Speaking In Tongues
Лавка Языков

Александр Турчин

БАЗАР

фантазия

Посвящается «Партии самоуправления

трудящихся» Святослава Фёдорова

«Если мы будем вне политики, то значит кто-

то будет только «с политикой» и вне нашего

кругозора, и будет поступать, как ему угодно»

Александр Блок

1.

Рано утром, когда общественный транспорт только-только появляется на улицах больших городов, под забором одного из московских рынков две женщины -- пожилая и молодуха -- воевали за место под солнцем -- за два квадратных метра прилегающей к рынку территории.

-- Зачем так делать? -- разорялась молодая. -- Здесь мешок лежал, это наше место, мы всегда здесь торгуем. Зачем его передвинули?

-- Не было здесь мешка.

-- Как это не было?! Мой ещё с ночи его постелил.

-- Вон там, наверно, и постелил, -- отвечала пожилая, не позволяя выдернуть из-под ноги свой мешок.

Тогда молодая принялась раскладывать свой столик прямо над не своим мешком, пожилая стала препятствовать, столик захлопнулся, и моложавая начала пихать соперницу столиком, наваливаясь на него всем телом -- быстро и энергично, как стахановка. Обе матерились на чём свет стоит, угрожая друг другу -- одна своими детьми, другая своим мужем. В конце концов победила молодость. Она расставила свой столик, где хотела, и, почесав раскрасневшуюся щёку, скромно потупилась -- ей было всё-таки стыдно перед людьми, хотя она и была права стопроцентно. А пожилая передвинулась на другое место и как ни в чём не бывало уже болтала с другими на совершенно постороннюю тему. Раньше она работала воспитателем в интернате для глухонемых детей, вышла на пенсию, а тут её собственные взрослые отпрыски стали торговать разной бакалеей, она -- помогать. Молодуха же торговала с мужем всякой копчёной рыбой -- и дорогой, и дешёвой, -- и долгое время они по очереди оказывались поближе к воротам, но в последнее время молодые регулярно стали занимать это место с ночи, и вот пожилая пыталась их обхитрить...

Вадим наблюдал за этой сценой от нечего делать, он всегда становился на свободное под забором место и рядом занимал ещё на Сергея Николаевича. Конечно, торговля здесь была запрещена, время от времени всех разгоняли -- даже милиция, но продавцы -- это как саранча, точнее -- как тараканы (кажется, из Евтушенко: «пробрались тараканы и тараканища в дом высотный -- в социализм»), поэтому с них брали как за место на базаре. Вадим ставил пару коробок с яблоками, на них весы чашечкой; каждое яблочко протирал тряпочкой до блеска и выкладывал на весах полтора-два килограмма так, чтобы снаружи красовались отборные, как с выставки, а внутри хоронились невзрачные и даже с червоточинами.

-- В какую цену? -- спрашивал покупатель.

-- По двадцать пять.

-- Здесь два?

-- Два.

-- Берём, -- подставлял сумку, а Вадим быстро переворачивал в неё чашечку:

-- Пожалуйста.

Вообще-то он занимался литературоведением -- писал книгу о рассказах Бориса Екимова -- того самого, который ещё в начале восьмидесятых годов прославился на весь Союз, опубликовав в журнале «Наш современник» рассказ «Холюшино подворье». Вадим также вёл в качестве почасовика спецкурс «Стихотворения Высоцкого» в одном из высших учебных заведений. Однако на жизнь не хватало, и приходилось спекулировать, как он сам выражался в отношении своей торговли яблоками. В самом деле, нужно же видеть разницу, считал Вадим, между той торговлей, которую ведёт сам производитель продукта -- ведь он не раздаёт его даром, а тоже продаёт, реализует, -- и такой перепродажей: купил на рупь, продал на два. Не может так быть -- объективно не может быть, -- что и то и другое -- торговля; если первое -- торговля, то второе -- спекуляция. Конечно, термин «спекуляция» со времён так называемой Советской власти носит в российском обществе оттенок незаконности, преступности, по крайней мере -- обмана, и поэтому его заменили теперь термином «коммерция». Заменить-то заменили, рассуждал Вадим, но суть-то осталась та же -- разве это не обман: покупать на базе и продавать на базаре в два дорога? Так любой сможет. И если у нас коммерсанты заявляют, что не любой, то это означает только одно: как низко пала наша нация, как сильно сократилось число человеческих способностей, если даже к такой примитивнейшей из них -- купить в одном месте, а продать в другом -- относятся как к исключительной, как к таланту, -- это означает только одно: обломовщина (иждивенчество) настолько овладела народом, что заняться перепродажей -- это уже подвиг для человека. Не пойти работать продавцом, а заняться перепродажей самостоятельно, разумеется.

Вадим торговал без всякого разрешения на индивидуальную предпринимательскую деятельность, без какой бы то ни было уплаты налогов -- всю выручку клал себе в карман. Потому что проверять его бесполезно -- может, он продаёт яблоки, выращенные на собственной даче. На таком положении находятся все продавцы овощей и фруктов, и кто из них ничем другим больше не занимается, а сидит на базаре все дни напролёт, наживают приличные состояния. Аж завидно, аж завидно, -- думал Вадим и злился на себя из-за этой своей страсти к литературе, хотя и ей он уделял отнюдь не всё время своей жизни и, кстати, сам не сомневался -- всё из-за той же обломовщины, из-за созерцательности и сибаритства, из-за лени, которую особо трудно преодолевать в делах, представляющихся тебе сложными или проблематичными. Не просто, нет, не просто -- ох, как не просто -- заставить себя приняться за работу, не будучи уверенным в успешном завершении её. Вадима всегда занимал вопрос: это какого надо быть мнения о себе, чтобы, как Достоевский, например, взять и написать роман «Братья Карамазовы»? Это на сколько ж надо считать себя умнее других? Вопрос этот всегда занимал его, но не на столько, чтобы искать на него ответ, -- он занимал его чисто риторически, эмоционально: он знал, что никогда не будет читать дневник жены Достоевского в поисках ответа, да и вообще не будет читать, как не читал, например, и книги Марины Влади «Владимир, или прерванный полёт», хотя и преподавал «стихотворения Высоцкого». Когда студенты интересовались чем-либо, относящимся к биографии поэта, к перипетиям его судьбы, он отсылал их к подобным источникам, ничуть не смущаясь от своего незнания, попутно стараясь внушить своим ученикам, что больше внимания следует уделять изучению самих этих картинок жизни: «В королевстве, где всё тихо и славно...», «куда ни плюнь -- в доцента попадёшь», «Я Гамлет, я насилье презирал» -- это стихотворение «Мой Гамлет» он считал верхом поэтически-философского и психологического изящества : «Не нравился мне век, и люди в нём не нравились, и я зарылся в книги. Мой мозг, до знаний жадный как паук...» -- и концовка: «А мы всё ставим каверзный ответ и не находим нужного вопроса» -- изображение заковыристости пути рода человеческого. Какая диалектика в выражении! Ничем не уступающая самой противоречивой действительности!

