Speaking In Tongues
Лавка Языков

Джон Браннер

Зыбучий песок

13.

Неприятности начались на следующий день.

После разговора с Мирзой Пол на некоторое время задержался в больнице. Полный благих намерений позаниматься после ужина, он остановился у «Иголки» купить пару кварт пива и честно направился домой.

Неотвязное чувство, что он в большем долгу перед Арчин, чем перед другими своими пациентами, поскольку именно в ее болезни воплотились его воображаемые страхи, долго стояло между ним и учебником, пока, вконец разъярившись, он не принял твердое решение выкинуть ее из головы по крайней мере до тех пор, пока не получит результатов анализов и рентгеновского снимка.

Следуя этому решению, он большую часть утра посвятил разбору бумаг и отчетам нянечек и сестер о том, как проходит химиотерапия, назначенная некоторым пациентам. Все шло хорошо, если не считать двух довольно крупных неприятностей. Мелкие не прекращались никогда, и Пол давно к ним приспособился.

Первая заключалась в весьма невеселом появлении новой больной. Из Бликхема привезли старую женщину — она лежала там с переломом шейки бедра. Долгое пребывание в больнице, как это часто случается, уничтожило остатки ее самосознания; день за днем личность деградировала, пока после многочисленных проволочек с выпиской врачи Бликхемской больницы не диагносцировали у нее необратимое старческое слабоумие и не связались с Чентом.

Это больше походило на доставку груза, а не человека: завернутый в одеяло скелет, беззубое лицо с застывшим на нем выражением детской озабоченности. Во время поездки она испачкала одежду, и теперь вокруг нее стоял невыносимый запах испражнений.

«Это эгоизм, но я рад, что женщины живут дольше мужчин. Есть надежда умететь раньше, чем дойдешь до такого состояния.»

Почти две трети обитателей Чента составляли женщины, а доля их среди хронических гериатриков была еще больше. Ничего удивительного, думал иногда Пол, что древние связывали истерию с болезнями матки: во все века женщины сходят с ума в два раза чаще мужчин.

Вторая неприятность началась с телефонного звонка.

— Доктор Фидлер? — он узнал голос сестры Уэллс. — В палате ЧП. Боюсь, что из-за этой девушки Арчин.

Секунда оцепенения. Затем:

— Сейчас иду!

«Только не говори, что она еще кому-то сломала руку!»

Он нашел сестер Кирк и Уэллс в женском отделении: те стояли над хитролицей Мэдж Фелпс, которая судорожно вцепилась в щетку для волос с нарисованным на ней аляповатым цветком. Арчин в это время сидела на аккуратно заправленной койке, время от времени трогая пальцами воспаленный красный след на щеке.

— Что случилось? — спросил Пол.

Сестра Уэллс заправила под колпак выбившуюся прядь волос.

— Мэдж говорит, что Арчин хотела украсть у нее эту расческу, поэтому она ее ударила. Я пыталась разобраться, что было на самом деле, но это не так легко.

«Кроме всего прочего, то, что придумывают сумасшедшие, — собственные версии правды.»

Пол нахмурился.

— Что они вообще здесь делают?

Сестра Кирк принялась рассказывать.

— Мэдж отказалась выходить из палаты, сказала, что не доверяет Арчин. Мы оставили ее здесь в ночной сорочке, чтобы посмотреть, что будет дальше. А Арчин вообще нет смысла куда-то выводить, потому что она не понимает, чего от нее хотят.

— Она все продолжает играть в английский язык, — повышая голос, перебила сестра Уэллс. — Боюсь, это раздражает больных, она пристает ко всем подряд, чтобы ей говорили названия самых обычных предметов.

«Играть?»

Но этот выпад Пол оставил без внимания.

— Она стала цепляться к Мэдж сразу после завтрака, наверное, потому, что больше не к кому, и, видимо, решила выяснить, как называются эти штуки. Но даже сестры не трогают без разрешения ее имущество, потому что иначе могут потерять клок волос. Шлепок расческой — я бы сказала, что она еще легко отделалась.

— Грязная воровка! — громко произнесла Мэдж. — Должна сидеть в клетке целый день и целую ночь, а мы будем смотреть в дырочку и смеяться.

Арчин встала с кровати. С безнадежным видом она вернулась в свой бокс и закрыла за собой дверь.

— Кажется, она поняла, — удивленно сказала сестра Уэллс.

«Поняла? Нет, просто сдалась.»

Но прежде, чем Пол успел раскрыть рот, от входной двери раздался голос:

— Сестра! Сестра, привет, что у вас тут происходит?

«Наша экономка во всей своей красе, как говорит Мирза.»

Выслушав отчет, старшая сестра Тородей повернулась к Полу.

— Вы не считаете, доктор, что ей нужны успокоительные? Не могут же мои сестры тратить все свое время на ее фокусы.

— Нет, — ответил Пол.

Экономка заморгала глазами.

— Простите?

— Я сказал, нет. Я не собираюсь прописывать Арчин никаких лекарств, пока не удостоверюсь, что она в них нуждается.

Старшая сестра Тородей была слишком хорошо воспитана, чтобы рассмеяться ему в лицо, но она нашла другой способ.

— Сестра, что вы об этом думаете?

— Воткнуть в нее иголки! — громко сказала Мэдж. — Много иголок! Много-много иголок!

— А ну, тихо! — резко приказала экономка, и Мэдж, испуганно притихла. — Сестра, вы говорили…

— Ну, с ней не так уж много проблем, — пробормотала сестра Уэллс.

— Минуту назад вы сказали, что она надоедает сестрам и больным. Определитесь, пожалуйста, сестра Уэллс!

«Больше всего меня раздражает, когда они стремятся избавиться от пациентов, которые доставляют им беспокойство.»

Почти забытая мысль в сопровождении неясного удивления вдруг пришла ему в голову. Возможно, вчерашнее замечание Мирзы о церковных ассоциациях, которые вызывает надтреснутый звон башенных часов, вытащило у него из памяти фразу, которую он слышал когда-то, но не вспоминал много лет: терпи дураков с радостью.

«Хотя бывают дураки и дураки… Нет, дело не только в беспокойстве, мы ведь вполне толерантны к тем, кто считается нормальным. Насилие, буйство: это другое дело, когда наши возможности исчерпаны и альтернативы нет. Мы зовем на помощь фармакологию и… Но почему нас так раздражают те, кто пытается до нас достучаться, не потому ли, что они стучат, чтобы сообщить нечто ужасное? Ведь мы не оставляем им другого способа выразить то, что они чувствуют, кроме их собственной грязи!»

Он резко сказал:

— Пожалуйста, не спорьте, сестра. Я считаю, что Арчин не нуждается ни в транквилизаторах, ни в каких-либо других медикаментах.

— Мне кажется, вы что-то упускаете, Доктор. Эта Арчин — кстати, что за нелепое имя! — эта молодая женщина сломала руку взрослому мужчине. Я не хочу, чтобы подобное произошло в больнице, и, думаю, вы со мной согласитесь. — Старшая сестра Тородей не привыкла, чтобы ей возражали, но сейчас ее голосу не хватало обычной твердости.

— Напротив, — ответил Пол, — это вы упускаете тот факт, что в данном случае она является жертвой нападения. С Мэдж Филпс случались раньше подобные вещи, сестра? — спросил он, оборачиваясь.

— Она налетает на всех, кто притрагивается к ее вещам, — ответила сестра Кирк.

