистью бью хлыстом по спине — человек кричит истошно: Нет! — НЕТ!!! …………….. ……………….. ……………… …………. …….. …….. …………….. ……………… ………………… ………………… ……………… ……………….. ………………… ……………… ………………. ………………. …….. ………………… ………………. …………………… один… один…………. один, два, три, четыре, пять……….. ……………. ……………… три — четыре — пять — вышел зайчик погулять! — говорит мне кто-то на ухо. Я оборачиваюсь. Это Катя. "Катя, Катенька" — шепчу я радостно и тянусь к ней. "Ты чего? Совсем уже?" — говорит она обиженно. — "Я же Наташа, твоя маленькая Наташенька." Я смотрю на нее и удивляюсь — это действительно Наташа. "А где же Катя?" — спрашиваю я ее. "А Катя там," — она показывает мне куда-то пальцем и я вижу там Котлован, огромный-преогромный, на сколько хватает взгляда. "Пойдем к ней?" — "Пойдем!" Мы беремся с Наташей за руки и прыгаем в пропасть. Мы летим, летим, а рядом с нами облака, облака, птицы, облака, и мы летим в них, с ними, сквозь них, летим, летим, летим, летим……… …………. …………. ……………….. …………….. …….. ……………. …………….. …………..

Четыре часа прощелкнуты на счетчике процесса существования. Метагалактика повернулась на сотую долю миллиметра и успешно прошли пять блицкригов. Что метагалактике до меня и до блицкригов? Что блицкригам до метагалактики и до меня? Да плевал я на них.

Я лежу на кровати и гляжу в белый потолок. Я гляжу в потолок и вижу синее небо. В небе я вижу себя.

На улице вечер. Сейчас должны мяукать коты, но они не мяукают. Их нет вообще, их поотлавливали дворники. Никогда не думал, что мне станет страшно тишины.

Я со вздохом встаю с кровати, одеваюсь и выхожу на улицу. Я иду сквозь открытое пространство определенное количество времени, сворачиваю определенное количество раз и перелажу через определенный забор. Я подхожу к Котловану.

Я приближаюсь к обрыву и сажусь. Громадный кратер, брошенный на дне экскаватор. Луноход-1. Падший ангел. Интересно, что они здесь строят? Новый мир. И был День первый, и создал Бог Котлован. И увидел Он, что это хорошо. И создал Он Основание, чтобы...

Я смотрю в черный потолок небосвода. Я по-прежнему вижу синее небо и себя, летящего среди облаков. Реальность искажается и по какой-то математической загогулине начинает сворачиваться и устремляться в Котлован. И был День второй. И было ВСЁ хорошо...

...Я сижу на краю котлована и болтаю ногами.

Явление третье

Я с такой силой сжимал поручень, что кожа на костяшках пальцев стала абсолютно белой. События и мысли, как всегда, наваливались на меня целый день, накапливались, аккумулировались, и к вечеру я стал полностью одурманен ими. Я смотрел на людей в салоне автобуса из-под насупленных бровей, и мои глаза источали безмерную... Впрочем, состояние у меня было совершенно обыкновенное, просто все, что я обычно держу внутри, сейчас рвалось из меня наружу.

"Пусть только кто-нибудь попросит закомпостировать билетик", подумал я. Так мое желание кого-то убить приобретало справедливую причину.

Что-то дотронулось до моего пальто. Я посмотрел вниз и увидел какую-то новоиспеченую мамашу с ребенком на руках. Маленькое отвратительное создание било меня своей ножкой, оставляя на пальто следы грязи. Я задохнулся от злости и еще сильнее сжал поручень. Мамаша заметила, что вытворяет ее отпрыск и шутя погрозила ему пальцем:

— Ну зачем ты? Это нельзя. Это кака. Дядя ведь может обидеться.

Затем она посмотрела на меня и улыбнулась, призывая порадоваться за ее замечательного уродца. У меня в желудке появилось жжение, мои ладони вспотели, и я неожиданно для себя улыбнулся ей в ответ. И стал сам себе противен.

