Speaking In Tongues
Лавка Языков

Джон Браннер

Зыбучий песок

25

Боярышниковая изговодь, видневшаяся из окна ординаторской, расцвела так густо, что казалась заметенной снегом. Глядя на нее, Пол размышлял о двух главных своих проблемах — Арчин и Айрис.

После демонстрации своих незаурядных способностей Арчин стала для него еще загадочнее. Поведение ее в последнее время было вполне разумным, и срывов вроде того, когда она набросилась на медсестру в Бликхемской больнице, больше не случалось, если не считать легкой ссоры с новой санитаркой, которая вопреки всем вокруг известному вегетарианству Арчин и распоряжению Пола пыталась заставить ее есть тушеное мясо. Это наводило на мысль, что сестра Дэвис дала девушке самую верную характеристику — чужая.

С другой стороны, ее успехи в английском были столь ошеломляющими, что Пол засомневался, действительно ли она учит его впервые. В голову приходили две возможности: она могла вспоминать забытое или просто притворяться. Второй вариант казался менее вероятным. Шумахер твердо стоял на том, что никто не в состоянии изобрести совершенно новый язык так, чтобы филологи не распознали подделку. Однако нельзя было забывать о ее без преувеличения гениальных результатах во всех без исключения тестах; возможно, человеку со столь выдающимися способностями это и под силу.

Откладывать разговор с Айрис становилось все труднее. Сталкиваясь с неизбежностью, Пол чувствовал все меньше и меньше уверенности в том, что ему удастся примирить Айрис с беременностью. Ему нужно было сейчас любое подтверждение своих сил, и он надеялся получить его, разгадав головоломку Арчин. Она быстро набирала словарь, после чего должна была, наконец, рассказать, хотя бы приблизительно, о своем происхождении. Он постоянно спрашивал ее об этом, раздражаясь все сильнее из-за ее уверток, и сегодня почти окончательно уверился, что она лжет, когда заявляет, что ей не хватает слов.

Он уже почти собрался поймать ее за руку, но в последний момент призвал на помощь все свое профессиональное самообладание и сообразил, что эта ложь может быть вызвана какой-то глубокой психической травмой. Ему стало стыдно, что он чуть не сорвал зло на больной за то, в чем она не виновата, и в чем не могла ему помочь. Из всех врачей Чента кому, как не бывшему сумасшедшему Полу Фидлеру, понять весь ужас этой беспомощности.

Он отпустил ее в палату, и едва дождавшись, когда он останется один, очередное катастрофическое видение схватило его мертвой хваткой: из-за того, что он накричал на нее, Арчин теряет к нему доверие, вообще отказывается общаться с врачами и погружается в глубокую апатию, которая не оставляет ей никакой надежды выбраться когда-нибудь из Чента. Это настолько вывело его из равновесия, что он почувствовал, что не может больше работать, и раньше времени отправился за своей порцией чая с бисквитами.

Торопиться не стоило. Он это понимал. Лучше всего подождать, когда Арчин почувствует, что способна без затруднений высказывать свои мысли и начнет бегло говорить, но предсказать, когда это произойдет, не мог никто, включая ее саму. По контрасту, плод в чреве Айрис созревал неуклонно, в полном соответствии с законами биологии, и он мог назвать неделю, если не день, когда ему предстоит появиться на свет.

Зная это, он все же не мог заставить себя предпринять какие-то шаги. Все его мысли занимала Арчин, и он постоянно натыкался на нее, когда проходил по больнице. Сестра Уэллс подарила ей портфель с оторванной ручкой из шкафа, в котором без дела валялись невостребованные родственниками вещи умерших; она прикрутила из проволоки новую ручку и теперь повсюду таскала этот портфель с собой. В нем хранились вещи, которые она насобирала по всей больнице, и которые были призваны помочь ей определиться в этом мире: блокнот и карандаш, детский словарь с картинками, дешевый атлас в мягкой обложке, альбом для рисования, который он купил для нее, когда, поддавшись импульсу, решил последовать совету сестры Дэвис и поехал в Бликхем заказывать рамку для портрета, который она тогда нарисовала. Сейчас портрет красовался на стене его кабинета; увидев его впервые, Арчин от радости повисла у Пола на шее.

Пару раз он просил разрешения посмотреть содержимое ее портфеля, но даже атлас, который очаровал ее сильнее всего, судя по тому, что все страницы оказались испещрены ее забавными остроконечными буквами, не стал тем ключом, которым он надеялся открыть железную дверь ее защиты. На просьбу показать, где находится ее дом, Пол неизменно получал прежний ответ — палец утыкался в окрестности Чента.

«А что если она росла в полной изоляции? Вроде Каспара Хаузера — какой-нибудь сумасшедший гений держал ее взаперти и учил разговаривать на языке, который сам выдумал…? Нет, это абсурд. Тогда у нее была бы агорафобия. Но в этом ровно столько же смысла, сколько в любой другой гипотезе.»

Когда пациентам по расписанию полагался дневной отдых, в больнице включали радио. Кроме того, в каждой гостиной стояли телевизоры с заблокированными ручками, чтобы больные не могли сами переключать каналы. Пол считал эту меру излишней, но не хотел из-за такого пустяка пускаться в споры. Он наблюдал за реакцией Арчин. Музыка приводила ее в замешательство независимо от того, что играли — симфонический концерт или современные песенки, но разговорную речь она ловила с жадностью. Телевизором она пользовалалась как учебным пособием, особенно когда речь сопровождалась надписями — рекламные объявления, спортивные результаты, и так далее: это давало ей звуко-буквенный ключ. Тем не менее само содержание передач ее пугало, словно открывавшийся в них мир будил в ее сознании какие-то странные и тяжелые фантазии.

Накануне вечером Пол дежурил и, обходя палаты, наткнулся на группу женщин, которые смотрели по телевизору какую-то политическую программу. Речь в ней шла о биржевых играх, внешней политике и о сбежавшем из тюрьмы опасном рецидивисте.

Арчин стояла чуть в стороне от других — ей почти всегда приходилось смотреть телевизор стоя: из-за своего маленького роста она могла видеть, что показывают, только с первого ряда, а там обычно усаживались пациенты-старожилы, считавшие это своим законным правом. Незаметный в тени, Пол некоторое время наблюдал за нею, надеясь, что что-нибудь в ее поведении подскажет ему решение загадки.

Биржевая сводка и последовавшее за ней интервью не произвели на нее особого впечатления, она только повторяла одними губами знакомые слова. Вполне разумно.

Диктор переключился на внешнюю политику, стали показывать репортаж из Вьетнама: солдаты, поливающие из огнеметов соломенные хижины, вертолет, преследующий бегушего через рисовое поле человека, тот же человек на земле, сраженный пулеметной очередью, беженцы с детьми, бредущие по грязной дороге. Эти кадры потрясли Арчин; она смотрела, не отрываясь, закусив нижнюю губу.

Только это ничего не значит, подумал Пол. Такие кадры должны выводить из равновесия всех нормальных людей. Он уже собрался тихолько выскользнуть из комнаты, когда начался последний сюжет.

Сначала она ничего не поняла, но постепенно смысл происходящего стал до нее доходить — репортер показывал, каким именно образом человек убежал из тюрьмы; фотографии толстых стен с колючей проволокой, рассказы охранников — все это потрясло ее настолько, что она не смогла больше смотреть и отчернулась от экрана. Поворачиваясь, она заметила Пола, и на мгновение ее глаза встретились с его.

Они были полны слез.

— Привет, Пол, — воскликнул Мирза, одновременно звеня в колокольчик; несмотря на то, что прошло уже несколько недель, начальство не удосужилось заказать электрику нормальный звонок. — Что-то ты сегодня не прыгаешь от радости. Как Айрис?

— Ох — спасибо, хорошо.

— Рад слышать, — Мирза на время замолчал, пока Лил ставила на стол чай, затем продолжил. — Ну, если кто-то и испортил тебе настроение, так уж точно не вторая дама твоего сердца. Арчин делает заметные успехи, верно?

— И да, и нет… — пожал плечами Пол, — хотя, конечно, она продвигается быстрее, чем я ожидал.

— С чего тогда депрессия? Опять Святой Джо?

— Нет. — Пол виновато улыбнулся. — Наверно, я просто не привык, что что-то может идти хорошо. Холинхед, наконец, оставил меня в покое, Элсоп вроде доволен, работа идет нормально — я должен быть на седьмом небе. Но ведь чем лучше идут дела сейчас, тем хуже будет потом, когда они испортятся.

— Более пессимистичной философии я не слышал, — пробормотал Мирза, размешивая чай и чуть слышно позвякивая ложечкой.

Пол колебался. Он уже раскрыл было рот, чтобы рассказать Мирзе об Айрис и заодно попросить совета. Больше ему не к кому было обратиться, и он был уверен, что пакистанец его поймет. Но в любое время комната могла наполниться народом, а он не хотел, чтобы по обрывкам фраз кто-нибудь догадался о его гнетущем секрете.

