Speaking In Tongues
Лавка Языков

Джордж Синглтон

Предметные уроки

Перевел М. Немцов

The Atlantic Monthly, июль-август 2001 г.

Конечно, я был слишком маленький, чтобы понимать, что мой папа никак не мог раздобыть давно утраченное письмо знаменитых любовников Элоизы и Абеляра. А поскольку в моем расписании уроков третьеклассника «европейская история» не значилась, я не испытывал никаких угрызений совести, когда принес этот рукописный документ (на линованном листке бумаги из блокнота «Синий конь» с тремя дырочками по краю) на предметный урок в пятницу, объявил всему классу его ценность и прочел вслух. Мои одноклассники -- которым, по моему глубокому убеждению, суждено было вырасти идиотами, поскольку они смертельно боялись всего, что находилось за пределами городка Сорок Пять, штат Южная Каролина, а потому остались жить там же, где учились, тем самым еще больше обеднив генофонд, -- принесли то же, что и обычно. Сушеные морские звезды и лакированные раковины, купленные в сувенирных лавках Мёртл-Бич и выдаваемые за находки на летних каникулах; монетки с головами индейцев, подаренные на день рождения дедушками; некоторые -- морских свинок, ужиков или тропических рыбок.

Папа тщательно объяснил мне, как нужно читать письмо, на каких словах делать ударения, а перед какими -- паузы. Я, разумеется, возмутился после первой же репетиции. Некоторые слова и фразы выходили за рамки моего словарного запаса. Общий тон письма -- я просто был в этом уверен -- вызовет на переменах насмешки как мальчишек, так и девчонок. Папа велел мне придержать язык и читать громче. А также выразительнее жестикулировать. Он даже принес метроном.

Не знал я и того, что папа -- «вдовец», как он велел мне себя называть в классе, хотя все знали, что моя мама вовсе не умерла, а сбежала в Нэшвилл, -- когда-то ходил на свидания с нашей училкой мисс Субер. Прошлое моих родителей никогда не всплывало в разговорах -- и даже после того, как мама устроилась барменшей в каком-то месте под названием «Обед купца» на Нижнем Бродвее и уже не пела на разных подмостках под расстроенное пианино, дожидаясь такого человека, который назовет ее «следующей Пэтси Клайн». Да и о выпускном вечере и последовавшем за ним визите к мисс Субер домой папа не упоминал ни разу -- ни когда мы ужинали пред телевизоров, а он орал на Уолтера Кронкайта, ни когда мы играли в пинбол в салоне «Затонувшие сады».

И вот я вышел к доске. Я уже знал, что доброго, любящего и милостивого Боженьки не существует: ведь я так молился, чтобы мои одноклассники превысили отведенное им время и т.д. и т.п., а потом прозвенел бы звонок, потом мы бы пошли на обед, потом -- смотреть обязательное в нашей школе еженедельное учебное кино с каким-нибудь трагическим названием, например «Дружба», «Пожарная безопасность», «Личная гигиена» или «Пчелиные укусы». Но нет. Поэтому я вышел к доске и объявил:

-- Я принес знаменитое письмо, которое один знаменитый человек написал другому знаменитому человеку.

Мисс Субер сложила губы в крошечную букву О. Теперь-то я понимаю, что она была красавицей, но в то время всему нашему классу она казалась просто семидесятилетней старухой, втыкающей в пробковую доску восклицательные знаки. На самом же деле, ей не было и тридцати пяти. Мисс Субер подманила меня ближе к нотному пюпитру, которым пользовалась на уроках музыки.

-- И что же это за знаменитые люди, Мендель?

Рики Хаттон, который уже успел похвастаться моделью парусника в бутылке, которую собирал явно не он, но он сказал, что он, завопил:

-- А у моего папы есть письмо от жены президента Джонсона, где она говорил ему спасибо за то, что он мусор собирает!

-- А мне бабушка прислала на день рождения открытку, а внутри было два доллара одной бумажкой! -- сказала Либби Белчер, самая тупая девка в нашем классе; потом она закончила докторантуру по педагогике и стала заведовать целым учебным округом.

Я стоял со сложенным письмом в руках.

-- Продолжай, -- сказала мисс Субер.

-- Я забыл, кто его написал. То есть, они были французы.