-- Ну, я тебе говорю! Что я, слепая, что ли? Вот так стояли, как с тобой. И лицо всё в оспинах, как в газетах писали. И китель его знаменитый, и сапоги, надраенные до блеска. «Узнаёте меня, товарищ? -- меня спрашивает. Я говорю: «Узнаю», -- а сама смеюсь, ну, невозможно ведь, двойник какой-то нарядился. А он: «Не видели Горбачёва?» -- «Нет.» -- «Меня информировали, сегодня он будет здесь. Я специально пришёл собственноручно уничтожить его как собаку. Смерть предателям!», -- и пошёл по базару. -- На полном серьёзе рассказывала одна из торговок той молодухе, муж которой занимал место с ночи. Молодуха отмахивалась от неё:

-- Да ну тебя...

-- Я тебе говорю! Вылитый Сталин... Как вы считаете, молодой человек, может такое быть, чтоб Сталин вернулся с того света? Говорит, пришёл с Горбачёвым рассчитаться как с предателем...

-- Ну разве ж только в переносном смысле, -- ответил Вадим. -- Как предзнаменование того, что рыночную экономику прикроют...

2.

Михаил Сергеевич Горбачёв энергичными шагами подходил к широко распахнутым «кремлёвским воротам» самого внушительного в России базара. Ворота были решётчато-сварными, арочного типа, крашенные кузбасс-лаком, т.е. чёрные, как смоль, или вороные, говоря лошадиным языком. Ох, вы, кони мои расписные! -- У Горбачёва всегда по утрам настроение было задорным, как у комсомольца, проснувшегося в теплушке, направляющейся по «железке» на казахстанскую целину. Впрочем, почему «лошадиным», подумалось Михаилу Сергеевичу, лошади не говорят и никакого такого языка не существует. Правильнее было сказать не «лошадиным языком», а -- на языке лошадников, что ли... Сверху ворота были украшены кокетливыми жёлтыми маковками, а ещё выше, над ними, красовалась также сваренная из железа корона -- даже не корона, а скорее шапка Мономаха, такой же формы, только без камней. Со всех сторон базар был обнесён, как стадион -- чтобы никто не перепрыгнул?! -- таким же высоким ограждением. Его не было лишь в тех местах, где с ролью забора успешно справлялось нагромождение контейнеров-складов, магазинов, закусочных и пунктов бытового обслуживания населения... Его величество базар! Ристалище спроса и предложения, арена борьбы преуспевающих перекупщиков и существующего от получки до получки разнокалиберного люда -- состоятельных владельцев товара и бедствующих неимущих. Сопротивление бесполезно: деньги идут к деньгам. Рядами и колоннами. Было ваше -- стало наше. И это правильно, подумал Горбачёв, потому что только в этом случае деньги находятся в безопасности, при деле. Большевистский вопрос «Кто кого?», который пытались решить волюнтаристским путём, разрешился сам собой в пользу «кого», т.е. кулака, мелкого буржуа, лавочника, по-русски сказать -- мелкого собственника. И поделом, и поделом... Истину не обманешь. Коммунизм не построишь на том основании, что «каждому хочется малость погреться» -- на основании того, что всякий стремится получше устроиться, повысить своё личное благосостояние, что всякий работает для того, чтобы получить квартиру, купить машину... Может быть, коммунизм и возможно построить, но, наверное, на каких-то других основаниях...

Фонд Горбачёва -- это такая фирма, такое предприятие, производящее экономические и социальные прогнозы, -- вконец обанкротился; лекции Михаила Сергеевича о перестройке -- о том, как это было -- перестали пользоваться спросом в американских университетах, да и к самой личности его интерес западных шоу-бизнесменов окончательно иссяк -- пересох родничок лёгких баксов. Какое-то время наш герой ещё упорно ковырялся в тайниках своей памяти, выискивая материалы для новой книги, но тут ему зарубежные издатели сообщили, что и старые-то уже не так идут, как прежде. Да, скоротечна ты, манна небесная, подумалось Горбачёву. Любого из нас подобные обстоятельства -- резкое сокращение доходов -- вывели бы из себя, но Михаила Сергеевича они не смущали... В сущности, он никогда не работал, он всегда служил, тянул лямку -- если не считать тех юных лет жизни, когда вынужден был сесть за рычаги комбайна. О, эта трясущаяся и тарахтящая целый день железная развалина! Эта сухость, степная пыль и жара-жарища! Эти потрескавшиеся губы -- и песок на зубах! Этот солёный пот... Кто-кто, а уж сельские механизаторы вряд ли доживают до восьмидесяти и девяноста, как Молотовы и Кагановичи. Пою тебе осанну, страда деревенская! -- промелькнуло в голове Михаила Сергеевича. Из той далёкой страды пятидесятых годов он вынес только один-единственный урок: надо учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин, выходить в люди, на хорошую должность... Он не знал, что у Ленина речь шла об учении коммунизму, именно коммунизму, а не юриспруденции, например, -- как-то не обратил на это внимания. Да и кто тогда мог обратить внимание -- ну, может, Эвальд Васильевич Ильенков, ну, может, Михаил Михайлович Лифшиц, блистательный учитель Ильенкова; так потому у них, наверное, с карьерой-то и не сложилось, что они уже тогда обратили на это внимание, потому они до сих пор никому и не известны, не смотря на то, что чертовски талантливы, что оставили каждый свой след и в науке, и в литературе. Михаил Сергеевич Горбачёв так никогда и не узнал, что такое этот самый коммунизм, которому призывал учиться Ленин, для службы это было не обязательно, а теперь жизнь пошла таким путём, что отдавать себе отчёт об этом предмете, сознавать его не то чтобы ни к чему, а даже как бы и не прилично -- чтобы не сказать: просто глупо. И это правильно, подумал Горбачёв, достаточно наша нация потаскалась на задворках человеческого прогресса. Ведь, если почитать Хемингуэя, как далеко ушли от нас американцы в духовном плане! Сравнить психологические проблемы нашего Достоевского с теми, что воспроизводит Хемингуэй -- веретено и прялка! Вот кто даёт знание о современном человеке, вот художник ХХ века! -- Дело в том, что Горбачёв в последнее время читал Хемингуэя, и Хемингуэй произвёл на него незабываемое впечатление, особенно поразителен оказался роман «Иметь и не иметь», хотя в этом произведении как раз, наверное, труднее всего обнаружить намёки на более высокий уровень развития внутреннего мира американцев. Странно... и -- почему бы это?..