Он нашел компромисное решение.

— Выпьем перед обедом, Мирза? Мы забросили этот обычай с тех пор, как Айрис вернулась домой.

— С удовольствием, — кивнул Мирза, - Только не перед обедом, мне придется сегодня задержаться. Давай после?

Пол мысленно подбросил монету. Домашние вечера наедине с Айрис постепенно превращались для него в пытку, потому что при каждом взгляде он невольно выискивал подтверждения ее состояния. Он был уверен, что срок ее месячных давно прошел, но она молчала, а сам он не знал, как завести разговор. С другой стороны, как бы ни хотелось ему поговорить с Мирзой, если он заявит, что собрался идти куда-то один, скандал неминуем.

— Приведи Айрис в «Иголку» часам к девяти, — прервал его колебания Мирза.

— Ну…

— Вы можете натолкнуться на меня случайно. Думаю, немного холодной вежливости ей не повредит. Ну как?

«Все лучше, чем сидеть дома.»

— Хорошо. В девять.

Айрис обрадовалась предложению сходить выпить, возможно, потому, предположил Пол, что это отвлечет ее от собственных тревог. Однако, еще до того, как Мирза «случайно на них наткнулся», она впала в меланхолию и на все вопросы отвечала односложно.

Наконец, появился пакистанец, и Пол насторожился, ожидая продолжения спектакля, который она устроила, когда он пригласил Мирзу домой. Сейчас, однако, ей явно не хватало на это энергии, и он с некоторым удивлением понял, что та реакция не была автоматической, как он предполагал раньше. Она требовала осознанного контроля и немалых усилий.

«В таком случае… Защитный механизм. Привычка — это стабильность, она же безопасность, существование людей, которые ведут себя не так, как мы, цвет кожи здесь ни при чем, это только внешний признак, представляет для личности угрозу. То, что делаем мы, единственно верно. Отвергать чужаков — значит, оберегать себя от мысли, что "верно" может быть относительным. В более тяжелых случаях наступает культурный шок: жертва оказывается среди людей, придерживающихся абсолютно чуждых ей обычаев и неписаных правил, и тогда ее одиночество уравнивается с душевной болезнью. Но это значит…»

Пол невольно вскрикнул и прищелкнул пальцами. Мирза оборвал на полуслове историю, которую Айрис даже не делала вид, что слушает, и недоуменно уставился на него.

— Прости, — сказал Пол. — И большое тебе спасибо, Мирза. Ты только что подал мне блестящую идею.

26

В дверь постучали. Пол, не оборачиваясь, крикнул, чтобы заходили.

Это оказался Мирза с объемистым пакетом в руках, который он с грохотом опустил на край стола.

— Это тебе, — объявил он.

— Что это?

— Я увидел эту штуку в будке у портье и вызвался доставить. Зря, между прочим. Уж очень тяжелая. — Мирза ловко вскарабкался на подоконник и вытянул длинные ноги.

— Премного благодарен, — сказал Пол. Он протянул Мирзе сигарету и, с интересом поглядывая на пакет, рассеянно закурил сам. Имя на наклейке стояло его, но отправляли на адрес больницы, в которой Пол работал раньше; кто-то зачеркнул и написал сверху адрес Чента.

— Ерунда, — сказал Мирза. — Я все равно хотел спросить, как поживает твоя блестящая идея.

— Какая еще идея?

— Которая пришла тебе в голову вчера в «Иголке».

— А-а… — Пол откинулся на спинку стула и коротко рассмеялся. — Боюсь, на деле она оказалась не такой уж блестящей.

— Что-то насчет Арчин?

— Скажи честно, Мирза, ты читаешь мысли или подслушиваешь у замочных скважин?

— Позволь понять твои слова, как комплимент собственной проницательности. Но догадаться на самом деле не трудно. Последнее время ты больше ни о чем не думашшь.

Пол стряхнул с сигареты пепел.

— Наверно, так и есть… Ну, если тебе действительно интересно…

— Ты сказал, что я подал тебе идею. А я привык интересоваться судьбой своего потомства.

«Мог бы подобрать другую метафору.»

Пола передернуло, но он сумел это скрыть.

— Приблизительно так. Хотя Арчин уже понимает и даже говорит по-английски почти свободно, она по-прежнему отказывается сообщить хоть что-нибудь о себе. Возможно она на самом деле не в состоянии это сделать — амнезия, другими словами — или боится сказать что-нибудь не то, потому что не просто находится в чужой стране, но еще и в окружении душевнобольных, и у нее нет критерия, что считать правильным. Я подумал, что стоит попробовать поместить ее в относительно знакомую обстановку и заставить ее сознание работать так, как оно привыкло.

— Разумно, — согласился Мирза. — И как ты это устроил?

— Когда она здесь только появилась, я записал на пленку ее речь — просто несколько минут звучания родного языка; филфак университета недавно прислал пленку назад — они окончательно отказались от затеи выяснить, что это за язык. Я спрятал магнитофон и без предупреждения включил запись. Это ее потрясло, и я подумал: что-нибудь может получиться, — но она почти сразу догадалась и рассердилась так, словно это был самый страшный обман в ее жизни. Потом я попросил ее нарисовать что-нибудь из тех мест, откуда она появилась, или спеть какую-нибудь песню — та музыка, которую она слышит по радио, ей явно непривычна — но пока ничего не получается. Хотя, наверно, еще рано сдаваться.

Мирза потянулся вперед, чтобы стряхнуть пепел.

— Кремень, а не характер. В любом случае, желаю удачи. Она симпатичная девочка, и было бы очень жаль продержать ее в Ченте до конца жизни… Кстати, ты собираешься это открывать? — спросил он, стукнув пальцами по пакету.

Пол бросил на него подозрительный взгляд.

— Уж не твой ли это сюрприз?

— Вот те крест, — усмехнулся Мирза, — я просто не в меру любопытен.

— Ради бога.

Пожав плечами, Пол разрезал веревки, потом разорвал верхний слой оберточной бумаги и гофрированного картона. Под ними оказался деревянный ящик.

— Понятно, почему она такая тяжелая, — прокомментировал Мирза.

Крышка коробки была привязана, а не забита гвоздями, поэтому открылась легко. Под ней, почти полностью зарытые в стружку и обрывки бумаги, лежали часы.

«Что за чертовщина…»

Он вытащил их. Часы были примерно полтора фута высотой. Циферблат располагался на пьедестале из темного полированного дерева с латунными колоннами по углам. И это все, что в них было нормального, — остальное выглядело гигантской шуткой чьего-то больного ума. Рядом с пьедесталом возвышалась блестящая латунная фигура Отца Времени: его голый череп ухмылялся из-под ниспадавшего капюшона, одна костлявая рука сжимала песочные часы, другая — косу. Доставая часы из коробки, Пол, видимо, пробудил к жизни оставшуюся в пружине энергию, и коса начала раскачиваться взад-вперед в такт с ходом.

Вдоль основания сооружения была выгравирована надпись: Среди жизни — смерть.

— Невероятно! — воскликнул Мирза, наклоняясь вперед, чтобы получше рассмотреть надпись. — Жаль, что мне не шлют такие подарки.

— Можешь забрать его себе, — пробормотал Пол, — мерзость какая-то.

— Ох, перестань! — сказал Мирза. Коса остановила свое качание, и он осторожно потрогал ее, словно проверяя остроту лезвия. — Гротеск, да, но роскошный, тем не менее. Он кого они?

— Понятия не имею.

Мирза пододвинул коробку и принялся рыться в стружках.

— Должна быть записка. Ага, вот она. И ключ от часов заодно.

Он протянул Полу сложенный вдвое листок бледно-розовой бумаги с написанными на нем несколькими строками. Пол с содроганием прочел:

«Когда я увидел эти часы, я сразу вспомнил о тебе и подумал, что так и не выразил как следует свою благодарность. Надеюсь, они дошли в целости и сохранности. Я звонил позавчера в больницу, но они не говорят, где ты. С наилучшими пожеланиями — Морис.»

«Нет! Только не это!»

— Завод на восемь дней, судя по тому, что написано на циферблате, — удовлетворенно доложил Мирза, закрывая стекло часов. Коса возобновила свое безумное движение.

— Замолчи, — сказал Пол.

Мирза отпрянул.

— Прости, — вымолвил он наконец. — Я думал, это просто шутка. Что случилось?

Пол смял сигарету в пепельнице.

— Это прислал человек, которого я надеялся никогда больше не видеть и не слышать, — его зовут Морис Дукинс. Один из моих первых пациентов. Посещал терапевтическую группу, которую я вел. Классический маниакально-депрессивный психоз, прогноз… гм… неопределенный. У него образовалась совершенно фантастическая сублимация, он зафиксировался на мне, и это стало абсолютно невыносимо.