— Кто ее врач?

— Доктор Рошман.

— Она получает сейчас какие-нибудь лекарства?

— Ларгактил, но доктор недавно снизил дозу.

— Сегодня до конца дня давайте ей прежнюю дозу, а если доктор Рошман спросит, почему, сошлитесь на меня.

«Вопрос, на который нет ответа: я это делаю, чтобы досадить экономке, или это верное решение, учитывая вечную рошмановскую нерешительность? Чистая правда, что он меняет свои предписания столько раз за одну неделю, сколько Элсоп за год, и мне остается только молиться, чтобы предыдущее оказалось верным.»

Щеки старшей сестры покрылись красными пятнами, Пол тактично отвел глаза и обратился к сестре Кирк.

«Еще немного, и они с полным правом обвинят меня в том, что я завожу среди больных любимчиков. Но это позже.»

— Кроме английского, Арчин еще как-нибудь беспокоит пациентов?

— Да, — к неудовольствию Пола был ответ. — Она за ними наблюдает.

— Что же в этом плохого?

— Она смотрит на них во все глаза и повторяет их движения.

— Потому что не знает сама, как что делается?

— Похоже, что так. Но не удивительно, что больных это раздражает. — Сестра замялась. — Ну, и конечно, им не понравилось то, что произошло сегодня утром в умывальной комнате.

— То есть?

— Она разделась догола и принялась очень тщательно мыть интимные части тела. Это многих шокировало. У нас несколько пациентов воспитаны так, что пользуются отдельным полотенцем для лица, а она вытерла все тело одним и тем же.

Пол сделал в голове зарубку. Одержимость чистотой половых органов может вывести на природу всего расстройства.

«Если оно вообше есть. Как бы благие намерения не завели меня в ад. Слишком мгного загадок для моего скромного ума.»

— Думаю, из этой ситуации есть весьма простой выход, — сказал он вслух, — пусть она принимает душ или ванну.

— Но мы обычно по утрам этого не делаем, — с затаенным злорадством проговорила экономка. — Остальные пациенты могут расценить это как особую привилегию. Как вы думаете, сестра?

— Боюсь, что так, — согласилась сестра Уэллс.

— Знаете, это уже не лезет ни в какие ворота, — терпение его, наконец, лопнуло, — женщину исключительной чистоплотности называют грязной. Это просто поразительно, это сумасшествие! Пошевелите мозгами, что проще: заставлять ее мыться на глазах у всех или отправить в душ. Все, у меня много работы, да и у вас тоже.

14.

— Это Холинхед, — буркнула телефонная трубка. — Зайдите, пожалуйста, ко мне.

«Чтоб ты провалился! Как будто у меня мало своих забот! Завтра ночью дежурство, комитет и море бумаг.»

Но отрывая дверь холинхедовского кабинета, Пол не забыл натянуть на лицо самую вежливую маску.

— А, Фидлер! Садитесь. Вы ведь знакомы с инспектором Хоффордом?

Полицейский в расстегнутом плаще с болтающимся по полу поясом приветливо кивнул.

— Простите, что беспокою вас, доктор, — сказал он. — Это насчет той девушки, Арчин. Мистер Фабердаун не хочет оставлять это дело. Я пытался, как мог, спустить его на тормозах, и доктор Холинхед готов был помочь, но…

— Вы собираетесь предъявить девушке обвинение?

— У меня нет другого выхода, — вздохнул Хоффорд.

Тут вмешался Холинхед, голос его звучал непривычно мягко.

— Инспектор рад был содействовать всеми возможными способами, но это максимум, что он мог для нас сделать. Я полагаю, самый простой выход — признать девушку неспособной давать показания под присягой.

— Разве только… — пробормотал Хоффорд, — из того, о чем мы с вами говорили раньше, доктор, у меня сложилось впечатление, что у нее не стойкое умственное расстройство, а она просто… гм… была в шоке из-за попытки изнасилования, и ее страх окащался сильнее, чем разница в комплекции.

— Фабердаун все еще держится за свою версию? — спросил Пол.

— Вцепился, как пиявка, — проворчал в ответ Хоффорд. — Но вы, кажется, еще не нашли для девушки переводчика, и, значит, она не может опровергнуть его слова, так ведь?

Пол, принялся прокручивать в голове возможные варианты.

«Выставлять ее напоказ в суде было бы слишком жестоко, хотя, боюсь, все к тому идет. Но есть что-то совсем безнадежное в листе бумаги, на котором черным по белому будет написано: такая-то такая-то клинчески невменяема. Претит мне это. Мирза прав. Даже в самых тяжелых наших больных остаются крупицы здравомыслия.»

— Инспектор, это очень срочно? — спросил он.

— Конечно, нам бы хотелось разобраться с этим делом как можно быстрее, но, впрочем… нет, нельзя сказать, что это очень срочно. Мистер Фабердаун сам все еще в больнице и не выйдет оттуда раньше следующего понедельника, девушка, насколько я понял, тоже останется здесь.

Холинхед деликатно кашлянул.

— Вас что-то беспокоит, Фидлер. Могу я узнать причину?

— - Если честно, сэр, я не готов признать ее невменяемой. И не могу представить, что это сделает кто-то другой.

— Но старшая сестра сообщила, что она вела себя сегодня в палате, гм, неподобающим образом.

«Что-то я совсем недавно думал о том, что у сумасшедших — своя версия правды. Собственно, почему только у сумасшедших?»

— Насколько мне известно, сэр, она подверглась нападению другой больной, и, как утверждает сестра, не сделала даже попытки защититься. Старшая сестра настаивала, чтобы я назначил ей транквилизаторы, но я отказался.

«Ох, кажется, я зашел слишком далеко.»

В глазах Холинхеда блеснул холодный огонек.

— Если я правильно вас понял, вы утверждаете, что она — несчастная жертва обстоятельств, а коммивояжер, несмотря на его категорические заявления, — именно тот человек, который должен предстать перед судом? Однако, — продолжал он, поднимая руку и не давая Полу себя перебить, — эта точка зрения представляется мне ничем не обоснованной. Где следы попытки изнасилования? Я не нашел упоминания о них в отчете. В любом случае, судя по словам инспектора Хоффорда, это приведет к многочисленным осложнениям.

— В общем, да, — согласился последний. — Хуже всего то, что она, по-видимому, нездешняя, и если мы начнем разбираться, что делала иностранка в Шропширском лесу без одежды, или займемся установлением личности, мы тут же увязнем в объяснениях с иммиграционными службами, министерством иностранных дел, и еще Бог знает, с кем.

— Вы проверяли в службе пропавших без вести?

— Это еще одна причина, из-за которой я здесь. Хотелось бы иметь ее фотографию.

— Хорошо. Завтра ее повезут в Бликхем делать рентген. У них есть договор с фотографом, я, наверно, смогу это организовать.

— Был бы весьма признателен, — сказал Хоффорд, вставая. — Думаю, это все, что мы можем на сегодня сделать, доктор Холинхед, — добавил он.

— Минутку, — остановил его Холинхед и перевел взгляд на Пола. — Доктор Элсоп разделяет ваше мнение, что эта девушка фактически здорова?

— Я не утверждал, что она здорова, — огрызнулся Пол, — но все время учебы мне вдалбливали в голову, что нельзя записывать в психическое расстройство нестандартное поведение или физические затруднения.