Затем мой взгляд скользнул ей на грудь, и я представил, как этот маленький монстр щиплет своими губенками ее за соски и ему на язык течет молоко. У меня самого вдруг появился во рту сладковатый молочный привкус, и я сглотнул. Меня охватила эрекция и прошиб пот. Я до смерти испугался, что женщина это заметит и попытался сконцентрироваться на другом, но у меня ничего не получалось. Я отвернулся и начал разглядывать других пассажиров автобуса. Поодаль стоял молодой офицер каких-то войск, держась одной рукой за поручень, а в другой — "дипломат". Я представил, как он сейчас придет домой, его встретит супруга, она тоже военная, тоже в форме, в какой-то такой непонятной, старинной что ли, с нашивками, эполетами, эмблемами, да, да, точно, это нацистская форма, гестаповская, в одной руке у нее хлыст, в другой — наручники, нет, скорее кандалы, и как только ее муж закроет за собой дверь, она ударит его хлыстом по лицу, он упадет на пол, обнимет ее черный сверкающий сапог и начнет целовать голенище, а она с таким сатанинским смехом вырвется, еще раз ударит его хлыстом, и начнет раздеваться, расстегивать медные пуговицы кителя со свастикой, а под ним кожаный лифчик… Я вздрогнул. Как затравленый зверь я начал оглядываться по сторонам, ища в салоне автобуса хоть какое-то место, где можно бы было спастись от охвативших меня порнографических галлюцинаций. Где-то сзади освободилось место, и я поспешил занять его. Рядом со мной оказалась молодая женщина. Я не видел ее лица — она сидела, полуотвернувшись к окну и читала какую-то книгу. Ее русые волосы приоткрывали только край щеки. Я привстал, как бы присаживаясь поудобнее и незаметно переместился поближе к ней, намереваясь заглянуть в книгу и выяснить, что она читает. Тут я ощутил запах ее волос. Это был запах обыкновенного шампуня или мыла, ничего особенного, но я почувствовал в нем столько чистоты, столько… любви, ласки, женственности, непорочности, материнства... Я сидел, тупо вперившись в книгу в промежуток между строками и дышал этим ароматом и думал о том, как мы сейчас познакомимся, и скорее всего вот так: я спрошу у нее который час, она ответит, я скажу что-то еще, она опять ответит, я сострю, она из вежливости улыбнется, обнажив прекрасные зубы, я как бы невзначай представлюсь, она скорее всего тоже представится, тут она вспомнит, что ей надо здесь выходить, и я скажу ей удивленно, что мне тоже, как это ни странно, и мы выйдем вместе…

Все эти мечты были так совершенны, так… неестественны, что у меня сама собой напросилась ложка дегтя — я ощутил приступ какой-то тошноты. Что-то шевелилось во мне, рвалось вверх и противно щекотало в горле. На психическом плане это подпитывалось смачными порциями "дежа-вю", что все это уже было, и скорее всего недавно, и закончилось все это неважно, и вообще не стоит, ну что за глупости… Сердце в груди защемило, и я стал задыхаться. Автобус остановился, и я поспешно выскочил в распахнувшиеся двери на совершенно не нужной мне остановке.

Я бежал, не останавливаясь, через пустые кварталы и холодный ночной воздух бил мне в лицо. Меня ужасно тошнило, и я молил Господа Бога прийти мне на помощь. Я пытался считать — это всегда помогало мне отвлечься, но совершенно забыл как это делается — названия чисел, изображения цифр вылетели из моей головы нелепейшим образом. Увидев впереди телефонную будку, я вбежал в нее, и вперился в циферблат, часто и с хрипотой дыша. Я смотрел на знаки, изображенные на никелированых кнопках и давал им вслух имена: один, два, три, четыре… Вдруг я икнул и меня вырвало прямо на телефонный автомат какой-то слизью.

Я вытер рот и осмотрелся. Совершенно неизвестные мне места смотрели на меня темнеющими провалами своих дворов. "Сволочи", прошептал я неизвестно кому и побрел по направлению к мусорной свалке, видневшейся вдали. На небе была полная луна, и мне инстинктивно захотелось чьей-то крови.