— Гомосексуализм?

— Как у знаменитого мускатного ореха. Только отягощенный комплексом вины. Его не тянуло к тем, кто мог ответить ему взаимностью — только тогда, когда у него не было никаких шансов.

— Бедняга, — сочувственно проговорил Мирза. — Чем же все кончилось?

— Я старался не обращать внимания, и он показывал неплохие результаты. Нам удалось сгладить его цикл, и целых три месяца о нем ничего не было слышно. Затем случился какой-то кризис в делах — он вдвоем с партнером торгует антиквариатом, — и все началось сначала. Узнали мы об этом по подарку, который он прислал мне вдруг ни стого, ни с сего. Как этот. Только тогда было зеркало.

Он беспомощно развел руками.

— Потом пошли телефонные звонки, и в один прекрасный вечер мы с Айрис возвращались из театра и нашли его у себя под дверью. Мы тогда привели его в чувство, но это оказалось лишь интерлюдия, и потом, Господи, Боже мой, все повторилось опять.

— Что он прислал тебе во второй раз?

— Черт бы драл, что тут смешного! — рявкнул Пол.

— Прости, ничего. — Мирза опустил глаза и принялся разглядывать свои пальцы. — Ты думаешь, он найдет тебя в Ченте? Наверняка на твоей прежней работе у людей хватит ума не говорить, куда ты уехал.

Пол замялся.

— Дело в том, — сказал он наконец, — что он знает нескольких друзей Айрис. Если захочет, он меня вычислит.

«Но это не все, что он знает. Будь он проклят.»

— Если ты не возражаешь, — продолжал Пол, — я выясню, кто сейчас его лечащий врач, и предупрежу. — Он потянулся к телефону.

— Похоже на превентивный удар, — сочувственно проговорил Мирза и вышел из кабинета.

Дожидаясь, пока его соединят с Лондоном, Пол дрожащими руками зажег новую сигарету. Идиотские часы насмехались над ним своим лысым черепом; он смотрел на них и не видел. Сознание его затопляло видение неминуемой катастрофы, худшей из всех, которые могли ему представиться.

«Кто, черт бы вас всех побрал, внушил мне мысль раскрыть Морису свою тайну? Уговоры, увещевания: "Это может случиться с кем угодно, это даже случилось со мной." А потом выворачиваться наизнанку, держать его подальше от Айрис, чтобы он, не дай Бог, не проболтался. Если она узнает сейчас… Я почти слышу, как она говорит, что не хочет моего ребенка, потому что у него будет плохая наследственность. Это был срыв от переутомления, а не органический психоз, но она не станет ничего слушать. Нужно было признаваться пять лет назад. Я сам вырыл себе могилу… Нет. Никаких могил. Нерожденных детей не хоронят в могилах. Их просто выбрасывают.»

После разговора с бывшим коллегой, который вел сейчас Мориса, Пол еще минут десять сидел, перемалывая в голове мрачные перспективы, пока не сообразил, что скоро на ежедневную беседу должны привести Арчин, а он совершенно к ней не готов. Чувствуя себя виноватым, он сделал то, что в последний раз позволял себе только когда Айрис уехала к Парсонсам, и он вдруг решил, что она может остаться там навсегда.

Он спустился в аптечку и в раздумье остановился у полки с транквилизаторами. Фармацевт возился с бумагами в другом конце комнаты. Наконец, Пол остановился на довольно безобидном средстве — нескольких капсулах либриума в уродских черно-зеленых оболочках. Богатая давнишняя практика научила его глотать лекарства без воды, что он немедленно и сделал.

Ожидая, когда вернется назад проглоченный пузырь воздуха, он разглядывал длинный ряд коробочек, склянок и пакетиков.

«Полный буфет чудес! Сон в порошке, сон в таблетках, сон в микстуре; энергия в пилюлях, в пузырьках, в шприцах; лекарства, чтобы подавлять голод и стимулировать аппетит, чтобы заглушать боль и вызывать конвульсии… Когда-нибудь мой потомок придет в аптеку и выберет таблетку с надписью: Растворимое здравомыслие, для взрослых шизоидных женщин европейского типа весом от 40 до 50 килограмм. Господи, я надеюсь, этого не случится. Потому что…»

Он почувствовал в горле знакомое движение. Поскольку он уже успел забыть, что дожидается здесь именно этого, звук получился довольно громкий, так что фармацевт повереул голову и усмехнулся. Пол смутился и вышел за дверь.

«…Потому что задолго до того, как мы доберемся до растворимого здравомыслия, с нами произойдут непоправимые вещи. Пилюли для всеобщего счастья, как опиум в средневековом Китае или британская гашишная монополия в Индии; пилюли для политического конформизма (антикомми натощак при приступах левизны), для сексуального конформизма (ортогетеро дважды в день после еды, и все как рукой снимет), для малолетних преступников, для уклонистов, для тех, кто вам не нравится. Таблетки для начальников, чтобы давать подчиненным, таблетки для жен, чтобы давать мужьям…»

Парадоксальным образом эта идея переключила его мысли от кошмаров наяву к повседневным заботам, и, входя в кабинет, он уже чувствовал, что мучительные видения прочно заперты где-то в дальних закоулках сознания.

Часы, на которых Мирза заботливо выставил точное времи, показывали, что Арчин должна быть с минуты на минуту. Он переставил их на полку, где они, по крайней мере, не будут так часто попадаться ему на глаза, хотя стараниями Мирзы ему придется теперь неделю, а то и больше слушать дурацкое тиканье. Пока он устраивался за столом, ему в голову вдруг пришла тревожная мысль, он резко обернулся и принялся наблюдать, как минутная стрелка достигает получасовой отметки.

«Если они начнут бить, я выброшу их в окно.»

Но этого делать не пришлось; прозвучали только башенные часы наверху.

Сестра Вудсайд привела Арчин, а у него, между тем, не было даже смутной идеи, чем с ней сегодня заняться.

Он попытался спланировать предстоящий разговор — в основном, ответы на бесконечные вопросы Арчин о словах, которые она недавно услышала, но смысла которых не знает, — но в голове у него не появлялось ни единой свежей мысли, так что он только вспоминал те, что были раньше. Она по-прежнему не станет связывать себя ни с одной страной на карте кроме Британии, по-прежнему не будет рисовать ничего, кроме надоевших картинок больницы и окрестностей, по-прежнему откажется спеть ему что-либо кроме знакомых до отвращения песенок, которых наслушалась по радио.

Пол удрученно рассматривал девушку, чувствуя, как улетучиваются остатки вдохновения.

«Не в том дело, что я чего-то о тебе не знаю, Арчин. У меня уже кипа бумаг в дюйм толщиной — и все о тебе. Беда в том, что я не могу связать это все вместе. Ты отказываешься есть и даже прикасаться к мясу, но как, черт возьми, совместить твое непреклонное вегетарианство со сломанной рукой Фабердауна? Я знаю пацифистов, которые, наоборот, разглагольствуют о ненасилии, заедая свою проповедь бифштексом с картошкой, но это все же понятнее. И если у тебя амнезия, и ты не можешь говорить о своем прошлом, то почему это никак не отразилось на других твоих чертах? Если у тебя настолько хорошая звуковая память, что ты можешь повторять дурацкие песенки с точностью магнитофона, а английский знаешь уже так хорошо, что это не укладывается в голове, то…»

Она смотрела мимо него на часы, и в ее взгляде читалось легкое беспокойство.

«Арчин, Арчин, что же мне с тобой делать? Смотри сама: Или ты вполне нормальная иностранка, но тогда тебе нет абсолютно никакого смысла притворяться, или ты сочинила себе собственную жизнь в собственном мире. Но если это так, то, черт возьми, с твоим интеллектом ты могла бы сделать это получше! Ты должна с упоением водить меня за нос; у тебя должны быть готовые ответы на все вопросы на любую тему. Господи, даже Морис в маниакальной фазе делал это совершенно по-другому. Он выстраивал неимоверные фантазии из любой ерунды и был счастлив вовлечь в игру других, словно ребенок, сооружающий корабль из перевернутого стола.»

На мгновение их глаза встретились. Словно чувствуя за собой вину, она не смогла выдержать его взгляда и снова уставилась в какую-то точку за его спиной.

«Так что же дальше? Ассоциативный тест? Неадекватно словарю. Нет, надо либо набраться терпения, либо ломать ее сопротивление наркотиками. И, честно говоря, я не знаю, надолго ли меня хватит.»

Он посидел некоторое время, молча перебирая возможности, которые дает современная фармакология, и наконец заключил, что не знает, чем сегодня заняться. И, поскольку другой работы оставалось еще немало, он встряхнулся и встал с места.