— А какие… гм… физические затруднения у этой девушки?

— Старщая сестра сообщила вам об утренней ссоре. Но, по-видимому, не сочла нужным упомянуть, что она пытается учиться английскому у сестер и пациентов.

— Серьезно? — оживился Хоффорд. — Это утешает. Конечно, вы не научите ее языку за один день, но если постараться, мы скоро узнаем, что она сама думает об этой истории. Кстати, только сейчас пришло в голову! Вы не выяснили, на каком языке она разговаривает?

— Если у меня будет сегодня время, — Пол выразительно посмотрел на Холинхеда, — я попробую записать ее речь на пленку и пошлю вмесье с образцами письма на филологический факультет университета. Кто-нибудь наверняка узнает.

— Что узнает? — откликнулся Холинхед. — А если она сама выдумала этот язык?

Пол с трудом удержал себя в руках.

— Как счтает мой друг, преподаватель лингвистики, выдумать целиком новый язык практически невозможно. Что-нибудь всегда останется от родного — структура предложений или корни слов. Если выяснится, что она говорит на исскуственной форме какого-нибудь языка, это и будет доказательством ее умственного расстройства.

«Так-то. Это ты упустил.»

Холинхед бросил на него подозрительный взгляд — а не дуришь ли ты меня? Но голос его звучал благодушно, словно это он подал Полу идею.

«Завтра ты будешь искренне убежден, что додумался первым.»

— Если это все, инспектор… — произнес главный врач.

— Да, благодарю вас, сэр.

«Если я когда-нибудь научусь разбираться в больничной политике, я себя возненавижу.»

Пол повалился в кресло, снял телефонную трубку и набрал номер.

— Склад, — ответил голос.

— Это доктор Фидлер. У нас есть магнитофон?

— Да, сэр. Но он сейчас у доктора Радж. Она подбирает музыку для субботних танцев.

— Понятно. Но она уехала с доктором Рошманом в Бликхем. Вам не трудно будет прислать магнитофон мне?

«Суббота? Проклятье, это завтра. Как раз на мое дежурство. Жалкая пародия на праздник. Жест в сторону нормальной жизни.»

Он снова набрал номер, на этот раз — палаты Арчин, и попросил привести ее через десять минут к нему в кабинет.

За это время он наскоро приготовился к завтрашнему заседанию управленческого комитета. Это был полуаморфный орган, включавший в себя старший и младший медицинский персонал, администрацию и представителей попечительского совета, надзирающего сразу за несколькими больницами. Если Холинхед когда-нибудь уйдет на пенсию, в работе комитета, возможно и появится какой-то смысл, может даже у Чента будет шанс получить современное и компетентное управление. Пока же Холинхед, как и большинство главных врачей в округе, предпочитал не выпускать власть из своих рук, несмотря на все дифирамбы, которые он пел современным методам руководства.

«Клянусь, он устраивает эти субботние заседания только для того, чтобы держать их всех на коротком поводке. Иначе кто-нибудь вырвется.»

Затем дверь открылась: принесли магнитофон, но без ленты, потому что ту, на которую Натали записывала музыку для танцев, сняли, и пришлось посылать еше и за лентой, а потом привели Арчин, и целая кипа работы оказалась отложенной на вечер.

«Я так никогда не добирусь до диплома… Да уж, придется сидеть завтра всю ночь впихивая в голову учебник и выуживая оттуда бой этих проклятых часов.»

Он с трудом улыбнулся и жестом показал Арчин в сторону кресла.

— Спасибо, сестра, вы можете идти, — сказал Пол девушке, которая привела Арчин. И когда дверь закрылась, добавил с горечью, зная точно, что вопрос останется без ответа: — Как же мне узнать, Господи, сумасшедшая ты или нет?

15.

Она нерешительно улыбнулась и проговорила:

— П'ол!

Он улыбнулся в ответ.

«В чем-то изменилась, пока я ее не видел. Похорошела, несмотря на уродское платье. Да и не такое уж уродское. Где-то раздобыла пояс. Экономка будет недовольна. Вдруг она задушится или повесится в туалете… Пожалуй, лучше начать с письма.»

Открыв блокнот, он изобразил над ним пантомиму с шариковой ручкой. В ответ она сделала странное и быстрое движение головой, которое, поскольку оно отличалось от ее недавнего квази-балканского отрицания, очевидно, означало «да».

Взяв ручку, она принялась не столько писать, сколько рисовать какие-то символы. Пол собирался понаблюдать за движениями руки, но взгляд застрял по дороге, и он вдруг обнаружил, что вниматнльно изучает ее лицо. У Арчин оказалась забавная детская привычка сосредоточенно просовывать сквозь зубы кончик языка.

Она развернула к нему бумагу, и он не сразу понял, что там написано ЖЕНСКАR ПАVАТА.

«Неплохо для человека, который предположительно не знает алфавита. Указывает на хорошую зрительную память. Только это не то, что я хотел.»

Он взял блокнот, перегнул страницу и попытался изобразить те остроконечные значки, которые она рисовала в первый вечер. Поначалу она растерялась, но через несколько секунд звонко рассмеялась и схватилась за ручку.

На этот раз она действовала быстрее. В результате на листе появилась квадратная таблица из двадцати пяти символов. Подвинув стул так, чтобы сидеть с той же стороны стола, что и Пол, она принялась указывать ручкой на каждый значок.

— Бех, — назвала она первый, — вех, пех, фех, уех. — Ручка дошла до конца ряда.

«Уверенно держишься, юная леди. Не похоже, что ты учишь меня алфавиту, который от нечего делать сочинила сама. Хорошо бы еще знать, какие звуки соответствуют каким буквам.»

Со вздохом, потому что это отнимало время, которого и так было мало, он начал записывать транскрипцию каждого звука. Затем в замешательстве остановился. Два или три звука переводу не поддавались — в английском языке не было ничего похожего. Один из них отдаленно напоминал резкое придыхание, похожее на шведское «tj» , которое он не мог даже повторить. Еще…

«Более чем странно. Нет гласных. Тем не менее в такой структуре больше логики, чем в обычном алфавите. Сгруппированы по сериям: звонкие, глухие, взрывные согласные, и соответствие по вертикали… Если ты все это выдумала сама, ты определенно не глупа.»

Он вырвал лист из блокнота и хотел убрать, чтобы отправить потом в университет, но Арчин с обиженным видом его остановила.

«Черт возьми, ты думаешь, мы собрались учить языки? Как же тебе объяснить, что у меня просто нет времени?»

Он показал на кипу бумаг, сложенных на столе и изобразил пантомиму, как складывает их, перелистывает, раскладывает, и наконец выбрасывает в корзину. Она наблюдала за ним, и выражение ее лица сменилось трижды: замешательство, понимание и, наконец, радость от этого понимания. Она остановила его, схватив за руку, и на мгновение ее холодные тонкие пальцы переплелись с его.

С чувством, похожим на погружение в воду, Пол вдруг осознал, в какое трудное положение он попал.

«О, боги… Ты симпатизируешь мне и ты доверяешь мне. И значит, я обязан помочь тебе больше, чем кто угодно другой.»

И он безропотно смирился и потратил довольно много своего невосполнимого времени на то, что при желании можно было бы счесть прихотью ее больной фантазии. В обмен на ее таблицу символов он написал на листе английский алфавит, добавил, где можно, соответствующие буквы из ее набора, затем произнес звуки.

