Speaking In Tongues
Лавка Языков

Юрий Проскуряков

СОНАТА ПУСТОТЫ

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА

Из прошлого, цветов, из детских нег

осталось только поле: снег, да снег,

слепящий снег и музыка поземки,

не пискнет мышь, не загремят ключи,

не вспыхнет свет ни лампы, ни свечи,

не прозвенит ребенка голос ломкий.

Есть у распада правильный закон:

еще над снегом высится перрон,

но нет уже следа былой дороги,

торчат скелеты статуй и колонн,

но растворился в воздухе пилон,

и жертвенник себе вернули боги.

И стынет пруд в естественной броне,

и в нем лежит Офелия на дне,

но некому поведать эту тайну,

и я не знаю, жив я или нет,

но, видно жив, коль оставляю след,

и с прошлым сам в себе дивлюсь свиданью.

И, как живой, я говорю "прости"

траве густой, которой не расти,

и птице, что дождем не захлебнуться,

но и меня подхватывает сон

и бережно несет на небосклон,

чтобы уже на землю не вернуться.

ВСТРЕЧА

Сверкнул зрачок его при свете Луны,

отброшенном от плоскости железной,

оторванной в бог весть какой атаке

от танка или банковской стены

и, ставшей бесконечно бесполезной.

Он промелькнул и спрятался в бараке.

Я был один уже двенадцать лет,

ему ж на вид всего двенадцать было,

и он убить пытался палкой крысу,

он походил на маленький скелет,

как видно мать, когда его носила,

уже брела по атомному Стиксу.

Он был один, как я давным-давно,

и я забрал его в свое жилище,

угрюмое жилище средь развалин,

нам стало веселей смотреть в окно,

мы поровну делили нашу пищу,

и он был счастлив, я был гениален.

Я научил его простым словам

уж мной полузабытого наречья,

и мы соорудили как-то плуг,

и он ступал со мной по бороздам

и, раскрывая веером предплечье,

чертил семян волшебный полукруг.

И так мы жили, жили день за днем,

но я-то знал, что человек не вечен,

и скоро он останется один,

и думал я, что может окаем

для нас не безнадежностью очерчен

и где-нибудь среди иных долин

вот так же одиноко бродит дева.

И мы пустились в бесконечный путь,

перемещаясь, как песок в пустыне,

уже остывшей от былого гнева,

меж городов, распавшихся, как ртуть,

на твердом Евроазии хитине.

Мы посетили Рим и Лиссабон,

блуждали по развалинам Парижа:

и всюду ни души, повсюду мрак,

и нас хлестал суровый Аквилон

и холодом дышал. все ближе, ближе

на нас глядел его смертельный зрак.

И думал я, что человек не вечен,

и скоро он останется один.

Но есть еще Китай, а там за морем...

Там горизонт надеждою очерчен,

и где-то по весне цветет жасмин,

и мы еще с судьбой своей поспорим.

ТЕАТР

Я проходил здесь много долгих раз:

вот челюсти разъятые аптеки,

как будто кто-то их открыл ножом,

а там ощерясь, как дикообраз,

глядел в дыру театр подобьем Мекки

с единственным паломником стрижом,

со мной, своим единственным актером

и зрителем. Таков простой конец

трагедии. Блистательный финал,

где некому утешиться простором

открывшимся. И некому венец

вручить, чтобы себя короновал.

Вот взять меня. Я с предком говорю,

потомков скрыла тьма, и победитель --

вон тот скелет в семнадцатом ряду,

что учится теперь по букварю

в Раю или в Аду, как небожитель,

и рвет цветы в бог весть каком саду.

Мой предок, отзовись. Сейчас зима,

ты тянешь ноги к теплой батарее

и смотришь телевизор. От вина

в тебе блуждает праздность, скука, тьма

и сытая усмешка тихо тлеет,

сияньем хрусталя отражена.

Ты нечто создаешь в своем уме,

но время разрушает панораму,

и остается только жуткий сон,

в котором пустота, как резюме,

какое не мерещилось Приаму,

когда он восходил на небосклон.

Ты, хоронящий заживо меня,

о чем ты думал, глядя в телевизор

и приходя с завода на покой?

Сгорело все: и храмы и броня,

и лишь зима, как седенький провизор,

колдует над умершею травой.

Пред кем ты лицедействуешь теперь,

ты, презиравший жалкого актера

за наставлений вязкие века,

и где ты был, когда открылась дверь

последнего всемирного простора,

где только твердь, вода и облака?

Закончился громадный рыхлый акт

истории. Мир поделил все дроби,

списав меня в остаток. Но в бреду

былая память плещется меж яхт,

белеет в голубом волны сугробе

заветный парус, нянчащий звезду.

КУКЛА

Когда она упала на паркет

и сам паркет перевернулся в полночь,

то долго еще тикали часы.

Зачем часы, когда ее уж нет?

Когда природа снова произвольна,

но некому впитать ее красы.

И некому меня переодеть,

сменить манжеты, ленточки, булавки,

учить ходить по скверу в сентябре,

когда сверкает золото и медь

покорно опускается на лавки,

и солнце прячет жар в златом ядре.

И некому меня перевернуть,

чтобы промолвить два коротких слога,

чтобы закрыть усталые глаза.

В проеме облаков текучих ртуть,

и небо смотрит сумрачно и строго:

то солнышко, то тьма, то бирюза.

И я играю только со звездой,

когда она загадочно мигает

и, трепеща, срывается во мглу,

но засыпает медленно золой

меня и эту землю засыпает,

и девочку, упавшую в углу.

Со мной играют только сквозняки

и злобных крыс визгливое потомство,

что завладело сломанным жильем,

и мне не дотянуться до руки,

как той руке до длинных пятен солнца,

бредущих по паркету день за днем.

ЗЕРКАЛО

Хочу узнать вода я или свет,

чтоб выплеснуть пустую панораму

и перейти за призрачную грань,

как делали газель или сонет,

привычных слов разыгрывая драму,

волшебные сплетая Инь и Янь.

Ведь я любило прежде воплощать

Объятья, ссоры, тайные измены,

ужимки удивленные детей.

Теперь на всем костлявая печать

уже остывшей огненной геены,

как лунный слепок всех ее страстей.

И в этом мире непонятно где

тот переход от вечности до плоти,

что прежде был в касании руки.

не дотянуться к солнцу и звезде,

к развалинам, разинувшим в зевоте,

немые пасти бешеной тоски.

Зачем мне отражать подобный мир,

уж лучше, как Гомер, лишиться зренья

и кончить дни в обители теней.

Но рама, мой безумный конвоир,

без перерыва продолжает бденье,

как четырехугольный мавзолей.

И я зову спасительный туман

и с ним немое святочное эхо

[ее Нарцисс, лишь пепел серебра,

готовый поменять самообман

на пыль ее запнувшегося смеха]

и с эхом начинается игра.

Вот, например, упал метеорит

и рухнула еще одна колонна,

и поднялся еще один фонтан

бездушной пыли от надгробных плит,

и вновь покой, и дремлет беззаконно

земной души трагический изъян.

Speaking In Tongues Лавка Языков