Арчин никак не отреагировала на его движение. Он непонимающе уставился на нее. Глаза девушки были открыты, и слегка вытаращены, рот тоже полуоткрыт.

— Арчин? — по-идиотски проговорил он.

Она что-то сказала на своем языке, но ни одна чась ее тела, кроме губ не шевельнулась. Встревоженный, он подошел поближе и собрался было тронуть ее за руку, когда в голове вдруг словно вспыхнул свет. Он проследил за направлением ее взгляда и увидел, как яркий луч падает из окна на качающийся маятник-косу, скользя взад-вперед, как метроном.

Получалось так, что Морис Дукинс оказал в конце концов ему услугу.

27

— Что вы думаете о терапевтическом гипнозе? — спросил Пол Элсопа.

— Его недооценивают, — незамедлительно отозвался консультант. Он изучал в этот момент пожарный список, как обычно перед осмотром. — А что?

— Я обнаружил, что Арчин поразительно гипнабельна.

— В самом деле? Как?

— Случайно, если честно, — признался Пол и пересказал ему весь эпизод. Элсоп понимающе кивнул.

— У вас талант, молодой коллега.

— Но ведь я…

— Вы никогда не слышали, что гениев от обычных трудяг отличает способность видеть то, что происходит, а не то, что должно происходить? Конечно вы правы; если она поддалась по своей воле и всего за несколько минут, она совершенно неординарный объект. — Он задумался. — Вы считаете, что сможете это повторить?

— Почти уверен. Я не много знаю о гипнозе, но помню, как в университете лектор демонстрировал нам немколько приемов. Он говорил, что можно облегчить следующий сеанс, если дать пациенту постгипнотическую инструкцию, поэтому я, прежде чем разбудить Арчин, повторил несколько раз, что как только она войдет в мой кабинет и увидит часы, она впадет в транс.

— Остроумно, — одобрил Элсоп. — Только что вы собираетесь с этим делать?

— Как раз по этому поводу мне и нужен ваш совет.

— Хотел бы я знать, что вами движет, чисто профессиональная робость или банальное малодушие. Гипноз — очень хитрая штука, хотя и незаслуженно забытая, так что вам бы стоило почитать сначала парочку приличных работ. Потом, вероятно, вам захочется попытаться проникнуть в ее тайну. Заставьте ее рассказать о прошлом, она, судя по вашим записям, его скрывает.

— В чем я вижу смысл, — возразил Пол, - так это в том, чтобы выяснить раз и навсегда, действительно ли она учит английский, или просто вспоминает его.

— Дайте мне немного подумать. — Элсоп достал из нагрудного кармана сигару и принялся крутить ее между пальцами. — Да … да, это конечно важно. Вы еще не прогоняли ее через ассоциативный тест?

— Нет, конечно.

— Может, это имело бы смысл, пока ее английский еще недостаточно хорош. Противоречия возникнут, если она будет утверждать, что не понимает каких-то эмоционально окрашенных понятий, а ее реакция покажет обратное. Добавьте в стандартный набор несколько слов — из тех, которых, по вашему мнению, она не может знать. Измерьте время ответов и составьте график, как обычно, с той лишь разницей, что будете искать не ключ к подавляемым темам, а ответ на вопрос, действительно ли она не понимает слов. Если она вас дурачит, то это будет обычное равномерное распределение длинных пауз.

Пол кивнул.

— Спасибо. Но, как вы думаете, это лучше делать, под гипнозом или без?

— Помилосердствуйте, коллега, это же ваш пациент! — хитро сказал Элсоп. — Но почему бы не попробовать и то, и другое, а потом сравнить результаты?

К большому неудовольствию Пола, когда он собрался последовать совету Элсопа и проштудировать несколько книг по теории и практике гипноза, в больничной библиотеке, почему-то оказалось только два издания, да и то одно из них — тонкий научно-популярный журнальчик в мягкой обложке. Никто из его коллег не испытывал к гипнозу ничего, кроме мимолетного интереса, так что пришлось довольствоваться тем, что есть.

Университетский лектор, который демонстрировал эту технику любопытным студентам, утверждал, что приемы, на самом деле, просты настолько, что их мог бы освоить любой, если бы польза он них не была столь сомнительной. И он был прав; Пол почувствовал даже некоторое разочарование, когда узнал, насколько прост метод.

Решив, что вытащил все, что мог, из обоих книг, он, дождавшись ближайшей по расписанию встречи, осторожно проверил новые знания на Арчин. Девушка прекрасно поняла, что он собирается с нею делать, вскочила на ноги и принялась дико озираться по сторонам, словно хотела убежать.

Потом внезапно ее поведение изменилось. Она безвольно опустила руки, затем, поколебавшись мгновение, с выражением полной покорности на лице села обратно в кресло. Пол, напряженно не сводивший с нее глаз, перевел ее действия в слова.

«Пошло все к черту.»

Словно приняв решение больше не сопротивляться, она впала в транс за несколько минут, и он принялся осторожно соскребать тот барьер тайны, который она возвела вокруг себя.

Прогресс обнадеживал, но дело шло очень неровно. Сначала она пыталась бормотать на своем языке что-то отсутствующе-неопределенное, но после нескольких напоминаний стала говорить по-английски. Иногда безо всякой причины она принималась смеяться, а однажды разрыдалась так горько и безутешно, что он вынужден был прервать сеанс и дать ей транквилизатор из своих запасов.

Таблетки, да еще надежда все-таки разобраться, что происходит с Арчин, только и поддерживали его в последнее время. Дни уходили, а он так и не мог набраться решимости и поговорить с Айрис о ее состоянии. В том, что она беременна, вопросов уже не возникало, но нужные слова упорно не шли ему в голову. Транквилизаторы отгоняли проблему туда, откуда она не мешала его работе, а Арчин, шаг за шагом уступающая под натиском его вопросов, убеждала его в том, что работа эта не зряшная.

Но на самом деле он ждал чуда.

Видя в ее глазах отблески, совпадающие со взмахами косы на часах, и вспоминая, сколько транквилизаторов он проглотил за последние несколько дней, он спрашивал себя, что если его восприимчивость окажется выше, чем он думает, и он сейчас сам себя загипнотизирует.

«Свеча в изголовье твоем горит, в руках косаря коса свиристит. Открыть твои мысли…»

Несмотря на то, что каждый его нерв дрожал от нетерпения, он не задавал ей прямых вопросов, пока полностью не завершил ассоциативный тест, как советовал Элсоп, и не убедился, что появившуяся в результате картину статистических отклонений с равным успехом можно объяснить как притворным, так и искренним незнанием.

«Пустая трата времени. И тем не менее, это надо сделать.»

Наконец, он почувствовал, что можно начинать фронтальную атаку. Самый ответственный сеанс он начал с суммирования предыдущего материала, не желая попасть в ту же ловушку, куда угодил не так давно из-за своего чрезмерного пыла. Исподволь расспрашивая ее о прошлом, он представил в голове картину ужасного детства в каком-то огромном заведении с охраной и тюремщиками, в результате чего весь мир в ее представлении стал подобен тюрьме, где люди делятся на заключенных и надзирателей.

Возможно потому, что Пол сам слишком часто чувствовал себя запертым стеной холмов, среди которых прятался Чент, он уже готов был связать этот материал с сиротским приютом, который мог послужить для ребенка моделью всего мира, когда неожиданно понял, что она говорит о больнице. Он едва увернулся от того, чтобы совершить классическую фрейдистскую ошибку — распростронить собственные стремления на побуждения пациента.

И потому прежде, чем приступить к главному, он задал ей несколько общих вопросов.

— Арчин, ты знаешь, кто с тобой говорит?

— Доктор Пол.

— Правильно, Арчин. Слушай внимательно. Кто ты?

— Арржин. — Пауза; затем, как взрыв, быстрая фраза на ее языке. Прошлый раз, когда он задавал этот вопрос, было то же самое.

— Говори по-английски, Арчин. Говори на моем языке.

— Хорошо.

— Ты знаешь, где ты, Арчин?

— В кабинете доктора Пола.

— Верно, но где мы находимся оба, где ты живешь, а я работаю? Как называется это место?

— Много названий. Чент. Чентская больница, психушка, сумасшедший дом, дурдом, мусорный ящик, богадельня, дом престарелых, усириздение.

«Похоже, она собрала все названия, которые смогла найти. Старая миссис Вебер никогда не могла правильно произнести "учреждение".»

— Что такое Чент, Арчин?

— Сюда помещают сумасшедших, чтобы они никому не мешали. — Она сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев, но несмотря на то, что вопрос был ей явно неприятен, голос оставался спокойным.

— Значит, все люди здесь сумасшедшие?

— Кроме тебя, доктора Бахшада, сестры Уэллс, сестры Кирк.

«У нее есть какой-то критерий, или…»

Пол задумался.

— А как насчет… ну, скажем… сестры Вудсайд?

— Она немножко сумасшедшая.