В ответ она продемонстрировала ему, что ее система является на самом деле силлаботонической, а не алфавитной, и что к таблице букв прилагается еще набор, состоящих из точек и тире, огласовок, как в иврите. В довершение она написала внизу страницы два коротких слова — свое имя и его.

«Довольно!»

К неудовольствию Арчин Пол отодвинул блокнот и включил магнитофон. Взяв в руку микрофон, он сказал.

— Сейчас я попробую записать образец речи пациентки Чентской больницы, которую мы назвали Арчин. Возможны один или два фальшстарта, так как она не знает английского.

Он проиграл то, что записал. Звук его голоса, доносящийся из динамика, совсем ее не удивил. Это добавляло еще один пункт в список ее странностей: едва ли в современном мире у нее было больше шансов не увидеть ни разу машину, чем магнитофон.

Пол протянул ей микрофон.

— Стэна, — сказала она, показывая на стенку, — полл, акно, двер, паталок…

Он со вздохом нажал на клавишу. Кроме прекрасной зрительной памяти эта девушка обладала не худшей слуховой, но пока ее изучение английского не принесло еще ощутимых плодов, это было слабым утешением. Перематывая ленту, он раздумывал, как ей объяснить, что ему нужно.

Но ничего объяснять не пришлось. Она все мгновенно сообразила и быстро проговорила что-то на своем языке. Пол широко улыбнулся и включил магнитофон.

Ему удалось записать почти две минуты абсолютно незнакомой речи. Она звучала довольно ритмично, трудно было сказать, то ли это потому, что она читала какое-то стихотворение, как, наверно и всякий, кому предложили бы наговорить что-нибудь на магнитофон, то ли это было свойство самого языка. В любом случае экспертов запись должна удовлетворить. Он нажал на выключатель.

Арчин схватила его за руку и посмотрела молящим взглядом.

«Почему я не могу понимать тебя так же быстро, как ты меня?… Гм… Кажется, доходит. Ты хочешь услышать голос, пусть даже свой собственный, который будет говорить то, что ты понимаешь.»

Он перемотал ленту и, включив магнитофон, понял, что не ошибся. Она сидела, зажав между колен сцепленные руки, и губы ее еле заметно шевелились, откликаясь эхом на каждое слово. Потом она часто заморгала, и по щекам покатились крупные слезы.

«Господи, ну почему никто не придет и не заберет тебя из этой идиотской больницы? Я понятия не имею, что ты делала той ночью в лесу, но ты не сумасшедшая.»

И все же…

В его воображении раздался звук ломающейся кости. Он вздрогнул и призвал на помощь все свое профессиональное равнодушие. Механически, под неотступным взглядом ее больших темных глаз, он позвонил сестре и приказал отвести девушку обратно в палату.

Дождавшись, когда он повесил трубку, Арчин с вопросительным видом дотронулась до блокнота. Он согласно кивнул. Она взяла ручку и начала рисовать. Уже на половине работы он узнал рисунок: карта мира стреугольником и ромбом двух Америк, растянутым массивом Евразии, грушевидной Африкой и Австралией, небрежно обозначенной в нижнем углу скорее из желания продемонстрировать, что она знает о ее существовании, чем для того, чтобы указать точное место.

«Эта девчонка умнее меня в десять раз! Мне ведь и в голову не пришло дать ей в руки атлас и попросить ткнуть пальцем туда, где находится ее родина.»

Он вскочил на ноги и бросился к книжной полке в дальнем углу кабинета. Где-то здесь должна была быть карта или что-нибудь похожее. Он наугад схватил «Климатические и другие экологические факторы в этиологии заболеваний». На внутренней стороне обложки была нарисована карта мира.

Он положил книгу перед Арчин, и она с возгласом восхищения отбросила ставший уже ненужным свой недорисованный чертеж. Палец ее уткнулся в Британские острова.

«Так, по крайней мере она знает, где находится сейчас. А как насчет — откуда?»

Уверенный, что вся кипа нерешенных вопросов развалится сейчас от одного удара, он стукнул себя в грудь, затем в карту, надеясь, что она уловит связь Пол— Англия. Затем указал на нее. Она в точности повторила все его движения, но ее палец утыкался точно в ту же точку, что и его: на запад Англии.

Пол вздохнул. Похоже, разум этой девушки работает с перебоями. Он сделал стирающий жест, словно отметая неправильный ответ, и еще раз указал на нее.

Все повторилось, только на этот раз в сопровождении безграничной печали на ее лице.

Пол пожал плечами и отступился. Но сообразительность, которую она проявляла, пусть даже и с перерывами, напомнила ему, что он собирался дать ей невербальный тест. Не дожидаясь, пока придет сестра, он набрал номер Бэрри Тамберлоу.

Явно не желая уходить, девушка поднялась со стула. Казалось, она хочет чем-то привлечь его внимание. Он жестом остановил сестру.

Арчин дотронулась до блокнота и вопросительно мотнула головой. Пол щелкнул пальцами и громко воскликнул:

— Конечно, бери!

Он протянул ей еще и карандаш, и прежде чем уйти вместе с сестрой, она благодарно сжала его руку.

16.

Башенные часы отбумкали половину десятого, когда Пол бросил свою сумку на свободное кресло в конференц-зале. Секретарша Холинхеда, благообразная сорокалетняя дама по имени миссис Лаксхем — относительно которой Мирза как-то поинтересовался, чего же ей не хватает, и решил, что семенников¹, — раздавала протоколы прошлого заседания; они холодно поздоровались.

Пол перелистал лежавшие на стуле документы. С облегчением вздохнув, он увидел, что повестка дня короткая, и заседание обещает быть недолгим. Он отодвинул бумаги в сторону и развернул номер местного еженедельника. Газета выходила по пятницам и провалялась у него дома весь вчерашний день, но он только сейчас удосужился в нее заглянуть. Сегодня утором, заталкивая в себя на ходу завтрак, он вдруг подумал, нет ли там чего-нибудь об Арчин и Фабердауне.

«На первой полосе ничего. Уже хорошо. Но может быть внутри… О, Боже. Целый подвал.»

Он переломил газету посередине и с упавшим сердцем прочел: «Сумасшедшая женщина напала на коммивояжера». В двух дюймах от заголовка по соседству с нечеткой фотографией рощи была пропечатана заметка, в которой миссис Веденхол призывала родителей оберегать детей от контакта со странными личностями, при этом отмечалось, что главный врач больницы доктор Холинхед никак не прокомментировал происшедшее.

«Хорошо хоть, они не назвали мое имя. Я для них просто психиатр из Чента.»

Он поднял глаза — в зал входил еще один участник заседания, доктор Джевел, местный терапевт, работавший в у них в больнице консультантом.

— Доброе утро, Фидлер, — буркнул он, размещая в кресле свое представительное тело. — Вижу, вы читаете про местную сенсацию. Что вы думаете о редакционном комментарии?

Пол раздраженно перевернул страницу. То, что он обнаружил на обороте, оказалось еще хуже.