Михаил Сергеевич Горбачёв пришёл устраиваться на должность -- ему стало известно, что хозяином самого великолепного в стране рынка заделался Борис Николаевич Ельцин. Срок его президентства закончился, эстафету удалось перекинуть в надёжные руки преемников, так что он смело оформил на себя лакомый кусок в прошлом ничейной собственности и уже спокойно состригал купоны. Горбачёв решил устроиться директором данного заведения или по крайней мере замом. Ему никогда не претило прислуживаться и годы партийной работы упрочили его во мнении, что службы без прислуживания не бывает.

В конторе ему сказали, что Борис Николаевич отсутствует.

-- В котором часу он будет?

-- Под вечер.

-- Но мы же предварительно созвонились, -- удивился Михаил Сергеевич.

-- Что ж, -- развёл руками начальник охраны, -- непредвиденные обстоятельства. Сами понимаете.

Конечно, можно было бы погулять по базару, пообщаться с людьми, послушать, кто чем дышит -- многолетнее пребывание на руководящих постах выработало у Горбачёва неизбывный интерес к своему народу, стойкий, как любовь к жизни у вырвавшегося на свободу человека, -- можно было бы погулять, пообщаться, но не целый же день в конце-то концов! Михаил Сергеевич даже растерялся отчасти... Он не знал, что между Ельциным и ныне действующим директором рынка, одним из ближайших сподвижников Бориса Николаевича, накануне произошёл такой разговор:

-- Придёт Горбачёв, скажи, что меня нету.

-- Уйдёт, потом опять придёт.

-- Пусть ходит. Меня нету.

-- Ты обещал пристроить его.

-- Обещал, не подумав... Но как его ставить над людьми, если он потерял доверие у народа?!

Как только Горбачёв вышел на воздух, к нему подскочила растрёпанная пожилая женщина и, прикрывая лицо букетиком сирени, протараторила:

-- Михал Сергеич, вас ищет Сталин, чтобы прикончить, -- и тут же исчезла из поля зрения.

Горбачёв подумал, что она ненормальная -- знаете, много их сейчас развелось, а точнее -- развилось из бывших учителей, врачей и журналистов, -- но все лица из-за прилавков смотрели на него такими глазами, что он шагнул к ближайшему и спросил:

-- Это правда, товарищи?

-- Да кто ж её... Нет правды на земле. Хотя... С утра только об этом и говорят.

А сбоку кто-то прогнусавил:

-- А твой товарищ серый брянский волк...

Подумалось, что это сон, и Горбачёв удивился: ведь во снах отражаются наши дневные заботы и беспокойства, а он уже давно перестал бояться за свою жизнь, надоело, -- с чего бы такие сны?! Может, страх остался в подсознании?.. Михаил Сергеевич решил, что придёт под вечер, а в течении дня ещё попробует дозвониться.

3.

-- Чем отличается человек от животного?

-- Тем, что мыслит.

-- А собака не мыслит? Вон хозяин говорит ей: «Гулять» -- она бегает по газону, говорит: «Ко мне» -- к нему бежит.

-- Нет, я о более сложном, абстрактном мышлении, о способности оперировать понятиями.

-- Вы так говорите, как будто человек рождается со способностью оперировать понятиями. Животное рождается без этой способности, а человек -- с нею. Вот различие между ними.

-- Да, именно так.

-- Чем вы это докажете?

-- А чем вы докажете, что это не так?

-- Видите, у вас нет доказательств. Вы считаете, что различие это очевидно. Однако если новорождённого человека отдать на воспитание антилопам, то он вырастит без всякой способности оперировать понятиями -- более того, он будет пастись, как и всё стадо, на четырёх точках и бегать со скоростью восемьдесят километров в час. А когда вы протянете ему руку, он бросится наутёк, даже не заметив, что по внешнему виду вы точно такой же, как он. А доказательством может послужить описание реального случая в журнале «Наука и жизнь»... Вот Фейербах утверждает, что человек отличается смехом. Вы видели когда-нибудь, как хохочут животные? Медведи? Или коты?

-- Смехом?.. Смехом...

-- А почему? Потому что человек может смотреть на себя как не на себя -- как на другого, со стороны. Животное сливается с природой, оно -- сама природа, не сознающая самоё себя, а человек обладает самосознанием, в лице человека природа осознаёт самоё себя. Самосознание -- это такая человеческая способность. Откуда она берётся? От какого «бога»? Как показывает вышеупомянутый случай, человек с нею не рождается, он приобретает её только в том случае, если воспитывается среди людей, в обществе, если в процессе своего становления осваивает специфически человеческие вещи -- ложку, например. Простую обыкновенную ложку. Не будете же вы утверждать, что способность работать ложкой врождённая?!

-- Ну... если человечество уже тысячи лет пользуется ложкой... уже генетически передаётся навык...