Ответ его позабавил; Арчин была недалека от истины. Пол глубоко вздохнул и продолжил допрос, двигаясь к следующей ключевой позиции.

— Почему ты здесь, Арчин?

— Потому что ты… нет, не ты. Потому что кто-то думает, что я тоже сумасшедшая.

«Интересно.»

— Почему они так думают, Арчин?

— Потому что я не умею говорить по-английски. Потому что я не знаю всех этих вещей, одежду, нож-и-вилку, как определять время по вот таким часам. — Она указала на статую времени за его спиной, и жест превратился в захватывающее движение, словно она пыталась ухватить слова из воздуха. — Все такое другое.

Последнее слово утонуло в отчаянном плаче. Он подождал, пока она успокоится, затем решился подойти к самому главному.

— Где твой дом, Арчин?

Она мгновенно замкнулась

— Здесь!

«Смешно. Не может, чтобы дом был для нее сложным понятием. Пациенты только и говорят, что о доме, откуда они пришли, и куда надеются вернуться…»

— Где ты жила до того, как появилась здесь?

Замешательство.

— Не… недалеко отсюда.

— Как назывался твой дом?

Она издала какой-то невоспроизводимый звук, очевидно, на своем языке. Пол вздохнул и решился на последнюю попытку.

— Тогда, когда я встретил тебя в лесу: откуда ты там появилась?

— Оттуда.

Пол большими буквами вывел в блокноте: Чушь.

«Как будто я только сейчас это узнал!»

— Что ты находишь здесь другого, Арчин? — продолжил он преследование.

— Люди другие — лица другие, одежда другая. Все по-другому. Говорят, делают. Все, все.

— И ты здесь потому, что считаешь, что все по-другому?

— Нет. — Она дернулась вперед, словно досадуя на его непонимание. — Потому… потому, что вы считаете меня другой.

Пол удивленно поднял брови. Это была самая точная и краткая характеристика, которую можно было дать положению их больных, что свидетельствовало о недюжиной интуиции Арчин.

Прежде, чем он сформулировал следующий вопрос, она заговорила сама, и вместе со словами на него выплеснулся весь копившийся неделями затаенный страх.

— Я так боялась, что ты тоже будешь считать меня сумасшедшей, из-за того что я все это не знаю!

— Но ты же сказала, что я не считаю тебя сумасшедшей.

— Нет!

— Тогда почему другие должны так думать?

— Потому что я не могу объяснить, кто я.

Пол затаил дыхание прежде чем задать следующий вопрос. Он чувствовал, что плотина вот-вот прорвется.

— Так кто же ты?

— Я… — Ее горло судорожно сжалось; по всему телу пробежала конвульсивная дрожь. — Я не могу говорить, — произнесла она наконец.

— Почему?

— Они запретили.

— Кто они?

Опять слова на своем языке. Повторение вопроса ничего не дало. Он попробовал зайти с другой стороны.

— Они сейчас не позволяют тебе говорить? — предположил он, заподозрив параноидальные звуковые галлюцинации.

— Нет. Они запретили раньше.

— Давно?

— Да… нет… далеко от меня, давно от меня.

— Они могут найти тебя в Ченте? Они могут поговорить с тобой сейчас, или ты с ними?

— Нет. — Слово продрожало мимо ее побелевших губ, она переплела пальцы и теперь нервно двигала ими взад-вперед.

— Но если они не смогут тебя найти, значит они не сделают тебе ничего плохого, верно? Значит, ты можешь ответить на мои вопросы.

Молчание. Внутренне кипя, Пол старался удержать на лице невозмутимое выражение и одновременно подыскивал новые аргументы.

«Так близко, и не ухватить… Тогда в лесу: она как будто выпрыгнула из-под земли! Что она мне тогда сказала? Я же запомнил. Ти… что дальше?

Вслух он произнес, словно поддавшись какой-то внутренней команде:

— Арчин, что такое тириак-но?

После паузы она ответила.

— Как ты бы спросил: как дела. В переносном смысле; в точном значит — кто ты.

Пол чуть не подпрыгнул.

— Это вы говорите, когда встречаете кого-нибудь, там, у себя? Вместо «привет»?

— Да, когда встречаешь кого-нибудь, спроси, кто он.

— Арржин! Тириак-но? Отвечай по-английски — тириак-но?

— Гость, — сказала Арчин. Не голосом, а только свистом дыхания. — Человек из другого…

— Другого… чего?

— Другого времени.

Пол был потрясен настолько, что не смог удержать в руках ручку; одежда его стала мокрой от пота. Усилием воли он подавил в себе победный клич и быстро сделал в блокноте последнюю за этот день запись.

И не в силах удержать выпиравшее изнутри ликование добавил в конце шесть восклицатильных знаков.

28

Впервые воображение рисовало перед ним не катастрофу, а успех, да такой, что ничем другим он заниматься уже не мог. Его распирало от желания разделить с кем-нибудь свою радость, но все куда-то разбежались: Элсоп был занят, Натали уехала с Рошманом в Бирмингем, Мирза ушел на собеседование по поводу новой работы.

Последнее обстоятельство одним щелчком сбросило его с небес на землю.

«Вот так-так! Он никогда не говорил, что собирается уходить. Чент без Мирзы станет просто невыносимым. Но не могу же я желать хорошему другу неудачи.»

Если пропустить Холинхеда, то получается, что первой о его успехе узнает Айрис. Сначала эта идея не слишком его привлекала, но постепенно он ею проникся.

«Конечно, она не поймет всех тонкостей, но я постараюсь объяснить яснее, и… Можно предложить отметить (надеюсь, денег в кармане для этого хватит), затем заговорить о том, как много это будет значить для моей карьеры, особенно, если удастся опубликовать статью, а потом перевести разговор на семейные темы.»

План показался таким простым и реальным, что расправляясь с остатками работы, он поймал себя на том, что насвистывает какую-то веселую мелодию. При этом в дальнем углу сознания выстраивались фразы для статьи, которую он твердо решил написать.

«Воздействие изменений окружающей среды на содержание фантазий психиатрических больных стало в последнее время объектом пристального внимания специалистов. С тех пор, как архетипические символы пугающих лошадей сменились образами громыхающих локомотивов…»

«Страх духовной несостоятельности, особенности компенционного механизма которого побуждают неустойчивую личность заключить, что если у нее нет другой возможности добиться известности, то она, в конце концов, могла быть избрана Богом для особенно жестокого и примерного наказания, последнее время не признается определяющим при умственных расстройствах и уступил место факторам, в той или иной степени связанным с сексуальностью. Однако…»

«Следующий примечательный случай тщательно разработанной иллюзии происхождения из другого мира, выработанной обладающей выдающимся интеллектом больной, которую мы в дальнейшем будем называть "А", показывает, как элементы, извлеченные из совершенно различных сторон нашего динамично меняющегося общества, могут стать органичной частью…»

Он уже почти собрался сесть за преамбулу и даже вставил чистый лист в пишущую машинку, но потом подумал, что все с таким трудом вырванные у Арчин признания, могут быть завтра опровергнуты другими. Он пожал плечами и поднялся из-за стола. Лучше воспользоваться моментом и поговорить с Айрис, пока вдохновение держит его на высоте.

Примерно за четверть мили до дома, однако, двигатель машины кашлянул и заглох. С тоскливым сознанием собственной глупости он вспомнил, как сегодня утром заметил, что бензин почти на нуле, но не стал останавливаться у бензоколонки, потому что опаздывал. Выезжая же из больницы, был так измотан, что даже не взглянул на приборную доску.

Негромко ругнувшись, он подрулил к обочине и вышел из машины. У него было две возможности: дойти пешком до дома и взять канистру, которая вообще-то должна находиться в машине, но как раз вчера вечером обнаружилось, что у них кончилась сухая растопка для камина и пришлось воспользоваться бензином; еще можно было вернуться на заправочную станцию в Йембл и одолжить канистру у них, но это означало, что придется тратить время и возвращаться к ним опять, чтобы забрать десять шиллингов залога.

Быстрее будет сходить домой.

Конечно, если он начнет серьезный разговор с того, что только прибежал за бензином, то испортит все впечатление, которое намеревался сегодня произвести на Айрис. Лучше всего незаметно заскочить через заднюю дверь, забрать из кухни канистру и вернуться через десять минут с шумом и на машине.

«Господи, почему это происходит только со мной? Остаться без горючего может кто угодно, но только я воспринимаю это как удар по своему эго, только я должен красться в собственный дом через заднюю дверь и надеяться, что моя жена этого не заметит. Не таким я представлял себе брак. Я думал, что смогу разделить с нею все, даже самые мучительные проблемы так, что их легче станет нести.»

Тем не менее, несмотря на неловкость, он привел свой план в действие. Быстро и незаметно, проскочив через ворота, увидел в освещенном окне гостиной силуэт Айрис; она разговаривала по телефону. Он слышал через стекло ее смех.