«Нельзя не посочувствовать несчастному состоянию психических больных… Усилия лучших психологов разбиваются в прах о сложность и ненадежность человеческого мозга… Наш долг перед обществом… Мы должны полностью отдавать себе отчет, что Зверь в Человеке слишком легко может вырваться на свободу…»

«Так чего же они от нас хотят? Чтобы мы держали этих несчастных на цепи и грязной соломе? Подождите, пока кто-нибудь из ваших родственников не сойдет с ума. Или вы уверены, что с вами это никогда не случится? Между прочим, я сам…»

— Доброе утро, — на этот раз в зал вошел Холинхед в сопровождении старшей сестры Тородей, Ферди Сильвы, сестры Фоден, как предствительницы младшего медперсонала и мистера Чапчека от попечительского совета — относительно последнего у Мирзы была своя теория, как и почему у него расцарапаны щеки — и, наконец, больничного секретаря Прат-Риза, седеющего мужчины, который всю жизнь неуклонно карабкался по административной лестнице и не уставал рассказывать о своем коллеге, который бросил в шестнадцать лет школу и вообще не имел университетского диплома.

— Доктор Рошман просил его извинить, — объявил Холинхед. — Остальные кажется все в сборе?… Да! Перейдем к делу. Вы готовы, мисс Лаксхем?

Секретарша уставила в бумагу карандаш, и Холинхед зашуршал протоколом.

— Протокол заседания от прошлого месяца, состоялся тогда-то, присутствовали те-то и те-то, доктор Бахшад представлял отсутствующего по болезни доктора Сильву, извинения мистера Чапчека, задержавшегося по неотложным причинам, пункт один, протокол предыдущего заседания зачитан придседательствующим и верность его подтверждена присутствующими…

Предоставив словам жужжать где-то в стороне от его ушей, Пол вспомнил, что говорил Мирза по поводу заседания, на котором ему довелось быть вместо лежавшего с температурой Ферди Сильвы.

«Почему бы не сделать один протокол на все случаи жизни, вроде вечного календаря? Ты только представь, сколько сразу освободится времени, особенно того, которое потрачено на выслушивания Холинхеда.»

Он спрятал усмешку. Святой Джо не одобрял, когда улыбались во время его выступлений.

Его собственное положение на этом совещании, как и вообще в больнице, было довольно неопределенным. Чент со своими тремя сотнями пациентов разрывался на части между претензиями Холинхеда, желавшего руководить «большой» больницей, и мнением попечительского совета, считавшего ее «малой». Штатное расписание отражало это противоречие.

По случайной ассоциации Пол вспомнил фразу из письма, которое Айрис получила из министерства несколько лет назад. Тогда во время их помоловки, ей неожиданно пришло в голову выяснить, что будет для него лучше — работать в психиатрической или в обычной больнице, и она не долго думая, написала запрос в министерство о перспективах повышения в должности и зарплаты.

«Министерство,» — холодно гласил официальный ответ, — «не располагает информацией о штатных расписаниях и доходах врачей частных клиник.»

«Можно повторить еще раз!»

Пол нашел тогда письмо, и это вызвало столь бурную ссору, что едва не расторгло помоловку.

«А если бы расторгло? Был бы я сейчас здесь?»

Как всегда, воображение тут же подсунуло болезненную картину — ему пришлось бы жить прямо в больнице, долгие бессонные ночи под сводящий с ума скрежещущий бой часов над головой, и так до тех пор, пока нервное истощение не привело бы его к фатальной ошибке, например, к самоубийству пациента, с последующими выводами главного медицинского управления…

Усилием воли Пол вытащил себя из видения и принялся размышлять о том, чем привлекательна его нынешняя должность. В частности, регистратор Чента имел гораздо больше независимости, чем в других, больших по размеру, больницах, потому что в служебной лестнице над ним зиял провал в несколько ступенек. Если только забыть о том, что дополнительные обязанности не отменяли обычной рутинной работы, и все вместе полностью съедало то время, которое он намеревался потратить на учебу.

«Когда у меня последний раз были свободные выходные? Кажется в начале декабря, когда Айрис вместо того, чтобы заняться рождественскими покупками… К черту! Предположим, работал бы я в Бликхемской больнице: те же двадцать часов в день разбираться с автомобильными авариями, золотушными детьми и проломанными головами алкоголиков…»

По крайней мере, хоть сегодня будет возможность посидеть над учебниками — перед уходом из дома он бросил в сумку три книги. Сначала придется посмотреть, как веселятся пациенты, но через час, или даже раньше он уйдет в ординаторскую и будет наслаждаться миром и покоем.

Он бросил взгляд на стенные часы. Половина повестки дня уже благополучно пройдена, а еще нет и десяти. Замечательно: и заседание оказывается короче обычного, и про него до сих пор никто не вспомнил.

— Благодарю вас, — пробормотал Холинхед, ставя галочку против очередного пункта. — Переходим к номеру десять — разное. Кто-нибудь хочет…

— Я считаю, мы должны обсудить публикацию в еженедельнике, — громко сказал доктор Джевел. — Доктор Фидлер, я вижу, у вас есть копия. Покажите ее председателю, пожалуйста.

Пол нехотя протянул газету Холинхеду. Повисла холодная пауза.

Наконец Холинхед спросил:

— Вы действительно уверены, что нам это пойдет на пользу?

— История наделала много шума, — возразил Джевел. — Некоторые из моих пациентов уже интересовались. Психиатрическая больница и в лучшие времена не самый желанный сосед, а когда происходят подобные события, ситуация обостряется еще сильнее.

Не вставая со стула, Пол подался вперед.

— Доктор Джевел, вы говорите так, словно у нас действительно сбежал больной! Тогда как вся наша вина лишь в том, что происшествие случилось рядом с больницей, и что рядом нашлись компетентные люди, способные разобраться в чем дело.

«Кажется, я заслужил благодарность святого Джо.»

— Боюсь, вы не до конца меня поняли, — сказал Джевел. — Я имел в виду не сам инцидент, а реакцию на него. Не хочу называть имен, но вынужден напомнить, что отношения между Чентом и населением не улучшатся, если мы будем недооценивать вполне законный страх обывателя перед душевнобольными людьми.

Следующие слова вырвались у Пола помимо его воли:

— Это миссис Веденхол вам нажаловалась?

— Доктор Фидлер, прошу вас, — пробормотал Холинхед.

— Не знаю, что вы подоазумеваете под словом «нажаловалась», — с достоинством парировал Джевел, — но миссис Веденхол, безусловно, делает доброе дело, когда проявляет интнрес к этой проблеме, а как мировой судья и уважаемая в этих краях фигура не может не влиять на общественное мнение.

Пол не заметил, как оказался на ногах.

— Тогда позвольте мне сообщить вам то, о чем она умолчала! К вашему сведению, миссис Ведденхол предлагала ни больше ни меньше, как устроить облаву на этого маньяка с волкодавами и ружьями! А маньяком, между прочим, оказалась полутораметровая девушка, не достающая до плеча человеку, на которого якобы напала. Хотите, я приведу ее сюда, чтобы вы сами в этом убедились?

— Вряд ли это необходимо, — повысил голос Холинхед.

Пол сел, весь дрожа не столько от стыда за то, что так необдуманно взорвался, сколько от гнева.

— Прошу меня извинить, доктор Джевел, — но я вынужден согласиться с Фидлером, хотя и не одобряю его манеру выражаться. Однако, данный вопрос — вне компетенции нашего совещания, и я предлагаю прекратить дискуссию. И если нет возражений, закрываю заседание.

Двери зала были открыты. Все еще чувствуя, как его колотит дрожь, Пол вышел на улицу глотнуть свежего воздуха.

«Господи, как мне иногда хочется послать к черту эту больницу и забыть, что я когда-то ее видел!»