-- Сергей Николаевич, «генетически» -- это такое же расхожее, пошлое понятие, которое всякий «грамотей» вставляет к месту и не к месту (но чаще всего -- не к месту) -- как, чуть что, крестится богобоязненный, -- это такое же расхожее понятие, как выражение «чё -- по-китайски: жопа». Не обижайтесь, конечно. Поверьте на слово, как филологу всё-таки: это место по-китайски называется совсем не так. Генетически передаются только физиологические свойства -- особенности речевого аппарата, например, которые являются предпосылкой голосового общения людей. Самосознание же как специфически человеческая способность возникает у детёныша биологического вида хомосапиенс только как результат работы ложкой, как результат затраты усилий на то, чтобы не просто держать её как попало, а так, чтобы содержимое не расплескалось, чтобы, держа, донести это содержимое до рта и благополучно отправить его в рот, попасть в него, -- только как результат затраты усилий на то, чтобы одеться, например, -- это тоже работа: завязать шнурки и застегнуться на все пуговицы, -- словом, как результат приобщения ко всему этому миру вещей, явлений и наук, созданному не матушкой-природой, а самим человеком в процессе своего исторического развития -- от стрелы и колеса до космических станций. Понимаете? Как результат освоения мира, созданного человеком для человека. Уже тысячи лет нет того, который сформулировал понятие «колесо», однако всякому ребёнку придётся приобщиться к этому явлению -- и к колесу и к понятию колеса, если он хочет стать человеком. Понимаете? Эта способность -- самосознание -- находится на Земле не в природе, не среди полей и лесов,и не в сером веществе мозга, а в общественном воспроизводстве. Уже одна эта жизнь среди вещей, созданных человеком для человека, есть труд. Понимаете, к чему я клоню?

-- ?

-- Человек отличается от животного трудом, только трудом и ничем больше. Человек -- это то же животное, только трудящееся, занимающееся не одним лишь использованием материалов, предоставляемых природой в готовом виде, а -- преобразованием данных материалов в собственных нуждах, целенаправленным изменением их, что, собственно, и называется работой. Таков тезис, я предоставлю вам тысячи доказательств, лелея надежду переубедить вас, Сергей Николаевич, но для этого мне нужны ваши возражения, потому что эффект доказательства может состоять только во вскрытии логических противоречий в ваших возражениях. -- Вадим захохотал. -- Понимаете, почему животные не смеются? Почему человек смеётся? Потому что труд, которым занялось когда-то давным-давно обезьяноподобное существо, занялось лишь для того, чтобы выжить физически, со временем одарил его способностью смотреть на себя как на другого, со стороны, и в другом видеть себя. Ха-ха-ха-ха... Видеть, что там, где нет труда, процветает тупость и скотство.

Единственным своим призванием и талантом Вадим считал просветительство и всегда был готов говорить на обществоведческие темы долго и нудно, всегда радовался, обретая терпеливого слушателя. Ему доставляло удовольствие слышать из своих уст то, что он, прочитав в умных книжках, принимал за истину. Именно истинность рассказываемого им поднимала ему настроение и приводила его душу в восторг. Как это верно, как это верно! -- так и пело у него в груди, а он размахивал руками всё сильнее и сильнее, подобно приходящему в исступление дирижёру. Ему нравилось держать внимание аудитории. -- это было увлекательно, и он видел в этом некую отдалённую аналогию борьбы за существование: не на жизнь, а на смерть. Это сравнение пришло в голову, когда ему надысь вспоминалось, как «работал» преподавателем истории в ПТУ образца 1986 года. Вот это был действительно «прикол»! Это было «кино и немцы». Там каждый спасался по-своему. Мастера производственного обучения лупили пацанов, как правило, прямо по морде, при этом извергая такие угрозы, что Вадим долго не мог понять, как люди верят в такие невероятности; преподавательницы, открывая журнал и обнаруживая в нём презерватив в развёрнутом виде, в качестве закладки, делали вид, что они впервые видят подобную принадлежность и предназначение её им совершенно неведомо; так называемая заместитель директора по политической части -- низкорослая, но громадная тумба -- каждое утро выстраивала (с помощью мастеров, конечно) всех пэтэушников в два ряда и орала как громовержец, проклиная их поведение и успеваемость, -- находясь в самой дальней точке фойе, невозможно было не только поговорить с коллегой, но даже и с самим собой, про себя. Позднее Вадим понял, что это было ничем иным, как психотерапевтическим приёмом, обрушивающимся как кувалда на ещё не закостеневшие черепа будущих сварщиков и автокрановщиков -- чтобы до их ума не доходили всякие вражеские голоса, вроде «Свободы». Когда на первом же уроке эти здоровенные семнадцатилетние парни (которые, как потом выяснилось, хотели работать, а не учиться, но вынуждены были посещать ПТУ в виду убийственного закона о всеобщем среднем образовании) -- когда они, расставив стулья вдоль стены, уселись, положив ноги на парты и достав по сигарете, он сообразил, что их могут заинтересовать только анекдоты, причём с одними «картинками». Они слушали, затаив дыхание, и Вадиму пришлось бросить эту комедию месяца через два, -- она надолго отбила у него охоту к преподавательской деятельности.

-- Да, согласен: животные тоже мыслят. -- Сказал Сергей Николаевич. -- У меня живёт спаниелька, так вы бы видели. Как она радуется, когда я наконец-то прихожу домой -- прямо увивается вокруг меня, толкает лапками и издаёт такие звуки, как будто говорит: «Ах, ах, ах, как я рада, что опять вижу вас целым и невредимым». Это значит: она лежит и ждёт, думает: «как долго нет хозяина».

-- И думает, и не звуки издаёт, а именно говорит, -- вот только речевой аппарат у неё не развит -- не приспособлен для произношения слов.

Эта беседа происходила на базаре в то время, когда все «челноки» были просто охвачены, как старый деревянный сарай пламенем, паническими разговорами о том, что рынку скоро придёт конец и всех опять заставят работать.

4.

Сталина уже почти все видели -- и Вадим с Сергеем Николаевичем тоже видели, -- Сталину нужен был только Горбачёв, он говорил, что когда свернёт ему шею как котёнку, сразу рухнет господство буржуазии, что это справедливое с точки зрения пролетариата возмездие послужит сигналом к восстанию. В октябре 17-го -- залп «Авроры», а сегодня -- казнь Горбачёва. «Родные мои, -- приговаривал Сталин, как в бреду, -- потерпите, миленькие, освободим, освободим...» Или иногда: «Дело Ленина живёт и побеждает, дело Ленина живёт и побеждает...» -- как чокнутый. Многие на базаре были уверены, что это какой-то розыгрыш, что это актёр или похожий на Сталина человек, -- но у тех из них, кто встречался с его тяжёлым, ненавидящим взглядом, мороз пробегал по коже и им начинало казаться, что за спиной этого палача уже подпрыгивают, кого-то высматривая впереди, мужики спортивного вида в кителях и фуражках НКВД. Масло в огонь подливала и чёрная, самая настоящая, «Эмка», которая откуда ни возьмись -- сроду её тут не было -- тихо стояла уже битый час у тротуара на противоположной базару стороне проспекта. В ней сидел неподвижный водитель, положив обе руки на руль сверху -- и тоже как будто бы в форме!