«Все хорошо. Никогда не думал, что буду радоваться твоей любви часами говорить по телефону.»

Кухонная дверь была не заперта. Он проскользнул внутрь и нашел канистру там, где ее оставил. Он уже хотел взять ее и тихонько выйти, когда до него отчетливо донесся голос Айрис:

— Как ты говоришь?.. С-В-Е… Сверд. Миллион благодарностей.

Словно кто-то вскрыл ему голову и вылил прямо в мозг ушат холодной воды. Мир заледенел.

«О, Боже! Нет, только не это. Только не Сверд. Ублюдок, у которого столько богатых клиентов, что ему не страшны никакие законы!»

Как во сне, он совершенно забыл, для чего он здесь, забыл, что только что собирался вернуться к машине и, вооруженный хорошими новостями и приглашением на обед, подъехать с триумфом через парадный вход. Он шагнул к двери и резко распахнул ее.

Айрис у телефона вскрикнула от неожиданности, крутанулась на стуле и с громким стуком выронила карандаш. Лицо ее стало белым, как мел.

— Пол! — прошептала она. — Господи, как ты меня напугал. — И с достойной всяческих похвал непринужденностью добавила в трубку. — Нет, все в порядке, Берти. Это просто пришел Пол. Большое спасибо — пока.

Она повесила трубку и вырвала листок из блокнота, лежавшего на телефонном столике. Пол одним прыжком перескочил комнату и схватил ее за запястье.

— Пол! В чем дело? Отпусти, мне больно!

Стиснув зубы так, что зазвенело в ушах, Пол грубо разжал ее руку. Айрис вскрикнула и выпустила бумажку.

— Пол, что случилось? — прошептала она.

— Ты прекрасно знаешь, что случилось. — Внутри все скрутило от гнева, голос звучал тонко и мучительно, он потряс перед ее лицом отобранной запиской. На ней было выведено «Н. Дж. Сверд» и номер телефона.

— Это… это ничего! Это приятель Берти! Он только что звонил и…

— Ложь! Грязная, низкая, вонючая, глупая ложь. Неужели ты думаешь, что я не знаю, кто такой Ньютон Сверд? Господи. Да о нем рассказывают анекдоты во всех медицинских коледжах Британии, главный абортмахер Харлей-стрит, пятьсот долларов, и никаких вопросов!

Маска невинности сползла с ее лица. Она стала отодвигаться, словно боялась, что он ее ударит. Потом неуверенно придвинула тяжелый дубовый стул, так, чтобы он оказался между ними, зубы ее выбивали дробь.

— Как, черт подери, ты собиралась это скрыть, если живешь в одном доме с врачом? Неужели тебе могло прийти в голову, что я не пойму, что ты беременна?

«Не так я собирался начинать разговор о своем ребенке. Я думал, это будет счастьем. Как я мог связать свою жизнь с этой самодовольной, глупой, алчной женщиной?»

Он смотрел на нее с холодным гневом, от которого туманились глаза и выступали слезы, и отчетливо читал на ее лице, что она действительно собиралась молчать, пока дело не будет сделано. Она была в таком ужасе, что стояла, намертво вцепившись в спинку стула, словно боясь упасть.

Пол ждал. Через несколько минут она взяла себя в руки, по крайней мере настолько чтобы связно говорить.

— Какого черта ты за мной шпионишь?

— Шпионю?

«Где эти женщины учатся наглости? С детства, наверное. Чопорные няни в белых фартуках бьют их по рукам, если они прохо усваивают урок.»

— Господи, Айрис, я хочу быть отцом! Неужели это не вмещается у тебя в голове? Я хочу детей! Это же так естественно, хотеть детей! Люди женятся, чтобы иметь детей!

— Тебе легко говорить! Мужчины не рожают!

— Если ты так боишься родов, то тебе надо лечиться!

— Чем ты и занимаешься всю эту проклятую неделю! Это не дом, это психушка. Ты не можешь оставить в покое свои врачебные замашки и вести себя, как нормальный муж!

— А как, по-твоему, должен вести себя нормальный муж, если жена у него за спиной выспрашивает у своих испорченных подруг адрес абортмахера?

— А с чего, черт подери, ты взял, что это твой ребенок?

Вырвавшись почти на визге, эти слова заполнили воздух, как угарный газ. Только поймав их эхо, Айрис поняла, что она только что сказала. Руки ее так сильно сжали спинку стула, что от них отлила вся кровь, оставив кожу сухой и бледной, как пергамент; ее била дрожь, рот стал двигаться вверх-вниз, так что зубы беспрестанно ударялись в ярко-красную нижнюю губу, единственными цветными пятнами на ее лице остались губная помада и тушь для ресниц. Потом веки опустились, словно занавес, призванный скрыть от нее этот чудовищный мир.

Наконец, платину прорвало, и хлынули слезы. Она заморгала и, спотыкаясь, бросилась к лестнице, а Пол остался стоять посреди комнаты с идиотским видом, складывая и раскладывая листок с телефоном Сверда, словно руки его жили отдельной от него жизнью.

— Но мне же все равно, — услышал он собственный голос, и затем, когда не дождался ни единого звука в ответ, повторил громко, на весь дом: — Мне все равно, глупая женщина. Мне… все… равно!

29

Наверху раздался тяжелый звук: Айрис бросилась на кровать — обычное свое убежище от ссор. Пол стоял, держась рукой за перила и чувствовал, как ярость выходит из него, не оставляя после себя ничего, кроме гулкой пустоты.

Дрожащими руками он достал сигарету и, когда, наконец, сунул ее в рот, понял, почему это движение оказалось для него таким сложным: пальцы по-прежнему сжимали обрывок бумаги с телефоном Сверда. Сознавая театральность жеста, он скомкал листок и бросил его на горячие угли. Он задымился. Потом он зажег сигарету и размешал остатки записки среди золы.

«Что делать, если она будет настаивать? Я не умею угрожать. Я могу сказать, что если она это сделает, я сообщу в ГМС и в полицию, а что толку? Что может сделать Пол Фидлер против знаменитого Ньютона Сверда и его карманных психиатров, которые тут же напишут, что ребенок нанесет "непоправимый ущерб здоровью матери".»

Он глубоко вдохнул дым, дотягивая сигарету почти до фильтра.

«Это будет основанием для развода… Но я не хочу развода. Если кто-то спросит, почему, я вряд ли смогу объяснить, — очевидно, я просто не хочу опять заниматься тем, что положено пылким юношам: ухаживать, производить впечатление, преодолевать сопротивление…»

С этого момента мысли его потеряли связь со словами. Он стоял, ни о чем не думая и не сводя глаз с огня, пока сигарета не начала жечь пальцы; затем повернулся и стал медленно подниматься по лестнице, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза.

Айрис лежала, уткнувшись лицом в подушку и глухо стонала. Он сел рядом и попытался взять ее за руку, но она резко ее отдернула.

Он уставился в пространство перед собой. Через некоторое время, как он и предполагал, она успокоилась и украдкой бросила на него взгляд, надеясь, что он не заметит.

— Айрис?

— Оставь меня в покое!

«Чтобы потом ты обвинила меня в бессердечии. Нет уж, спасибо.»

Испугавшись собственного цинизма, Пол проговорил:

— Айрис, пожалуйста.

— Отстань, — процедила она скрвзь зубы.

— Постарайся понять. Мы же договаривались, когда женились, правда? Тогда имело смысл ждать. Но сейчас я уже не молодой врач — у меня вполне приличная должность, и хоть и не такая большая, как хотелось бы, но все же сносная зарплата. У нас нет препятствий для того, чтобы иметь нормальную семью.

— Ты все сосчитал, да? — хнычущим тоном проговорила Айрис. — Сколько это будет стоить, и можем ли мы себе позволить?

Пол сказал каменным голосом:

— Я никогда не скрывал, что хочу детей.

— Но ты никогда не пытался даже поговорить со мной по-человечески! Ты просто поймал меня врасплох, а теперь шпионишь и мучаешь меня так, что я готова тебя убить. На самом деле, готова.

Неприкрытая ненависть, с которой были произнесены эти слова потрясла Пола. Он забыл, что только что собирался сказать. Пока он молчал, она сбросила ноги на пол и потянулась за сигаретой.

— Послушай, дорогая, — рискнул он наконец, — если ты действительно настолько боишься родов, мы можем сделать то, о чем говорили раньше, усыновить… Я имею в виду, можно заключить что-то вроде договора. Мы обратимся в общество усыновления прямо сейчас, а я… я могу устроить тебе то, чего ты хочешь, без всякого Сверда, будь он проклят.

Собственные слова потрясали его, но он так желал хоть какого-то компромисса, что произносил их, сам не понимая, что делает.

— И на том спасибо, — пробормотала она.