Дрожащими пальцами он достал из пачки сигарету, и тут ему на глаза попался большой белый «даймлер» с открытой задней дверью, припаркованный неподалеку. К машине шли какие-то люди. Сначала Пол никого из них не узнал, голова его была занята другим. Потом вдруг вспомнил. Он взглянул на часы: почти без четверти одиннадцать, а ровно в одиннадцать он договорился быть в Бликхемской больнице. Крутанувшись на пятках, Пол увидел спускавшегося по лестнице Ферди Сильву.

— Ферди, сделай одолжение. Ты ведь никуда не уйдешь до ланча?

Пухлый гвианец утвердительно кивнул.

— Посиди за меня, пока я не вернусь, ладно? — дежурство продолжалось от полудня до полудня, и обычно было делом не слишком обременительным, не считая, конечно, выходных.

— Только давай недолго, — с сомнением проговорил Ферди.

— Максимум до двух. — Пол торопливо зашвырнул сумку у окно приемного покоя. — Пусть она там полежит. Миллион благодарностей — когда-нибудь сочтемся.

И он рванулся к воротам как раз вовремя, чтобы перехватить машину, увозившую Арчин на рентген.

17.

Протискиваясь мимо санитара, занимавшего пассажирское сиденье, он с облегчением отметил, что машина — вовсе не «спецтранс» для перевозки буйных, а то, что шоферы окрестили прогулочным автобусом: рама-носилки внутри складывалась в обычное сиденье, а при желании ее можно было вообще убрать, чтобы освободить место, например, для инвалидной коляски.

Он обернулся и вгляделся через стекло, отделявшее кабину от медотсека. В спецтрансе была такая же перегородка, даже побольше, но там она была укреплена толстой решеткой, что напоминало Полу «бентли» миссис Веденхол, превращенный в клетку для ее жутких собак.

В тот момент, когда лицо Пола показалось за стеклом, Арчин радостно подпрыгнула на своем сиденьи. И была тут же водворена на место сидевшей с ней рядом медсестрой — девушкой по фамилии Вудсайд, симпатичной, но слишком высокой, чтобы нравиться мужчинам — почти одного роста с Полом, а в нем было без малого шесть футов. В больнице говорили, что она грубо обращается с пациентами. Пол неодобрительно на нее посмотрел.

Кроме Арчин в машине ехал еще только один пациент — безобидный дурачок по имени Даблингейл. Пол подумал, что надо бы перебраться назад, потому что у санитара рядом с ним оказались уж очень костлявые бедра, но было уже поздно.

Ехали медленнее чем обычно из-за интенсивного движения на дороге — как обычно по субботам, вся округа устремилась в Бликхем за покупками. Пол постоянно оглядывался, наблюдая, как Арчин реагирует на окружающее. Пейзаж трудно было назвать привлекательным: ряд однообразных домиков из красного кирпича, превращенных близостью Йембла в его спальный район сам по себе был довольно уныл, но вдобавок за ним еще торчали мрачные башни многоквартирных домов, мимо которых проходила другая дорога, параллельная той, по которой они ехали. Она вела коротким путем к каким-то замызганым заводикам, свалке, скотному рынку и заброшенной железнодорожной ветке.

У Арчин, однако, вид из окна не вызывал отрицательных эмоций. Только однажды на ее лице появилось выражение, отличное от живого интереса — когда уже перед самой больницей они остановились на светофоре перед мясной лавкой. Некоторое время она смотрела в окно, словно не могла поверить своим глазам, потом судорожно сглотнула, зажмурилась, и просидела так до тех пор, пока машина не сдвинулась с места.

«Ну конечно. История с беконом. Хм… Не просто вегетарианка, а вообще не выносит вида мяса. Что опять наводит на мысль о культурном шоке. Но какой, черт побери, культуры?»

Пленку и образцы письма он отправил в университет, но там не сказали, когда ждать заключения экспертов.

Молодой дежурный рентгенкабинета Бликхемской больницы долго извинялся, что из-за пострадавших в автокатастрофе приходится ломать к черту все расписание, но у всех троих были подозрения на перелом черепа, так что Полу и в голову не пришло роптать. Он обреченно оглядел длинную очередь в приемной и вдруг щелкнул пальцами, вспомнив поручение Хоффорда насчет фотографии Арчин.

— Все в порядке, — воскликнул он. — Это даже лучше. Я приведу ее через некоторое время.

— Как вам удобнее, но постарайтесь не позже чем через полчаса, — долгим взглядом дежурный окинул Арчин, закутанную в детское шерстяное пальто. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Трудно сказать. Этот несчастный ребенок не говорит по-английски.

— Думаете, травма? Понимаю. Бедняжка! Слишком молода, чтобы сходить с ума, правда?

«Слишком молода, чтобы сходить с ума.»

Эти слова крутились у него в голове, как назойливая муха, пока он вел Арчин через больничный двор под внимательным взглядом привезшего их сюда водителя. Фотомастерская, о которой он говорил Хоффорду, располагалась как раз напротив паркинга, и всю дорогу шофер не сводил с них глаз.

Пол толкнул дверь, и развешанные на веревочках фотографии оживленно запрыгали. Из-за черной вельветовой шторы выглянул учтивого вида молодой человек.

— Доброе утро, сэр, Харви Самуэлс к вашим услугам., чем могу быть полезен?

Говорил он монотонно и вяло, словно давно устал от всего и от всех.

— Вы делаете срочное фото для паспорта? — спросил Пол.

— Да, сэр. Удираете из страны? — Неискренняя улыбка. — Не обращайте внимания. Просто маленькая шутка, знаете ли. Для вас или для молодой леди?

— Для нее.

— Три шесть на десять подойдет? Пройдите сюда, пожалуйста, — добавил он, обращаясь к Арчин и отодвигая складки портьеры.

— Боюсь, мне придется идти с ней, — сказал Пол. — Она не понимает по-английски.

На лице Самуэлса мелькнуло удивление.

— Вам нужно фото для британского паспорта, сэр? Я не знаю, подойдут ли они для других.

— Это вообще не для паспорта. Мне просто срочно нужно несколько фотографий.

Самуэлс пожал плечами и отдернул занавеску. Подбадривая Арчин улыбкой, Пол вслед за фотографом вошел в тесную комнатку, уставленную софитами и тремя камерами, направленными на простую железную табуретку. На стене за табуретом был нарисован белый овал, очевидно, для фона.

— Посадите ее сюда, пожалуйста, — сказал Самуэлс, включая прожекторы.

— Не создавайте себе проблем, — предупредил Пол. — Все, что мне нужно, это обычный плоский снимок.

— Сделать из этой леди обычную и плоскую выше моих возможностей, сэр, — ответил Самуэлс так, словно это был давно припасенный комплимент.

Пол попытался усадить Арчин на табурет, но та вдруг испуганно вцепилась в его руку, круглыми глазами уставившись в камеры.

«Не разочаровывай меня, Арчин, ты не боялась магнитофона, так что же беспокоит тебя сейчас?»

Он успокаивающе похлопал ее по плечу, и она робко подчинилась. Но испуганное выражение с ее лица не ушло. И поскольку Самуэлс получил инструкции сделать обычный снимок, в таком виде она и отпечаталась на пленке.

«Надеюсь, друзья, родственники, или кто там у нее еще есть, узнают ее даже в таком ошарашенном виде.»