-- Может быть, Наполеон и Жозефина? -- На губах мисс Субер появилась ухмылка, которую я потом слишком часто видел в жизни у женщин, немедленно понимавших, что я предпочитаю сказать им какую-нибудь неправду.

-- Мне папа говорил, но я забыл, -- ответил я. -- Оно вообще не подписано.

Это была правда.

Мисс Субер ткнула указкой в Билла Гиллиланда и велела ему прекратить подбрасывать в воздух бейсбольный мяч -- тот самый, что якобы подписал сам Босой Джо Джексон. Никто из нас этому, конечно, не поверил -- мы заметили, что автограф в лучшем случае на мяче напечатан. Не верили мы ему и потом, и он со временем начал пользоваться мячом только для съема девчонок -- пока автограф не стерся совсем.

Я развернул письмо и начал:

-- «Мой миленький…»

-- Эти французы писали по-английски, я полагаю? -- заметила мисс Субер.

Я кивнул:

-- Они, наверное, были умными. «Хочу сказать тебе, что если даже я доживу до ста лет, я никогда не встречу другого такого мужчину, как ты. Если я доживу до ста лет, с нашей любовью не сравнится ничто».

Весь класс, разумеется, грохнул от хохота. Я покраснел. Посмотрел на мисс Субер, но та разглядывала собственную туфлю.

-- «Тот парень, что написал стихотворение "Как я тебя обожаю", рядом с нами и близко не стоял, мой сахарный пампунчик».

-- Хватит! -- вдруг рявкнула мисс Субер. -- Можешь сесть на место, Мендель!

Я показал на письмо. Оставалось еще около дюжины абзацев, и некоторые из них рифмовались. Я еще не дошел до слова «биенье», которое встречалось там четырнадцать раз.

-- Я ж ничего не выдумываю, -- сказал я и сделал два шага к своей училке, но та подскочила и велела всем выйти из класса -- кроме меня.

Мимо прошел Гленн Флэк и заметил:

-- Тебе сейчас влетит, Мендель Доус.

Кэрол Андерсон, которая в третьем классе была моей подружкой, кажется, была готова разреветься.

Мисс Субер сказала:

-- Ты не сделал ничего дурного, Мендель. Пожалуйста, передай своему папе, что я все поняла. Когда он спросит, как прошел урок, просто скажи: «Мисс Субер все поняла». Хорошо?

Я сунул письмо в карман штанов и ответил:

-- Мой папа -- вдовец.

Когда я пришел домой, папа уже меня поджидал. Я так до сих пор и не знаю, чем он зарабатывал на жизнь, если не считать того, что постоянно разъезжал в радиусе ста миль от Сорока Пяти и скупал землю, а затем продавал ее снова, когда приходило время. Был у него такой талант. Так он сам говорил. сначала я даже думал, что «Талант» -- марка его машины.

-- Я целыми днями езжу и покупаю землю, -- не раз говорил он, и до, и после того, как мама уехала, чтобы заменить собой Пэтси Клайн. -- У меня Талант.

Я пришел домой с полотняным ранцем за спиной -- в нем лежали учебник по математике и счеты.

-- Эй, папа, -- сказал я.

Он вытянул мне навстречу руки, точно вернувшийся домой военнопленный.

-- Твоя учительница написала мне какую-нибудь записку?

Я залез в карман и вытащил мятое письмо Элоизы к Абеляру. Протянул ему и сказал:

-- Она не дала мне его дочитать.

-- Не дала тебе дочитать? До какого места ты дошел?

Я ответил, что дошел только до «сахарного пампунчика» и спросил:

-- Это и есть тот жизненный урок, о котором ты мне все время рассказываешь? Помнишь, как тогда, когда мы ездили в поход?

Папа довольно рано объяснил мне, как отличать обычные листики от ядовитого плюща. Мы тогда разбили палатку на берегу реки Салуда, никаких городских туалетов вокруг и в помине не было. Он все присматривался, какой участок потом можно будет продать с наибольшей выгодой.

-- Черт бы ее разодрал! И больше она не сказала ничего, пока ты читал?

На папе был льняной костюм и галстук-шнурок. Я ответил:

-- Она отпустила всех на перемену прямо посреди урока, когда я его читал. Это какой-то розыгрыш, правда?

Папа посмотрел на меня так, будто я написал ему на ботинки:

-- Ну зачем я буду так разыгрывать единственного человека на свете, которого люблю?