-- Я же говорил, -- кричал приезжий из Закавказья, торговавший перстнями и крестиками «под золото», -- в России капитализм невозможен. В России никогда не дадут развернуться, раскулачивали и раскулачивать будут.

Некоторые так расстроились, что уже вспоминали весь путь -- с самого начала, -- пройденный ими к этому светлому храму Гермеса. Чего только ни пережили за последнее время все эти выпускники высших и средне специальных заведений! Труднее всего было переступить через страх -- страх перед какими-то неведомыми рэкетирами, мафиями и общаками, которые обкладывают данью и контролируют бизнес, -- страх быть ограбленными. Так же трудно было подавить стыд -- и стыдно было не от того, что приходится так низко пасть, превратиться в продавца, -- нет, не в этом состоял элемент низости, а в том, что навязываешься проходящим мимо людям и стоишь перед всеми со своим товаром, как на ладошке, и чувствуешь себя так, как будто у тебя ничегошенькибольше нету -- ни души, ни совести. Раньше-то все были господами, ни перед кем не заискивали, шапку не ломали, получали от государства положенное, даже и требовать не приходилось -- аванс, получка, квартира по очередности -- всё «железно», а от путёвок в санаторий ещё и отказывались; раньше не нужно было на людях выставляться, показывать, чего ты стоишь -- пайка тебе всегда была обеспечена, только веди себя прилично, благонамеренно -- как все. Как все, так и ты. В сущности ведь господство и рабство -- одно и то же; и то и другое замешано на иждивенчестве, на том, что и та и другая сторона находится на содержании собственной противоположности.

Поначалу всякий продавец чувствует себя униженным ещё и от того, что ему кажется: у него никто ничего не купит; у всех вокруг будут покупать, а у него -- ничегошеньки. Откуда же начинающему коммерсанту знать, что у всякого продавца -- свой покупатель?..

И были, были ведь какие-то эти «мафии» -- целая банда воров! Кто их не помнит -- здоровенные парни в кожаных куртках -- тогда ещё китайских и коричневых, -- в норковых формовках, стоят кружком, семечки полузгивают, что-то друг другу весёлое рассказывают; но если кто зазевается, заговорится или просто новенький, не в курсе, то лезут сзади прямо через другой прилавок, и снимают, снимают с твоих вешалок вещичку за вещичкой --руки-то длинные, как грабли. А если ты рядом стоишь с зазевавшимся и видишь всю эту картину, то тебе подмигивают также весело и заговорщически -- мол, не выдай, брат; что с того, что видишь -- весь базар видит, но все ведь молчат, отворачиваются -- это игра такая! Напряжёнка сохранялась до тех пор, пока у базара не появился хозяин, охрана...

А в других местах -- велика матушка Россия, пока что ещё велика -- и поныне продавцам приходится привязывать за рукава кожаные плащи и дублёнки к стойкам: золовка из Артёма Приморского края пишет, что поражается -- который год у них на рынке «работает» подобная банда, лица всех членов её известны всему городу, -- как и девки, продающие тут же, в тех же рядах ворованное, а милиции, штаты которой государство раздуло неимоверно, хоть бы хны... Вообще в эти надзиратели нынче повалило всякое отребье, всякий мусор...

А помните, помните, как повадился один длинный с пацанами отбирать всё подряд -- помните, дядю Борю схватил за грудки и трясёт: «Ещё принесёшь бутылку продавать, ещё отберу», а дяде Боре, ныне покойному -- царство ему небесное, -- семьдесят шесть лет тогда было -- худенький, шейка тоненькая... Каждый день ходил тот, падло, всё подряд отбирал, -- а мы все, такие: «мафия, мафия -- и милиция с ними заодно». Сергей Николаевич тогда как раз появился, бывший тренер по футболу из спортивной школы, -- пошёл, пошёл за ними и где-то сдал их в милицию. Этот длинный лет двадцати семи оказался учителем труда, причём в прошлом судимый, старшеклассников вокруг себя сколачивал -- вот вам и мафия... А что толку? Так, ведь, и не посадили. Следовательша прислала его просить прощение -- на коленях тут стоял перед всеми, умолял, раскаивался -- ну, все эти их зэковские штучки. Они же все -- герои до первого васара, а, попавшись, хлюздапёрят, как дети.

А потом первый -- действительно серьёзный -- удар: аннулирование закона о свободе торговли, появление налоговых контролёров, муниципальной милиции, торгинспекции, налоговой полиции -- «Предъявите ваше разрешение на право торговли, тетрадочку по учёту представляемых вами товаров...» -- Вот уж действительно «мафия» -- государство. Вся эта банда крохоборов. Именно крохоборов! Стервятников. Вадим-философ рассказывал: они с женой тогда чебуреками занимались, он сплавлял их в аэропорту. Вдруг налетает ментяра (нет, не «легавый», «легавый» -- это по блатному, по-воровски, спекулянты не пользуются этим словом), налетает и сходу загибает пальцы: во-первых, разрешение на место, во-вторых, санкнижку и т.д. и т.п. Видит, что Вадим не реагирует -- смотрит на него молча и всё; он и в самом деле не догадывался тогда, к чему весь этот разговор; -- видит, Вадим не понимает, что на него наезжают, -- как закричит: «Вот возьму твою коробку, да на помойку вышвырну!» -- Вадим лишь слегка плечами пожал. Тогда мент как ни в чём не бывало спокойненько спрашивает: «Ну, нам с товарищем будет по чебуреку?» -- «Да ради бога», -- ответил Вадим, -- он до сих пор удивляется, как это из-за двух чебуреков можно так долго прикидываться и орать, почему вот так «служить» народу людям не стыдно, а «стоять» на базаре -- стыдно.

Потом, когда торгаши обзавелись свободными капиталами и, не зная, куда их засунуть -- не все же такие умные, чтобы покупать только доллары и доллары, -- понесли под проценты в банки, вложили в акции «МММ», «Хопра», в «Русский дом селенга», когда стали уже за два-три месяца «зарабатывать» себе на новую квартиру, тогда это проклятое государство, видя, что вся наличка, сколько её ни печатай на станках Гознака, оседает в хранилищах данных компаний, нанесло второй сногсшибательный удар: объявило войну всем этим кассам взаимопомощи, этому живому народному делу, и, окрестив эти компании уничижительно «финансовыми пирамидами», само занялось той же самой игрой на фондовом рынке -- торговлей ГКО (государственными облигациями), монополизм этой игры и привёл к 17 августа 1998 года -- к третьей катастрофе на рынке.