Проходя мимо свалки, я вытащил из кучи мусора железный лом — обломок какой-то трубы. Я поднял этот священный меч и сделал равнение на знамя. Армия крестоносцев за моей спиной издала боевой клич. Все они, как и я, хотели освобождения Святой Земли от всякого сброда. Я пошел вперед, и войско двинулось мне во след.

Я свернул наугад в первый же переулок и сразу заметил вдали три тени. Тени тоже заметили меня и пошли мне навстречу, крадучись вдоль стены. Я остановился и крепко сжал рукой лом. За моей спиной нетерпеливо переступали кони и трепетали на ветру знамена.

Тени подошли почти вплотную и остановились.

— Не скажете, который час? — спросила одна из них с какой-то поддельностью. Странно, я думал, они спросят, не будет ли закурить. В желудке появилось знакомое жжение.

— Пол-двенадцатого, — ответил я и не узнал свой голос.

Тут один из них заметил в моей руке трубу.

— Металлоломом интересуешься? — хрипло спросил он, и двое других гадко засмеялись. Я засмеялся вместе с ними, и так же гадко. Мой кулак сам по себе разжался и труба со звоном упала на асфальт.

— Да... это... я... ммм... — пробормотал я, задыхаясь, и сделал шаг назад.

— Куда же ты? — опять спросил Хриплый. — Мы еще не кончили! — и двое других опять засмеялись своей, наверное, излюбленной шутке.

Я хотел ответить, но воздух застрял у меня в горле. Мои ладони пошли потоками пота, а сердце запрыгало по всей грудной клетке. За моей спиной ветер со звоном гнал по улице пустую консервную банку.

Хриплый заметил, что я открыл рот, чтобы что-то сказать, и прошипел:

— Заткнись, падло!

Я криво улыбнулся и возненавидел себя в этот момент. Я возненавидел себя за то, что остановился, увидев этих людей, а не побежал прочь, за то, что свернул в этот переулок, за то, что вообще вышел из автобуса… Я захотел им сказать, что взрослым людям незачем тратить попусту нервы, и все можно решить другим, намного более цивилизованным способом, но тут один из них, стоящий справа, сделал резкий выпад и ударил меня кулаком в лицо. Я упал навзничь — так захотели мои ноги.

— Чего молчишь, сука? — спрсил Хриплый, как-будто это не он мне только что приказал заткнуться, и мерзко схаркнул сквозь зубы.

В моей голове промелькнула мысль, что сделай Хриплый сейчас одно мановение пальцем, и я поймал бы его плевок на лету как собака палку. Я сделал бы все, что они мне прикажут, потому что я очень боялся того, что они сейчас хотели со мной сделать. Я бы подполз к Хриплому на коленях и стал бы целовать подошвы его ботинок. Я бы даже не пикнул, если бы эти трое начали мочиться на меня — я их любил, я их почти обожал в эту минуту, потому что хотел защитить себя этой своей мнимой любовью от этого жестокого вечера, потому что боялся, боялся до ужаса, боялся каждой клеткой своего трясущегося тела, и ненавидел себя за это, себя, мерзкое, исходящее путом существо с распсиховавшимся сердцем и дрожащими ногами...

Хриплый и его дружки начали приближаться. Я понял, что они хотят отнять у меня что-то, наверно даже самое ценное, и в моих глазах поплыли разноцветные блики. Я заплакал, мне стало безмерно жаль себя и я вспомнил свою маму и зашептал: "Мама... мама..." Я съежился в комок, и закрыл лицо ладонями, пытаясь отстранить от себя это зло. И тут на меня обрушился град ударов ног и кулаков. Я все еще любил их. Я все еще пытался оттеснить "любовью" неизбежный исход этой роковой встречи… Я думал о Наташе и Кате, летящих рядом со мной в облаках, и видел равнодушные звезды за спинами этих, тоже по-своему несчастных, людей.

В лунном свете блеснуло лезвие ножа.

— Нет! — закричал я истошно, — Нееет!!!