И в самом деле -- зачем? Зачем человеку, который, как он сам часто любил мне рассказывать, до моего рождения играл в бейсбол за «Янкиз» летом, а в футбол за «Пэкерз» зимой, который даже проходил отборочные соревнования в Олимпийскую сборную, вообще вдруг начинать так подшучивать над своим девятилетним сыном?

-- Мисс Субер, кажется, даже разозлилась.

-- Она плакала? Она не начала плакать? Не отворачивалась от всех вас и не сморкалась в носовой платочек? Не утаивай от меня ничего, Мендель. Не думай, что ты как-то поставишь свою учительницу в неловкое положение, если скажешь папе правду. Мисс Субер ведь хотелось же, чтобы ты сказал мне правду?

Я ответил:

-- Угу. Наверно.

-- «Угу наверно» она плакала или «угу наверно» хотела, чтобы ты сказал правду? -- Он попятился на кухню, достал с полки бутылку бурбона и хлебнул прямо из горлышка. Двадцать лет спустя я проделал то же самое -- но мне тогда предстояло усыпить собаку.

-- Угу. Я сказал, что ты вдовец и все такое. А потом нам пришлось раньше идти на перемену.

Папа продолжал передвигаться спиной вперед. Взял из шкафчика стакан, вытянул лоток со льдом и отломил несколько кубиков в стакан. Налил в него бурбона, остановился и посмотрел на меня -- так, будто я выдал врагу какие-то секреты.

-- А она не сказала, что собирается замуж?

-- Она ничего не сказала, -- ответил я.

-- Тебе достались настоящие браслет и кольцо индейцев чероки, -- сказал мне папа вечером в следующий четверг. -- На этот раз никакого вранья не будет. Папа твоей мамы -- то есть, твой дедушка -- подарил их нам когда-то давно на свадьбу. А к нему они попали, когда он ездил по индейским резервациям. Понимаешь, твой дедушка торговал хлопком. А хлопок индейцам был иногда нужен. Но иногда у них не было денег, и хлопок они выменивали у дедушки на разные вещи. Так все обычно и бывает.

-- А я собирался шишек принести, -- сказал я. Я нашел тогда несколько шишек, таких идеальных по форме, что даже не смешно. Похожих на масштабные модели новогодних елочек. -- И еще думал принести камень и сказать, что это метеорит.

-- Нет-нет. Возьми эти украшения чероки, Мендель. Я не возражаю. Да черт побери, я о них совсем забыл, поэтому даже не беда, если их украдут или поломают. Они настоящие, Пузырь.

Ну и что мне было делать? Мне ж было всего девять лет, и меня с ранних лет учили слушаться старших. Нельзя было только пить виски и курить сигареты, которые они мне предлагали, когда обычно сами напивались в салоне «Затонувшие сады». И я подумал: может, возьму эти чудные папины украшения и суну их в парту. А шишку положу себе в коробку с обедом. И я ответил:

-- Так точно, сэр.

-- Иного я и не ожидал, -- сказал папа. -- Подожди, я сейчас.

И ушел в ту комнату, которая раньше была их с мамой спальней. Открыл деревянную шкатулку, которую когда-то выточил на уроках труда в старших классах, и вытащил серебряный браслетик и колечко с одной жемчужиной. Я не знал тогда, что эти безделушки украшали левую руку моей училки -- еще до того, как она рассталась с моим папой и уехала поступать в колледж, еще до того, как окончила его, десять лет проработала в какой-то совершенно другой школе, а потом снова вернулась в родной город.

Я положил их в маленький полотняный мешочек. Папа сказал, что заедет за мной и мы вместе пообедаем, если я захочу, поэтому мне не нужно брать с собой обычный бутерброд с колбасой и банан. Утром я открыл холодильник, сам себе все сделал и вышел через черный ход.

Гленн Флэк начал предметный урок с рентгеновского снимка лодыжки его матери. она упала с крыльца, когда хотела удрать от рассерженных пчел. Все остальные мои одноклассники уже знали, что так делать ни в коем случае нельзя -- мы научились этому из еженедельных учебных фильмов. Меня вызвали следующим, и я сказал:

-- У меня есть для вас бесценные артефакты индейцев-чероки. Индейцы-чероки как никто другой умели ковать и чеканить. -- Папа заставил меня всю речь выучить наизусть.