После каждого из этих ударов ряды торговцев заметно редели -- и теперь у всех появилось такое чувство, что навряд ли когда-нибудь ещё придётся воскликнуть: «В полку нашем прибыло!». Навряд ли, навряд ли...

Государство давно уже взяло курс на более жёсткий режим, дело упиралось во «всенародную» поддержку, и тогда оно организовало взрывы жилых многоэтажных домов -- осенью 1999, -- свалив, конечно, на «террористов», на то, что «нам бросили вызов», тем самым развязав себе руки, и теперь оно каждый день хватает и хватает людей по уголовной статье за сокрытие доходов. А разгорающиеся войны, на государственном языке именующиеся «межэтническими конфликтами», требуют всё новых и новых порций пушечного мяса -- господи, ну, хоть загребали бы сначала этих козлов, мужиков, ...моржовых, умеющих хотя бы ориентироваться на местности, но пацанов-то, детей, кровиночек наших -- зачем же?! Сказано ведь: сперва отцы, потом старшие братья, потом уже мальчиши, -- истинно сказано-то! Но почему эти сволочные правители так слепы и глухи, откуда они такие берутся?!

Словом, как писал Максимилиан Волошин ещё в 1922 году,

Кустарный промысел недопустим

В пределах монопольного хозяйства,

поэтому чем дальше, тем больше государство становится

Огромным бронированным желудком,

В котором люди выполняют роль

Пищеварительных бактерий...

Да будь оно проклято! -- сказали бы спекулянты, если бы не были прагматиками и верили в какую-либо таинственную силу поэтических слов.

5.

-- Ну и что же вы пригорюнились?

-- О! Ни черта себе. Ульянов-Ленин!.. Какими судьбами? Что это у вас сегодня за мероприятие? А кто ещё будет? -- накинулись все на «вождя мирового пролетариата», -- он совсем неожиданно вынырнул из толпы и обратился со своим вопросом, в качестве приветствия приподнимая кепку.

-- В каком смысле? -- вопросом на вопрос. -- Кто-то уже есть? Я ничего не знаю. Кого вы видели?

-- Сталина.

-- И Горбачёва.

-- А Сталину-то что здесь нужно? -- И внимательно стал смотреть на всех по очереди, чуть сощуря правый глаз; лицо его выражало неподдельный, жадный интерес к сообщениям. Когда он понял, в чём дело, в глазах его загорелись озорные искорки, и он заговорил азартно, совсем не так, как говорят попы:

-- Сколько лет прошло, а мы никак не можем -- подумать только! -- избавиться от азиатщины, подняться на следующую ступень культурного развития -- да-а, велика матушка-Русь, быстро только сказка сказывается, а дело-то долго делается... Что же мы до сих пор не понимаем, что в таких эпохальных вещах, как развал Союза и ликвидация КПСС, не может быть виноват только один человек? До сих пор не сознаём, какова истинная роль личности в истории?.. У нас столько библиотек, столько вузов, все грамотные -- и ни разу не открывали старика Плеханова?

-- Владимир Ильич, у нас образование формальное, особенно гуманитарное; все учатся, чтобы получить «корочки», свидетельство о высшем образовании...

-- Да я знаю, -- вздохнул Владимир Ильич, -- это я так, сочувствую вам, бедным. Я знаю: всё та же азиатщина, она преодолевается не враз и не во всяких условиях, тем более на таких просторах..

«Бедные, тёмные люди, -- думал Владимир Ильич, -- замордованные гнусной борьбой за существование и этим вековым бюрократизмом». -- Кто-кто, а уж Ленин имел представление о том, что гуманитарное -- обществоведческое -- образование, действительное, а не мнимое, может получить только свободный человек -- по крайней мере внутренне свободный; что в условиях, когда все учатся лишь для того, чтобы сделать карьеру, выйти в люди, в обществе, где действительным, а не провозглашённым -- мало ли что можно напровозглашать! -- лозунгом, действительным жизненным принципом является: «я начальник -- ты дурак», -- в этих общественных условиях ни о какой массовости гуманитарного образования не может быть и речи. «Бедные, тёмные люди, -- думал Владимир Ильич, с горечью сознавая, что просвещать их бесполезно -- в одночасье не просветишь; тем более на ходу, здесь, сейчас, тем более, когда голова у всякого забита совсем другими проблемами и каждый считает себя семи пядей во лбу.

-- А вы хотели коммунизм построить, -- засмеялась молодая гражданка, отпускавшая покупателю окунь-терпуг холодного копчения, -- розовощёкая и счастливая -- как Алёнушка с шоколадной обёртки, только постарше.

-- Это не правда, -- серьёзно сказал Ленин. -- Загляните в мои труды, чёрным по белому: «Ещё 600 и 6 000 раз людям придётся начинать дело строительства социализма по-новому». Откройте мою статью «О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности» -- работа послеоктябрьского периода, -- я там прямо говорю, что ни о каком социализме не может быть и речи; государственный капитализм построить бы -- и то хлеб!

-- Сколько крови пролили понапрасну! -- Закричала пожилая гражданка, торговавшая крупами и тушёнкой. -- Эх, вы, лиходеи! Диктаторы! Маразматики! Сами не способны ни одного дела в суде выиграть -- а туда же, страной управлять!

Владимир Ильич удивился; он, конечно, догадался, что речь зашла о каких-то конкретных вещах, но не мог понять, на что именно намекается. Он не знал ещё, что эти новоиспечённые пенсионеры, особенно те из них, кто сами состояли в КПСС, исправно посещали ноябрьские и первомайские демонстрации, благонамеренные, года три-четыре тому назад буквально зачитывались Волкогоновым -- новоявленным историком «от перестройки», который издал книгу о Ленине, не постеснявшись поместить на её обложке фотографию парализованного человека, выдавая лицо его за истинное лицо вождя и основателя. Владимир Ильич не знал, что многие люди, смирившиеся с каждодневной официальной ложью тех лет, принимали данное сочинение как откровение, как глоток свежего воздуха, тем более что автор его и сам был из благонадёжных и дослужился до полковника, -- и муссировали, муссировали разговоры о том, что «мозг этого параноика, оказывается, был наполовину засохшим». Эти люди привыкли жить не своим умом, хотя сами и не подозревали об этом. Опять же, нужно как-то и оправдаться перед собой, нужно как-то объяснить себе своё превращение из пионеров тридцатых-сороковых годов, из «верных ленинцев» в прирождённых рыночников! Идеологом этих перевёртышей и стал Волкогонов, в своё время защитивший докторскую диссертацию по философии в качестве строителя коммунизма.