— За что?

— За то, что не говоришь, что если я не хочу этой боли и грязи, то я не в своем уме. Господи, в какой же башне живут эти психиатры вместе со своими идиотскими теориями! Никто из моих подруг не хочет иметь детей! Когда вы прекратите дурацкие разговоры о том, что нормально, а что нет, и спросите самих женщин?

— Вот только не надо по своим самовлюбленным и напыщенным подружкам судить обо всем человечестве!

— Скажи ради бога, чем они самовлюбленнее мужчин? Они хотят всего-навсего тех же прав, какие у мужчин есть от рождения.

— Если тебе нужны оправдания, то ты могла бы выбрать и получше.

— Что?

— То, что если бы ты только боялась беременности и родов, ты не пряталась бы так от разговоров об усыновлении. Все, что тебе нужно, — это уйти от нормальной взрослой ответственности, которая нужна, чтобы воспитать ребенка.

— Что ты от меня хочешь после того, во что превратилась моя жизнь?

— Во что же она превратилась?

— Ты слышал, что я сказала внизу?

— Что ребенок не мой? Ради всего святого, женщина, меня не интересует биологическое отцовство.

— Биологическое отцовство, — передразнила она.

— Единственный способ стать отцом — это воспитать ребенка. И мне абсолютно наплевать, твой он, наш, или вообще ничей.

Она потушила сигарету.

— Значит ты даже не хочешь знать, кто это?

— Зачем? Чтобы пойти и… набить ему морду, или что?

— Не смеши меня. Ты в жизни не сделаешь ничего подобного. Ты же просто тряпка!

Он вскочил на ноги и так сильно сжал кулаки, что раздался хруст. Она отпрянула, словно ожидая удара.

— Прекрасный повод для развода, — произнес он наконец. — Ты этого хочешь? Наверно для того, чтобы сравняться со своими прекрасными подружками! Какой по счету брак у Берти Пэрсонс — третий, кажется? В твоей компании все, кроме тебя, или разводятся, или сходят с ума, или спят со своими бабушками!

— Пол, я …

— Пошла ты!

— Что?!

Он сбросил ее руку с подушки, на которую она опиралась, перевернул ее и достал пижаму. Вытащил из-под кровати свою сумку для дежурств и побросал туда тапки, бритву, туалетные мелочи.

— Что ты делаешь? — закричала Айрис.

— Переночую в больнице. Там, конечно, все сумасшедшие, но они, по крайней мере, не вызывают у меня такого отвращения. — Он защелкнул сумку.

— Но ты…

На пороге он обернулся и обнажил зубы в усмешке, больше похожей на оскал черепа.

— Прости, что разочаровываю тебя, Айрис. Но есть вещи, в которых ты должна была отдавать себе отчет, прежде чем выходить за меня замуж. Я не помешался на идее иметь ребенка, но мне не хочется превращаться в суррогат для твоего материнского инстинкта, и я не хочу больше истерик, скандалов и рассказов о психах с разбитыми бутылками, после которых с тобой только и можно заниматься любовью. Если тебе так уж хотелось выйти замуж за врача, надо было выбирать какого-нибудь Сверда. Нужно быть скользкой холодной рыбой, чтобы добиться такого успеха в его деле.

Лицо ее было абсолютно белым, когда она потянулась за будильником и швырнула его в Пола. Он захлопнул дверь и услышал с другой стороны, как будильник разлетелся на мелкие стеклянные и металлические осколки.

«Вот и все.»

Но он все еще не мог принять то, что подсказывал ему разум: это финал. Та стадия их семейной жизни, когда они могли позволить себе роскошь забыть наутро вчерашние ссоры, кончилась.

«Может, она поймет, что натворила; может она захочет как-то уладить… Все начнут расспрашивать, что я делаю в больнице. Кто сегодня дежурит? Господи, хоть бы Мирза. Я смогу сказать ему правду, в крайнем случае Натали, но Ферди и Фил слишком чужие, и…»

Он вышел из дома, потом за ворота, и только тогда понял, что совершенно забыл о канистре с бензином. Не поворачивая головы, он бросил взгляд на окна спальни. Айрис была там и наблюдала за ним.

«Если я вернусь, все начнется сначала. Нет, это слишком серьезно, несмотря на то, что я готов уступить, если она хотя бы подаст знак.»

Он уныло побрел по дороге. Дойдя до машины, он кинул внутрь сумку и двинулся дальше, к Йемблской бензоколонке. Гнев не покидал его, пока он шел обратно, заливал бензин в бак, возвращался опять к бензоколонке и заполнял машину доверху, на всякий случай. Дожидаясь, пока продавец отсчитает сдачу, он продолжал спорить сам с собой: уступить или…?

«Все бесполезно. Она права, я тряпка. У меня не хватает сил разорвать окончательно. Если бы она вынудила меня, скажем, проделала все свои дела со Свердом за моей спиной, я бы, может, и не выдержал. Но, боюсь, я готов проглотить все, что угодно, лишь бы не начинать сначала.»

Выехав из ворот бензоколонки, он повернул к дому, а не к больнице, и через несколько минут впереди показались его знакомые очертания. Однако, то, что он увидел, проезжая последний поворот, заставило его изо всех сил нажать на тормоз; кровь застучала в висках, и он испугался, что сейчас потеряет сознание.

От дома отъезжало такси. Через заднее стекло он видел светлый контур головы Айрис. Рядом на сиденье лежали три больших сумки, с которыми она всегда путешествовала, и она барабанила по ним кончиками пальцев.

Его она не заметила.

Позже ему пришло в голову, что можно было поехать за такси, обогнать, заставить вернуться. Вместо этого он оцепенело сидел на месте, пока машина не скрылась из виду, повторяя снова и снова:

— Дурак… дурак… дурак…

30

На кухне обраружилась почти полная бутылка шерри. Должно хватить. Роняя капли, он налил полный стакан, выпил, налил опять.

Стук в дверь, и когда он идет открывать, Айрис, вся в слезах, протягивает ему руки и шепчет:

— Дорогой, это ужасно, я не могу через это преступить, я тебя люблю, и если это будет мальчик, мы назовем его Дерек, а если девочка…

Ничего. Никого. Ветер в трубе.

Звонок телефона, он снимает трубку и слышит дрожащий голос Айрис:

— Дорогой, мне плохо без тебя, мне так стыдно, что я уехала — давай начнем все сначала.

Маленький, изящной формы, современный телефон сдвинут со своего места на тумбочке; в записной книжке рядом следы шариковой ручки.

Через дверь падает письмо; он поднимает, читает: «Дорогой Пол, я выхожу замуж за Геллерта, потому что это его ребенок, а не твой, и, поскольку один твой вид грозит мне выкидышем, все дела с тобой будет вести мой адвокат.»

Стакан опять пуст. Он налил.

— Я же тебя предупреждал, — вздыхает Мирза. — Почему ты не сделал так, как я говорил? Выяснил бы, по крайней мере, насколько она хочет тебя удержать, и если не хочет, избавил бы себя от месяцев мучений.

И опять; бутылка наполовину пуста.

— Это очень серьезно, — ледяным тоном произносит Холинхед. — Об ответственности и компетентности медицинского персонала неизбежно судят еще и по тому, как они решают свои личные проблемы. Я был потрясен, когда узнал, что ваша жена щеголяет в Лондоне близкими отношениями с отъявленным… гм… плейбоем. Среди больных уже циркулируют слухи. Я не могу допустить подобных вещей. Ваша работа в Ченте заканчивается, как только мы найдем подходящую замену.

На улице с шумом затормозила машина. Он бросился к окну. Но это просто кто-то заехал не туда и сейчас разворачивался у соседних ворот.

— Все еще надеешься, что твоя жена вернется? — Морис Дукинс мерзко хихикает писклявым голосом, который появляется у него только в пиках маниакальной фазы, когда ему море по колено, и он в состоянии сам смеяться над своей манерностью. — А я ей сказал, что ты слетел с катушек, и ей это так понравилось — она все расспрашивала и расспрашивала. Я ей, конечно, все не сказал, только кое-что. Она вне себя. И правда, кто обрадуется, если узнает, что прожил пять лет с психом?

— Конечно, — говорит Олифант, — вы врач, а я всего лишь средний медработник. Но вы не можете отрицать, что берете на себя слишком много. Вы совершили ошибку и должны за нее отвечать. Посмотрите, что ваш Рили сделал с моей рукой. Доктор Джевел говорит, что эти шрамы останутся на всю жизнь.

— Вопрос деликатный, доктор Фидлер, — гнусаво бормочет старшая сестра Тородей, — но я обязана поставить в известность доктора Холинхеда. Я убеждена, что именно потому, что ваше собственное заболевание сходно с состоянием Арчин, вы уделяете ей так много внимания, настраиваете против нее сестер и делаете ее поведение совершенно непереносимым.