И я продемонстрировал одноклассникам то, что когда-то было куплено в ювелирной лавке Рэя. Мисс Субер сказала:

-- Дай-ка мне на это взглянуть, -- встала из-за стола и взяла у меня браслет. Присмотрелась к нему, подержала на вытянутой руке и продолжила: -- Похоже, тут на внутренней стороне стоит знак пробы, Мендель. Ты, наверное, какие-то не те индейские украшения в школу принес.

-- Индейская давалка, индейская давалка! -- заорала Мелисса Бисли. Тогда это слово еще можно было произносить. Поймите -- то было время, когда мы еще не научились говорить «монетка с головой представителя коренного населения Северной Америки» вместо «монетка с головой индейца».

Я ответил:

-- Я знаю только, что мне так папа рассказывал. Вот и все.

Я забрал у мисс Субер браслет и вытащил, из мешочка кольцо и протянул ей -- будто сахарную косточку приблудной пугливой собачонке.

Мисс Субер сказала:

-- Ладно, достаточно, -- и велела мне сесть на место. Я надел кольцо на большой палец, а браслетик подцепил носком теннисного тапочка.

-- Твой отец часом не сошел недавно с ума, Мендель? -- спросила мисс Субер.

Конечно, мне стало неловко -- еще как. Скажи она это лет через двадцать или тридцать, я бы подал на нее в суд за домогательства, клевету и, возможно, за то, что у меня развилась боязнь открытых пространств. Парта моя стояла в последнем ряду. Все мои одноклассники повернули ко мне головы -- кроме Ширли Эбо, единственной черной девочки во всей нашей школе даже через четыре года после расовой интеграции. Она, как всегда, смотрела вперед -- готовилась выйти к пюпитру и рассказать, что принесла на урок она: кувшин с головой, который сделал один ее старый-престарый родственник по имени Раб Аб.

Я сказал:

-- У моего папы есть Талант. -- А может, и ничего не сказал, а только подумал про Талант моего папы. И замолчал.

Мисс Субер села снова. Посмотрела на потолок и произнесла:

-- Извини, Мендель. Я не хотела на тебя кричать. Урок окончен, все свободны.

Так продолжалось почти два месяца. Наконец, я сказал папе, что подобных издевательств больше выносить не могу, что начну прогуливать, что приду на урок и скажу, что вообще забыл что-то принести на предметный урок. Я сказал:

-- Папа, я буду теперь носить эти твои дурацкие побрякушки, про которые ты мне рассказываешь байки, только если сам буду что-то с них иметь.

Не то чтобы я был капиталистом, нет, но достаточно рано сообразил, что такие предметные уроки рано или поздно повлияют на мои оценки по чистописанию и английскому языку, поэтому мне, наверное, лучше начать откладывать деньги сейчас, чтобы хватило на жизнь потом, когда меня не возьмут в колледж. Папа сказал:

-- Предложение разумное. Сколько ты с меня возьмешь за то, чтобы принести на урок этот старый высохший майянский букетик на запястье и бутоньерку к нему?

-- По пять долларов.

Папа отдал мне деньги. Если б наша чертова система образования в какую-нибудь из пятниц показала нам хоть один приличный учебный фильм про индуктивную логику, я бы еще тогда сообразил: после того, как мисс Субер и мой папа так кошмарно и отвратительно расстались в выпускном классе, он отправился к ней домой и собрал все, что когда-либо дарил ей -- и на дни рождений, и на Валентинов день, и на трехлетнюю годовщину их знакомства. Ее подарки у него тоже сохранились, как я предположил намного позднее, хоть и сомневался, что они достойны такой моногамной верности.

Но логики я не знал. Я лишь думал, что папа терпеть не может школьную систему, абсолютно не доверяет образованию и хочет довести мою училку до истерики, чтобы она уволилась. Или, думал я, так он с нею заигрывает: после того, как «умерла» мама, своей второй жене он хочет эффектно показать все драгоценности, которые может ей предложить.

-- Десять долларов за урок я могу себе позволить, -- сказал он. -- Только напомни мне не давать тебе песочные часы, а то ты сдерешь с меня за каждую песчинку.