-- Вы меня не за того принимаете, -- мягко сказал Ленин кликуше, которая уже отошла от своего места и сделала несколько шагов по направлению к нему.

-- За того, за того, за того самого, -- с каким-то торжественным превосходством продолжала наступать пожилая гражданка. -- За того, кто уничтожил весь цвет российской интеллигенции и измордовал свободное крестьянство. За основателя тоталитаризма!

-- Помилуйте, я ушёл из жизни в самый разгар НЭПа. Чтобы ввести этот самый НЭП, я один целый год «воевал» со своей партией! Умирая, я завещал: «Учитесь торговать!». В статье «О кооперации» я объяснил, как именно на основе торговли образуется связь между городом и селом. О каком тоталитаризме вы говорите?!.. Далее. Откройте «Несвоевременные мысли» Горького, которые наконец-то переиздали при Горбачёве, загляните в примечания, почитайте о судьбах тех интеллигентов, которые преследовались в 18-ом году, которых защищал Горький, почитайте, почитайте -- всех их выпускали на свободу, поверив обещаниям не вредить Советской власти, -- потом большинство из них оказалось в рядах белогвардейцев и Антанты, многие благополучно скончались в эмиграции, а некоторые даже и с Гитлером ещё шли. Почитайте эти примечания.

-- Ты нам зубы не заговаривай, -- отвечала та, -- не умничай тут, известно, чьё дело продолжил Сталин.

-- Да, вы меня просто не знаете, совсем не знаете.

«И она считает себя интеллигентным человеком?! -- подумалось ему. -- Это, наверное, парадокс всеобщей грамотности. Лучше с ними и не разговаривать. Сказано: не мечите бисер перед свиньями».

-- Может быть, Сталина спросим, чьи заветы он претворял! -- закричала наша «интеллигентка» в первом колене. В тридцатых годах её отца убило в шахте оборвавшимся тросом; ну, а о том, что обоих дедушек... -- «десять лет без права переписки» -- и говорить не надо, так понятно, -- конечно же, они были крестьянами и -- не безлошадными. Детство оказалось не из лёгких, с отчимом-жадюгой, который таки выжил её из дома; в Москве ей пришлось одновременно и работать и учиться. После института -- несколько лет замужества, развод с алкоголиком, десятилетия непрерывного педстажа, двое трудных детей-подростков... Но вот они выросли... начали торговать бакалеей, она вышла на пенсию, зажила наконец-то получше, но стремление к тому, чтобы обязательно оставаться правой, засело в ней, видимо, навсегда.

-- Увольте. Видеть не хочу. -- Сказал Ленин.

-- Нет-нет-нет, спросим, спросим; не отмажешься...

-- Владимир Ильич, почему он НЭП прикрыл? Почему опять рынок закрывают?

-- Разберись с ним, Ильич, разберись, -- посыпалось со всех сторон, и Ленин увидел, как по цепочкам торговцев уже передавалось изустно во все стороны базара: «Сталина -- к воротам. Ленин ждёт».

-- Сто лет бы его не видеть. -- Ленин шагнул к молодому человеку в очках, с длинным носом и неряшливой бородой, торговавшему яблоками. Это был Вадим.

-- Да, влипли в историю, -- сказал Вадим. -- Бояться вам, конечно, нечего. Но всегда неприятно общаться -- тем более вынужденно -- с несимпатичными тебе людьми. Это всегда томит и раздражает.

В потухших, было, глазах Ленина -- действительно в уголках его глаз, -- загорелись искорки доброты и любопытства:

-- А вы, однако, батенька...

-- Стараемся, стараемся, -- добродушно улыбнулся Вадим. -- А вас-то какими судьбами-чертями?

-- Вот «судьбами» -- это хорошо, очень хорошо, -- пародируя чтение нотаций, сказал Ленин. -- А вот «чертями» -- зря, очень плохо. Если вас вдруг чёрт дёрнет описать то, что произойдёт сегодня на базаре и вы так и оставите «судьбами-чертями», то попы отлучат вас от церкви. Так и скажут: не зря автор этого очерка чертыхается -- всё, что он написал, возможно только с лёгкой руки мефистофеля.

Они засмеялись.

-- А я -- просто из любопытства. Знаете, ведь никому никогда не хочется умирать. Это только в молодости кажется -- в сорок лет, -- что через пяток-другой уже ничего хотеться не будет. Что если у тебя появятся деньги лет через десять, то -- зачем они уже тебе, старику, будут нужны. Ерунда! И в сто тридцать лет умирать не хочется, интересно: а что же будет тут дальше?

Подошёл Сталин, издалека протягивая Ленину руку:

-- Здравствуйте, Владимир Ильич!

Ленин своей не подал, так и стоял -- руки в карманах брюк, кепка -- до бровей.

-- Вот что натворили, Владимир Ильич, -- сокрушённо сказал Сталин, сделав вид, что стряхивал с руки какую-то гадость, -- дали волю частному сектору, государственную экономику задушили.

-- Не врите, Коба, не врите. Экономику задушить невозможно, экономика -- это не кролик. Если «дали волю» частному капиталу, значит государственного уже не было, значит государственный стал мёртвым. В 85-ом основные продукты питания распределялись уже по талонам, одежда и обувь -- только на барахолке, за хлебом -- двухчасовые очереди. Зачем людям такая государственная экономика?

-- Выходит, весь труд наш был напрасен? Все жертвы?

-- А вы, а вы, -- Ленин захохотал, -- а вы хотели прожить жизнь не напрасно? -- с трудом выговорил он и, кивая в сторону «продолжателя своего дела», спросил у Вадима:

-- Каков типаж, а? Сальери? -- и опять Сталину:

-- Потому и перешлёпал всех наших друзей -- Каменева, Зиновьева, Бухарина с Троцким, -- чтобы не мешали заниматься настоящей деятельностью? А? Типа-аж...