— Нет у меня никакого заболевания! Это был просто срыв от переутомления!

Крик отдался гулким эхом в пустом доме. Никто, кроме него самого не услышал.

— Как вам известно, я стараюсь оценивать своих коллег объективно, — говорит Элсоп. — Я не терплю неудачников; или человек справляется со своими проблемами, или нет; я предпочитаю первых. Бывают и более крупные неприятности, чем развод — и я не желаю слышать никаких извинений. Вы принимали решение жениться на этой женщине, будучи во вполне сознательном возрасте, и отдавая себе отчет в своих поступках. Если бы не тот безусловный успех, которого вы добились в случае Арчин, я бы…

«Нет, не так…»

— Что заставляет вас тонуть в этой мусорной куче? — холодно вопрошает Элсоп. — Желторотого первокурсника не так легко обвести вокруг пальца, как вас! Кажется, ваш коллега Бахшад говорил вам, что брак вроде вашего не является достаточной основой, чтобы понять женщин. Вам следовало серьезнее отнестись к его замечанию. Вы совершили ошибку, когда выбирали себе жену, но это меня не касается — меня интересуют профессиональные вопросы. С моей точки зрения, вы позволили себя увлечь явной обманщице, потому что она молода, беззащитна и весьма привлекательна. Ваши заметки не стоят ни гроша. Это самый показательный случай самообмана, который я когда-либо видел, да еще от вполне, на первый взгляд, ответственного психиатра.

Взад-вперед, взад-вперед расхаживал Пол со стаканом в руке, чувствуя, как от алкоголя немеют пальцы на руках и ногах. На каждом десятом-двенадцатом круге он заворачивал на кухню, где на столе, с незакрытой пробкой, осталась бутылка шеррри. Сейчас она уже была почти пуста.

«Нет, нет, нет, это все, что у меня осталось. Если забрать, я кончен, мертв.»

— Я тебя надула, я тебя надула! Я никакая не Арчин, а всего лишь Эгги Джонс из Риксхема. Папа и мама не дают мне жить, как я хочу, вот я и удрала из дома и спряталась там, где никому не придет в голову меня искать.

«Нет!»

Пол глубоко вздохнул. Первый шок после отъезда Айрис уже прошел, оставив его мысли ясными и лишь заставив их немного отклониться от привычного курса.

«Я не мог ошибиться в Арчин. Все сходится: язык, которого никто не знает, особенности строения лица, из-за которого ее невозможно отнести ни к одной расе, тот факт, что ей приходится учить английский, привыкать к одежде, ножу и вилке… Минутку.»

Пол закрыл глаза и некоторое время качался на пятках.

«В каком смысле все сходится? Значит то, что она говорила сегодня, правда? Это невозможно. Меня поднимут на смех. Господи, я пьян. Я думал, это вино совсем слабое, но в голове плывет, а комната начинает вертеться вокруг, как ненормальная.»

Ему пришлось открыть глаза в надежде избавиться от ощущения, что вся земля ходит вверх-вниз у него под ногами.

«Что делать с Арчин? Письмо в БМБ, подписанное Элсопом, консультантом, и Фидлером, психиатром-регистратором Чента. Следующее сообщение: новые элементы в фантазиях женщин, больных истерией. Заключительная статья: я благодарю своих коллег — нет, бывших коллег в Ченте. Потому что: "Доктор Фидлер? Читал Ваши материалы в БМБ. Весьма достойно. Кстати, у нас открывается вакансия. Мы еще не объявили официально, но если Вы изъявите желание…"»

Но попытки представить, что события могут развиваться счастливо, ни к чему не приводили. Вездесущая подозрительность напоминала, что если его смогла обмануть Айрис, то почему это не получится у Арчин?

«Вылечить ее, выписать из больницы, следить, пока не встанет на ноги в непонятном для нее мире, убедить ее, что медицинский контроль над ней входит в мои обязанности, постараться смотреть на нее как на симпатичную девушку, а не как на пациентку.»

Ничего не выходило. Во-первых, оптимизм, который он проповедовал сам себе получался бледным и ненастоящим по сравнению с теми катастрофическими картинами, которое его подсознание производило само, безо всякой указки. Во-вторых…

«Лечить? От чего, черт возьми, если она ведет себя куда разумнее Айрис? Если кого-то и нужно лечить, так это мою жену, которой внушает отвращение сама мысль о естественном предназначении женщины. Нужно было высказать ей все прямо, а не ходить вокруг и не ждать, пока "природа возьмет свое". Она не нормальна, и этим все сказано. А ждать можно до второго пришествия.»

Бутылка шерри пуста. До закрытия пабов десять минут. Можно успеть доехать до «Иголки».

«В таком состоянии? Ну, если очень осторожно…»

Но вместо этого он открыл буфет, обыскал ящики, перерыл сверху донизу весь дом, пока, каконец в ванной, в аптечке, не нашел бутылку с надписью: «Спирт 100%. Только для медицинских целей».

«Почти то же самое, что водка… А если бы это оказался хирургический спирт с добавлением метанола, от которого можно ослепнуть или даже умереть, что бы я делал?»

На этот вопрос он не мог ответить. Но смешанный с апельсиновым соком и несколькими кубиками льда спирт превратился во вполне сносный коктейль.

«А что касается Арчин, я ведь почти собрался писать сегодня статью. Я, наверно, сошел с ума. Ничего не скажу даже Элсопу, как бы мне этого ни хотелось. Они будут смотреть на меня, перешептываться за спиной, и, в лучшем случае, скажут: "Пол неплохо держится, правда? От него ушла жена, вы не знали, но она всегда была бессердечной сукой, и ужасно к нему относилась." И только я буду знать, что меня держит на плаву успех с Арчин, и только когда не останется даже тени сомнения, я…»

Он вдруг с раздражением заметил, что говорит вслух, видимо, потому, что сознание его покрылось настолько густым туманом, что нужна была хоть какая-нибудь опора, чтобы вывести его на свет. И когда он усилием воли запретил губам произносить слова, ужас нахлынул на него с новой силой.

«Элсоп… Холинхед… Айрис…»

Он поспешно размешал себе новую порцию коктейля, но когда ставил стакан на стол, промахнулся на несколько дюймов. Стакан вдребезги разбился об пол. Отпихнув в сторону осколки, Пол схватил новый и наполнил его до середины спиртом.

«Айрис больше не будет жаловаться, что ей приходится за мной убирать. Неплохое утешение, правда?»

Расплескивая из бутылки, он добавил апельсинового сока и сделал небольшой глоток. Смесь обожгла горло; поморщившись, он добавил еще сока.

«На этот раз я не спрашиваю, как удалось избежать катастрофы. Все страхи последних лет собрались сегодня во мне. Посмотри в лицо фактам, Пол. Потерялась семейная жизнь, нашедшего просьба не сообщать доктору Полу Фидлеру.»

— Вас уже нет, — спокойно сказал он. — Эй, вы, Полы Фидлеры, вы меня слышите? Вы, которые годами надоедали мне своими проклятыми кошмарами и заставляли мучиться из-за того, что произошло с вами, а не со мной — вам все ясно? Проваливший экзамен на стипендию, выгнанный из медицинского колледжа, сошедший с ума после того срыва и так и не пришедший в себя, отвергнутый, когда Айрис разорвала помоловку, — везучий ублюдок! Как вам нравится этот маневр? Да, я вляпался, да в голове у меня мерзкие мысли, но с Божьей помощью вы все сгниете вместе с ними.

Качаясь и держа в одной руке стакан, словно фонарь, освещающий путь, а другой нашаривая вокруг и цепляясь за все, что попадалось по дороге — мебель, перила, дверь, в то время, как каждый предмет норовил вырваться и ударить его по лицу, он кое-как добрался до спальни и стащил покрывало. Перевернув подушку, он сообразил, что унес отсюда пижаму. Забытая сумка осталась в машине.

«Ерунда. Какая разница? Что за дерьмовую одежду мы носим, этот чертов галстук собрался меня задушить, и никак не хочет сползать с шеи, ну и что, что я тяну его в другую сторону, проклятая удавка.»

Он повалился на кровать. Дом вокруг был пуст, если не считать все сгущавшейся толпы других Полов Фидлеров, испивших до дна чашу своей катастрофы, и теперь беззвучно плакавших о том, что даже последнему из них так и не удалось вырваться на свободу.

Персонаж самого знаменитого одноименного романа (1908) немецкого писателя Якоба Вассерманна (1873-1934), написанного по следам подлинного загадочного события, когда в 1828 году на улицах Нюрнберга неожиданно появился молодой человек, не умевший ни ходить, ни разговаривать.

Намек на классическую работу Фрейда «Введение в психоанализ».

Британский медицинский бюллетень.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Джон Браннер

Зыбучий песок

25

26

27

28

29

30

Speaking In Tongues
Лавка Языков