Все это происходило до первого октября. До рождественских каникул я успел продемонстрировать всему классу запонки Людовика XIV, авторучку, которой 56 отцов-основателей подписывали Декларацию независимости (папа подговорил меня особо выделить слово «независимость», когда я извлек реликвию из полотняного мешочка), медальон, которым некогда владел Элмер -- изобретатель клея (что, собственно, объясняло, почему его нельзя открыть), и пачку ссохшихся сигарет «Вайсрой», которые когда-то курил тот парень, что поднял американский флаг над Иводзимой. Любовные послания знаменитых людей я тоже приносил в изобилии -- все на линованной бумаге «Синий конь»: от Джинджер Роджерс Фреду Астэру, от Анны Хатауэй Уильяму Шекспиру, а также письма Генриху VIII от всех его жен по очереди. Одно письмо, если верить моему папе, было написано Платоном Сократу, хоть папа и признал, что это не оригинал, а только для того, чтобы его перевести, ему пришлось выучить древнегреческий язык.

С каждым новым открытием мисс Субер впадала во все большее раздражение. Она перестала вызывать учеников в случайном порядке и меня всегда приберегала напоследок. Одноклассники выбрали меня Самым Популярным Человеком, Самым Многообещающим Человеком и Президентом Третьего Класса -- каждую пятницу я дарил им переменку на десять минут длиннее.

Каждую пятницу после уроков я заходил в местное отделение банка и клал деньги, выкачанные из папы на обычный сберегательный счет. Все это происходило еще до Налогового управления США. Еще не было никаких портфелей акций, взаимных фондов и тому подобного. За то, что я открыл счет, мне подарили тостер, а всякий раз, когда я приносил им десять долларов или больше, мне давали большую обеденную тарелку. Через несколько месяцев я уже мог сервировать стол на двенадцать персон.

Утром по субботам очень часто я ездил с папой с одного места на другое, проверяя участки, которые он купил или собирался покупать. Он приобрел несколько акров леса еще до моего рождения, а потом явились армейские саперные части, перегородили Саванну дамбой, и собственность моего папы стала берегом с видом на озеро. Участок он продал, а на полученные деньги купил еще один участок -- возле того места, по которому потом проложили трассу 95. Беспроигрышно. Мой папа -- не такой дурень, который стал бы метать в карту дротики, а потом слушаться внутреннего голоса. Он покупал какое-нибудь ненужное болото, а вскоре кому-нибудь другому уже хотелось заплатить за него от двух до десяти раз больше, чтобы построить на нем площадку для гольфа, фабрику или атомную электростанцию. Я понятия не имел, чем папа занимается между этими сделками, -- он только читал или глазел в потолок. Иначе как бы он узнал про Элоизу и Абеляра или даже Сократа и Платона? В колледж он никогда не ходил. На заочных курсах вроде тоже не учился.

Мы с ним ездили, и я высовывал в окно голову, как тот пес, который у меня была, пока мама не забрала его с собой в Нэшвилл. Приезжали на какой-нибудь участок -- обычно по ухабистой грунтовке, -- и папа пристально на него смотрел минут десять или пятнадцать. Даже головы не поворачивал -- и никогда не глушил мотор. Только иногда в конце говорил:

-- Мне кажется, свечи засорились. -- Или: -- Вот сразу можно сказать: эта присадка к бензину действует как надо.

Об исторических личностях или украшениях каких-нибудь покойников он никогда не заговаривал. Я брал с собой детективы про братьев Харди, но книжку даже не открывал. А потом как-то раз я сказал:

-- Мисс Субер просила узнать, ты придешь на родительское собрание? Я забыл тебе сказать.

Папа аж повернул ключ зажигания. Потом залез рукой под сиденье, достал бутылку пива и открывашку. Наша машина стояла между двумя оврагами где-то в округе Гринвуд.

-- Черт побери, ты должен передавать мне такие вещи. Когда оно будет?

-- Я забыл сказать, -- ответил я. -- У меня по пятницам такие неприятности, что я вообще все забываю.

На последний предметный урок я принес черепашку и сказал, что ее зовут Иоанн-Креститель. Сначал мисс Субер, кажется, пришла в восторг, а когда спросила, почему я ее так назвал, я ответил:

-- Во, смотрите. -- И заорал: -- Иоанн-Креститель!!! -- Черепаха убралась обратно в панцирь, будто ей голову отрубили, и я удовлетворенно кивнул. Мисс Субер велела мне сесть на место. Одноклассники шутки не поняли.