Поняв, что дело сделано, она встала у выхода, стараясь держаться поближе к двери и ожидая, пока Пол расплатится и договорится, когда лучше забрать фотографии.

«Неужели она решила, что в нее будут стрелять?»

Но когда он открывал дверь, Арчин уже в который раз умудрилась его удивить. Схватив его за руку, она показала сначала на какую-то фотографию в витрине, потом на свое лицо. Затем открыла рот и вытаращила глаза, явно передразнивая саму себя и то выражение, с которым только что сидела перед камерой. Эта гримаса продержалась на ее лице не дольше секунды и тут же исчезла, сметенная звонким смехом.

«Ты хочешь сказать: я была похожа на круглую дуру!»

Посмеиваясь, он повел ее обратно к больнице. Мимо проезжали машины, и Пол автоматически положил руку ей на плечо, удерживая, пока не освободится дорога. Так же автоматически он забыл убрать руку, когда они шли через больничный двор, и опомнился только тогда, когда увидел шофера, сидящего все на том же месте за рулем машины.

«Вот так зарождаются сплетни. Нельзя этого делать.»

Удержать ся тем не менее было трудно. Арчин была так похожа на ребенка, что это разбудило все его родительские инстинкты.

«Если бы только Айрис… Но все это мы уже прошли, а повторять те же аргументы второй раз я не готов.»

Когда они появились в рентгенкабинете, дежурный уже собирался идти их искать. Сестра записала Арчин в журнал, проверила, нет ли на ней сережек или еще чего-нибуть, что может отпечататься на снимке, затем открыла тяжелую железную дверь, над которой висела красная лампочка радиационной опасности.

Из-за плеча Арчин Пол рассмотрел все оборудование: койку, кресло, различные упоры для рук и ног, сам рентгеновский аппарат.

Арчин вдруг резко развернулась.

— Эй, вы куда? — воскликнула сестра, хватая ее за рукав. Резкое змеиное движение, и рука свободна, еще одно, и пальцы впиваются в локоть сестры. Она взвизгнула и выронила бумаги.

Пол, окаменев от изумления, смог лишь протянуть руки так, словно пытался отгородить Арчин, и глупо проговорить:

— Сейчас, одну минуту…

Но он стоял на ее пути, и этого оказалось достаточно. Одним движением плеча она заставила его потерять равновесие, как пантера в прыжке выбросила вперед тело и ударила кулаком ему прямо в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, чувствуя, как выходит из легких воздух, а она проскочила мимо и выбежала из кабинета.

18.

«Больная продемонстрировала немотивированный страх перед рентгеновским оборудованием,» — старательно выводил Пол. — «Таким образом, попытка рентгеноскопии черепа была признана нецелесообразной, поскольку ее неадекватная реакция…»

Он положил ручку и закурил, раздумывая, чем бы закончить фразу. Рука сама собой потянулась к точке на животе, куда Арчин ударила с таким устрашающим эффектом.

«Как бы осторожно я это не изложил, кто-нибудь наверняка решит, что она опасна. Что там было в газете насчет Зверя в Человеке, который вырывается на свободу?»

Пола передернуло от мысли о том, сколь тонкая грань отделяла его от действительно серьезных неприятностей. Если бы Арчин удалось затеряться в городской толпе, им бы не было конца: полиция, розыск, скандал на всю округу, вопли об официальном расследовании.

Но он, похоже, легко отделался — девушка не двинулась дальше больничного двора и спокойно дождалась, пока он, шатаясь, не доковылял до нее. Она категорически отказалась вернуться в кабинет, но спокойно залезла обратно в машину и без приключений доехала до Чента.

Тем не менее, замять дело оказалось невозможно. Медсестра из рентгенкабинета пострадала не на шутку — от удара лопнула вена на внутренней стороне локтя, на руке образовался жуткого вида кровоподтек, а сама несчастная девушка потеряла сознание от боли. Поэтому сейчас Арчин находилась в запертом боксе, и Полу пришлось пустить в ход все остатки доверия, которое она к нему питала, чтобы влить в нее солидную дозу успокоительных лекарств. Только что ему сообщили, что она заснула.

«Боже мой, что ее воображение могло увидеть в простом рентгеновском аппарате? Неужели какую-нибудь адскую машину сумасшедшего ученого из триллера?»

Но результат был налицо. Он увидел и испытал на себе все, на что она способна. У Фабердауна не было никаких шансов — с такой тренировкой она запросто могла сломать ему не только руку, но и шею.

«Что, насколько я понимаю, и является доказательством фундаментального расстройства личности. Даже если забыть о ее креветочных размерах, обычная девушка не может до такой степени испугаться людей, чтобы драться, как профессиональный убийца.»

Эта мысль заставила его передернуться. Одно дело смотреть боевики по телевизору, где драки больше похожи на балет, и совсем другое оказаться лицом к лицу со смертоносным оружием, пусть даже в обличье миниатюрной и очаровательной девушки.

«Но это только полбеды, если честно. Разве жизнь с Айрис не отучила меня судить о человеке по наружности? Если бы Арчин ходила по больнице с обычным для пациентов опущенным видом, была безразлична к своей внешности, вяла и апатична, если бы не тот живой интерес, который она проявляет ко всему вокруг, я задвинул бы ее в дальний угол сознания и занялся бы работой.»

Он решительно взялся за ручку с твердым намерением продолжить отчет. Но слова, на которых он остановился — «неадекватная реакция» — схватили за шиворот его воображение и потащили по одной из знакомых и очень болезненных мировых линий, которые так часто не давали ему покоя.

«Спрашиваю шофера, куда она побежала: "Я не видел, доктор, я как раз нагнулся, чтобы прикурить." Бегаю, как сумасшедший по улицам и принимаю за Арчин посторонних людей — детей в таких же пальто, женщин с похожими волосами. Сообщаю в полицию — лицо Хоффорда, лицо Холинхеда. "Это серьезное нарушение служебных обязанностей, и я вынужден буду сообщить о нем вышестоящие инстанции." И объясняю Айрис, когда она вернется, что мне скорее всего придется оставить эту работу.»

Ручка в его пальцах сломалась с сухим деревянным звуком. Он глупо уставился на обломки. Видение было настолько мучительным, что он до белизны сжал кулаки; ладони и лицо стали влажными от пота. Он со злостью швырнул сломанную ручку в корзину и достал новую.

«Но это же было еще реальнее, чем стол, комната и окно с видом на закат! Так реально, словно я — другое сознание, смотрящее моими глазами на все это мирное и спокойное благополучие, где нет настоящего Пола Фидлера; словно на каком-то невообразимом изломе мира настоящий я оказался сброшен в цепь непоправимых катастроф и кричит теперь оттуда так страшно, что этот мозг, который у нас один на двоих, думает его мыслями, а не моими.»

Трясущимися руками он заставил себя дописать отчет: «…показала, что больная владеет приемами рукопашного боя. Она не противилась возвращению в Чент; однако, я счел целесообразным назначить ей успокоительное, и…»

«Будьте вы все прокляты! Два целесообразных на трех строчках!»

Он терпеть не мог больницу по выходным. В эти дни осмысленность, которую будничная суета сотрудников обычно придавала Ченту, сменялась ощущением безнадежной пустоты. Появление и уход врачей и сестер во время ланча — в основном уход — будило в пациентах чувство собственной ущербности, и Пол почти физически ощущал, как запах безысходности бьет ему в нос. Живя вне больницы, он обычно этого не замечал, но во время дежурств, атмосфера действовала на него даже сильнее, потому что он не успевал к ней привыкнуть. И вдобавок к его депрессии, еда по выходным была еще хуже обычного, потому что готовилась загодя, так, чтобы потом ее оставалось только разогреть.

«По крайней мере, у меня будет пара часов, чтобы позаниматься.»

Он распахнул дверь в ординаторскую, не рассчитывая там никого увидеть. Пользуясь любой возможностью, живущие при больнице врачи и сестры исчезали из нее и старались не возвращаться до самого последнего момента. Но к его удивлению прямо напротив двери сидела Натали и пила маленькими глотками чай. Вид у нее был усталый.

— Привет, — сказал он, — ну конечно, ты следишь сегодня за танцами, так?

— Проклятый фарс, — мрачно произнесла она. — Деревенские пляски под магнитофон — музыкантов хоть иногда можно оживить выпивкой. Ладно, я сама ввязалась в это дело, так что нечего жаловаться.

— Как сегодня чай? — спросил Пол, звякнув колокольчиком.

— Вроде ничего. Наверно, забыли сказать девушке, что по субботам можно заваривать старую заварку… Говорят, у тебя неприятности с Арчин.

— Похоже, — нехотя признался он; затем, видя, что она продолжает выжидающе на него смотреть и ничего не говорит, добавил. — Чего ты ждешь, чтобы я показал тебе синяки?

— Прости. Я не хотела. — Натали допила чай и отодвинула чашку в сторону. — Просто у тебя вид какой-то… дерганый.

— Есть из-за чего.

— Из-за чего? — возразила она. — Дергаться из-за больных — попусту тратить время и нервы, тем более, что проблема не в Арчин.

— А в ком же тогда? — резко спросил Пол.

— В тебе самом. Ты слишком увлекся, разве не так? И сегодняшняя история стала для тебя ударом.

— Ты хочешь дать мне совет или просто сочувствуешь?

— Сочувствую, — ответила Натали, не обращая внимания на его раздраженную интонацию. — Но если не возражаешь, могу и посоветовать. Вся больница жужжит, как пчелиный улей, и лучше, если ты услышишь это от меня, чем от Холинхеда. Правда, что тебя видели в Бликхеме в обнимку с Арчин?

— О, Господи!

— Пол, успокойся. Это закрытое учреждение, и естественно, все помешаны на сексе. Можешь мне не объяснять, что это был отеческий жест, чтобы успокоить несчастную растерянную девочку. Но если за ним кроется нечто большее, тебе лучше это оставить — ну, хоть для меня.

— Кто тебе сказал?

— Я же говорю, сплетни.

— Меньше бы ты их слушала, — пробурчал Пол и выскочил из комнаты.

Он уже совсем было решил не идти на обед, чтобы не встречаться в пустой столовой с Натали, но потом решил, что это глупо. Он сам виноват, что не сдержался, и обязан извиниться.

Но вышло так, что Натали, чтобы успеть к началу танцев, пообедала раньше. Они столкнулись в дверях, и ему пришлось уложить запланированные извинения в несколько торопливых слов. Тем не менее она приняла их вполне благосклонно.

Поедая в одиночестве обед, он размышлял о ее словах насчет того, что больница помешана на сексе. Здесь не было преувеличения: то обстоятельство, что физическая близость немыслима, потому что во всем Ченте невозможно найти место, чтобы уединиться даже на короткое время, делало сексуальность не только главной причиной раздраженности всех пациентов, кроме разве что самых дряхлых, но и неисчерпаемым источником слухов и скандалов.

Как несколько дней назад в «Иголке», Пол тоскливо подумал, какие, интересно, еще сплетни ходят по больнице о нем самом.

«Танцы. Рождественские танцы. Единственный раз, когда Айрис заходила в это здание дальше кабинета Холинхеда. Неужели они смогли так глубоко заглянуть ей в душу, что догадались о моих проблемах? Весь изюм ушел из нас тогда, когда я понял, что она по-прежнему не хочет иметь детей, и что это ее вполне устраивает… Но кому, как не психиатру, знать, что если что-то ушло с поверхности, оно не обязательно ушло из сознания. Может с этим еще можно что-то сделать.»

Он еще некоторое время повозился с этой мыслью, вспоминая так расстроившее его предположение Мирзы. Затем попытался отгнать ее в сторону, но сегодня все словно сговорились помешать ему в этом, взять хотя бы спектакль, который устроили пациентки из своих приготовлений к унылой пародии на веселье и ухаживание.

Большую часть времени отделенные от мужчин, они давно перестали обращать внимание на свою внешность, танцам же всегда предшествовало возбужденное прихорашивание, переодевание из повседневного платья в праздничное, доставаемое столь редко, что оно смогло не впитать в себя дух того тотального разрушения, отпечаток которого лежал на всем, что больные принесли с собой из внешнего мира, ну и разумеется, косметика. Даже самые равнодушные ко всему пациентки не удерживались, чтобы хоть слегка не прикоснуться к пудре и не поводить вокруг рта помадой.

Результат был устрашающ, особенно для какой-нибудь миссис Ченсери, которая в шестьдесят пять лет считала себя молоденькой девушкой, способной укладывать мужчин штабелями одним только движением своих нарисованных глаз.

Танцы проводились в большой женской гостиной, украшенной по такому случаю лентами серпантина и вазами с ранними цветами. Идея заключалась в том, чтобы дать женщинам почувствовать себя хозяйками вечеринки. Стол накрыли белой скатертью и расставили на нем чай, кофе и легкие напитки.

Когда Пол вошел в зал, пациенты-мужчины еще только начали собираться, но магнитофон уже изображал какую-то музыку, и в центре топталось несколько пар. Среди прочих молодой Рилли старательно водил по кругу сестру Вудсайд, на лице которой застыла стеклянная и очень ответственная улыбка. Магнитофон играл что-то вполне современное, позже, чтобы доставить удовольствие пожилым пациентам, музыка сменится сентиментальными балладами под духовой оркестр, а закончится все, как всегда, беспорядочными плясками и пением под аккомпанимент сверхчестолюбивого слесаря Либермана.

«Интересно, насколько серьезно они к этому относятся?»

Этот вопрос вертелся у него в голове, пока он обменивался приветствиями с больными, пробираясь к столу, чтобы взять стакан апельсинового сока. Ни высочайшее покровительство Холинхеда, который заглянет позже, чтобы «почтить своим присутствием», ни цивильная одежда сестер вместо белых крахмальных халатов, ни горстка посетителей, то ли друзей персонала, то ли родственников больных, то ли просто старых кляч, вознамерившихся сделать благородный жест — не прибавит веселья этому вымученному действу.

«Кого, только мы обманываем?»

Мысль улетучилась в одно мгновение. Сквозь просвет в группе толпящихся у дальней стены женщин он неожиданно заметил более чем знакомую фигурку, которая, вытянув шею, с любопытством наблюдала за танцорами.

«О, господи, неужели Либерман опять взялся за свои фокусы? Она же должна быль заперта в боксе!»

1. Фамилия секретарши — «Laxham», что при прознесении может пониматься как омофон «lacks 'em» («их не хватает»).

Speaking In Tongues Лавка Языков

Джон Браннер

Зыбучий песок

13.

14.

15.

16.

17.

18.

Speaking In Tongues
Лавка Языков