-- Собрание во вторник. Точно во вторник, -- сказал я папе. На мне были подрубленные джинсы, которые можно было отпускать полосками в дюйм шириной -- мама мне их так сделала на тот случай, если я вытянусь, но не растолстею. А сверху -- голубая футболка: на груди надпись «ЗАТОНУВШИЕ САДЫ», а на спине -- номер 69. Папа сказал, чтобы я выбрал себе именно этот номер: мол, настанет день, и я еще скажу ему спасибо.

-- Черт, ну еще бы -- конечно, я приду. А с собой нужно что-то приносить? То есть, это такое собрание, на которое родители должны приносить какую-нибудь еду? Я умею делать картофельный салат. Могу сделать его и квашеной капусты добавить.

-- Она только просила узнать, придешь ты или нет. Вот и все, честное слово.

Папа посмотрел в окно на то, что я принимал за обычный пустырь. Перед нами валялись пивные банки и головешки чьего-то костра, который жгли прямо на дороге.

-- Наверное, нужно позвонить ей и выяснить, -- сказал папа.

И хотя я не осознавал всей глубины папиной одержимости, я ответил:

-- А мисс Субер до вторника в городе не будет. В понедельник у нас уроки ведет другая училка, а наша куда-то на похороны уехала.

Папа сделал глоток из бутылки, передал ее мне и велел сначала пить маленькими глотками, потому что пиво холодное.

-- А маме бы не понравилось, что ты меня пивом поишь, -- сказал я.

Он кивнул:

-- Маме бы много чего не понравилось. Ей и во мне многое не нравилось. Но ее же здесь нет, правда? Твоя мамочка только и делает, что молится, как бы у нее горлышко не заболело. А все остальные надеются, что заболит.

Я не знал, что папа берет по пятницам отгулы и встречается со школьной секретаршей под предлогом того, что забыл отдать мне коробку с обедом, а сам стоит и подсматривает в узкое окошко классной двери, пока я распространяюсь на тему свитера с вышитой буквой «Л», который когда-то носил генерал Кастер, или чего-нибудь еще. В день родительского собрания я пошел вместе с ним, хотя никого из моих одноклассников не было. Главным образом -- родители, учителя и парочка теток из столовой, что вызвались разливать имбирное пиво и виноградный сок. Папа вошел в кабинет мисс Субер и подошел к ней с таким видом, будто она -- мальчишка-газетчик, которому он забыл заплатить. Он сказал:

-- А я думал, ты пришлешь мне записку и потребуешь встречи. Думал, ты в конце концов не выдержишь. -- И добавил, показав на наш аквариум: -- Ступай посмотри на золотых рыбок, Мендель.

Я посмотрел в угол класса. Родители моих одноклассников сидели за крошечными партами, и колени их торчали над крышками, как панцири всплывающих черепах. Моя училка сказала:

-- Я знаю: тебе кажется, что это очень мило, но это не так. Не понимаю, почему ты решил, что можешь снова начать за мной ухаживать столько лет спустя да еще после того, как ты со мной тогда поступил.

Папа подтолкнул меня к аквариуму. Мисс Субер улыбнулась и помахала вошедшим родителям Гленна Флэка. Я спросил:

-- А можно я посижу пока в машине?

-- Оставайся здесь, Мендель, -- ответила мисс Субер.

-- Может быть, мне и не удалось поступить в колледж, как тебе, Лола, но я кое-чего в жизни добился, -- сказала папа. У меня же в голове вертелось только одно: Лола?

-- Я знаю, Ли. Я знаю, что все у тебя получилось, как надо. И мне очень хочется сказать тебе, как я тобой горжусь, и прости, если я сделала тебе больно. И еще -- я заметила, как ты подсматриваешь к окно, когда Мендель показывает все эти финтифлюшки. -- Она показала на окно в двери класса. Вошли мистер и миссис Андерсон. -- А сейчас извини, мне нужно все это начинать.

Папа сказал мне:

-- Если хочешь посидеть в машине, иди. -- Он отдал мне ключи, наклонился к моему уху и тихо сказал: -- В бардачке есть пиво, сынок.

Давайте я все-таки скажу, что дело было в Южной Каролине в 1968 году. Хоть на память я надеяться не могу, мне кажется, в то время водить машину малолетним в подпитии не было противозаконным -- как и курить сигареты до двенадцати лет. Даже пять лет спустя я мог подъехать к «Затонувшим садам» на своем мокике, поздороваться с каким-нибудь черным пареньком, таскавшим подносы прямо на стоянку, заказать упаковку «Миллера», и мне бы ее вынесли без всяких угрызений совести или угрозы тюремного заключения.

Я сделал вид, что иду на стоянку, а сам сделал круг вокруг школы и подобрался к окнам класса мисс Субер. Остановился под одной из шести ставней, пригнулся и стал слушать. Мисс Субер поздоровалась со всеми родителями и сказала, что этот год -- очень необычный. Что-то рассказала им про то, что позже всем нам придется сдавать государственный экзамен, чтобы посмотреть, как мы развиваемся по сравнению со всей остальной нацией. Что-то рассказала про школьную пьесу.

Потом предупредила родителей, что надвигается эпидемия чесотки. Потом ходила по классу и просила всех родителей представиться. Кто-то спросил, будет ли школа устраивать еще одну распродажу пирожков и пирожных, чтобы купить новые магнитофоны. Папа сказал, что он будет рад устроить распродажу картофельных салатов и квашеной капусты. Я не расслышал, что ему ответила училка. Оттуда, где я стоял, было видно только небо -- некоторые звезды в нем неистово мигали, а некоторые горели прочно и негасимо, как пылающая слюда.

К тому времени, как я закончил школу, мама переехала из Нэшвилла в Новый Орлеан, а оттуда -- в Лас-Вегас. Ей так и не удалось стать ни кантри-, ни блюзовой певицей, но как официантка она процветала. Пригнувшись под самшитовыми деревцами, я думал о маме: что она сейчас делает, пока мой папа сидит на первом в своей жизни родительском собрании? Мурлычет песенки какому-нибудь съезду бизнесменов? Сидит в гримерке и ругается, что порвались колготки? Вот об этом я и думал, ей-богу. В классе у мисс Субер все, казалось, разговаривали, засунув в рот печенюшки. Я услышал, как мой папа громко расхохотался -- два раза: один, когда мисс Субер сказала, что ученики считают ее ведьмой, и другой, когда она сказала, что ученики приходят домой и жалуются, что она их шлепает не так сильно, как дома.

Опять же -- все это происходило во время войны во Вьетнаме. Если детей шлепать посильнее, из них получатся хорошие солдаты.

Потом моя училка сказала, что сказать ей больше нечего, и попросила родителей звонить ей без стеснения, если у них будут вопросы насчет оценок своих чад, их перспектив, а также экскурсиях. Поблагодарила тех, кто вызывается помогать ей с внеклассной работой. Я выпрямился и увидел, как родители моих одноклассников по одному выходят из кабинета. Мой папа шел самым последним.

Просидев в машине еще пятнадцать минут -- и через пять минут после того, как со стоянки выехала последняя машина, -- я вылез и снова подобрался к окну. Я ожидал увидеть, что папа колотит Лолу Субер головой по столу или прижимает к стенду с портретами Знаменитых Христиан и наносит удары по корпусу. Я вовсе не думал, что они сдвинут все парты к стенам, чтобы устроить посередине танцплощадку.

Папа держал мою училку так, как я уже видел его с женщиной один раз: на Четвертое июля они с мамой танцевали на заднем дворе, а соседи пуляли в воздух ракетами. Мама положила ему на плечо голову и улыбалась, а сама смотрела в небо. Лола Субер в небо не смотрела. И не улыбалась. Зато папа, казалось, что-то мычал -- или тихо говорил ей что-то. Точно я не расслышал, но через много лет он признался, что выложил ей все, что собирался сказать и сделать, все, чему, как он надеялся, она могла бы научить меня и моих одноклассников в том, что касается страстной любви.

Я, правда, услышал, как Лола Субер ответила ему, что в свое время решила с ним порвать только потому, что твердо собиралась вступить в серьезные и всеобъемлющие отношения с Иисусом Христом.

А я среди школьных самшитов думал только об одном: как плохо мне придется на будущих предметных уроках по пятницам. Ей-богу. Потом я выпрямился, увидел, что они танцуют, и вернулся к машине. Пусть папа сам потом открывает свой бардачок.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Джордж Синглтон

Предметные уроки

Speaking In Tongues
Лавка Языков