-- У Сальери был только один Моцарт, -- заметил Вадим. -- Тут не Сальери, а Грозный. Тут повар, который способен готовить только острые блюда, -- Вадим специально привёл эти ленинские слова из письма к съезду или в ЦК, в котором умирающий Ленин именно этими словами характеризует Сталина, не советуя партии оставлять его на посту генерального секретаря, -- Ленину будет приятно узнать, решил Вадим, что он, Ленин, действительно жив. Впрочем, -- Вадим мысленно стукнул себя по лбу, -- ему и без меня это хорошо известно. Вот что интересно: как могло случиться, что Ленин, диалектик, самый умный человек своего времени, пришёл к выводу, что плебеи, пролетарии и люмпены, -- т.е. нищие не только с точки зрения благосостояния, но и с точки зрения культуры, внутреннего содержания, -- будто это стадо, быдло, посредством своей диктатуры придёт к человеческому существованию? Как могло прийти в голову, что эти не только не развитые с точки зрения человеческих способностей, но даже и не образованные, не грамотные, в эпоху империализма становятся передовым классом?.. Ведь несостоятельность данного постулата была очевидна даже артисту, не мыслителю, -- Шаляпину, например, который не стал дожидаться трагического момента реализации (обнаружения) плодов деятельности данного варварства -- чур, меня, чур! -- и сразу сделал ручкой стране «атакующего класса». Возможно ли найти такие средства, такой «инструмент», который не позволял бы учёным-обществоведам впадать в ошибки? -- вот вопрос.

«Стоп-стоп-стоп, уважаемый автор! -- слышу я тут недоумённый возглас читателя. -- Что же получается -- образованный, неглупый человек, ваш Вадим, принимает Ленина за чистую монету? Верит в то, что люди могут возвращаться с того света?».

Но что мне до твоего, читатель, возгласа? «Что в имени тебе моём?» -- До твоего недоумения? Вас же, читатели, каких только ни бывает!.. Попадаются и такие граждане, которые подходят к прохожим на улице: «Извините, можно вас спросить?», и я уже наперёд знаю, что следующий вопрос будет: «Вы верите в Иисуса Христа?» -- мне-то что до всей вашей «банды», читатели?!.. Тем более что я пишу не обычные рассуждения на злобу дня, не публицистику, я -- не Минкин; я пишу картину уходящей эпохи -- произведение художественное, а художественность (как известно) требует сверхзадачи, нуждается в идее, которая достигается (по Поспелову) целым рядом приёмов, в том числе и каким-то гротеском... Тем более что вопрос Ленину уже задан и он на него отвечает, причём сходу и почему-то, как показалось Вадиму, запальчиво:

-- Никаких! Это же -- наука, это -- познание неизведанного, в науке нет широкой столбовой дороги, -- одни каменистые тропы, того и гляди -- сорвёшься с какой-нибудь кручи, и чем выше забрался, тем больше «шансов», что закружится голова и полетишь в пропасть. О людях речь идёт, а люди богов не сами ли творят?.. Единственный способ -- самому себя держать в узде, осаживать своё воображение, всё подвергать сомнению. Но -- на сколько он надёжен? Маркс всё подвергал сомнению, разгадал тайну прибавочной стоимости -- и что же? Увидел, как пролетариат Парижа расколошматил эксплуататоров, и -- что теперь, по прошествии времени, совершенно очевидно -- впал в иллюзию. Вы не хотите, чтобы подобное произошло с вами? Откажитесь от человеческой способности активно преобразовывать окружающий мир. Вы-то, может быть, и откажетесь, а вот человечество в целом -- никак... Нужно стараться всегда различать задачу-минимум и задачу максимум. Задачу будущего и задачу сегодняшнего дня. Как показывает опыт, решая текущую проблему, всегда найдёшь то звено в цепи, за которое можно вытянуть всю цепь; а что касается задачи будущего, то её только будущее и сможет разрешить. Step by step! Вот какая тут диалектика. Россия в первой четверти ХХ века, -- продолжал Ленин, заметно успокоившись, -- оказалась на грани общественного потрясения и прежде всего -- экономического. Потрясение состоялось бы в любом случае. Не было бы меня или того, чем я был, был бы другой какой-нибудь Степан Разин -- всё равно сущностью данного потрясения было бы стремление рабов стать хозяевами своего труда (правда, до сих пор в истории принимавшее, как правило, форму господства бывших рабов над бывшими господами). Только какой-нибудь Разин опять потерпел бы поражение, не смог бы прийти к власти, а я пришёл, мы, большевики, пришли и дали, согласитесь, землю крестьянам, а фабрики -- рабочим. Я наметил реальнейший план экономического подъёма России на основах государственного капитализма; но после моей смерти новый руководитель -- вот она, роль сознания в историческом процессе! -- оказался не способным воспринимать действительность такой, какова она есть на самом деле, стал выдумывать «социализм», отобрал землю и фабрики, и история, естественно, в известном смысле пошла вспять. Теперь по поводу вашего непонимания вопроса о превращении пролетариата начала ХХ века в передовой класс. Корень вашего непонимания кроется в современном состоянии промышленных и сельскохозяйственных рабочих -- вы видите, что нынешний рабочий, люмпен, чтобы не сказать паупер, есть совершенно безответственный, не желающий отвечать ни за себя, ни за своё потомство, трудящийся, жаждущий только хлеба и зрелищ и мечтающий лишь о начальнике-аскете -- «нам вождя не доставало»! -- который наведёт порядок, т.е. всех расставит по местам, заставит пахать как часы: бездумно и бесчувственно, а главное: будет наказывать за малейшую провинность на всю катушку и всех без разбору, -- и чтобы все были равны, одинаковы, как пчёлки! -- мечтающий и понимающий в то же время, что сия идиллия невозможна, потому что всякий начальник, не только главный, как Путин, но и любой другой, на всяком другом месте, будет злоупотреблять своим положением, всё равно чиновники будут беспокоиться о своём личном благе и покрывать друг друга, -- мечтающий, одновременно понимающий, что эти мечты не осуществимы и потому пьющий и проклинающий всё на свете. Вы видите перед собой продукт бюрократической эксплуатации. Других рабочих вы никогда не знали, а я знал, я видел много рабочих, превратившихся из быдла в граждан, -- их в первую очередь сгноили в сталинских лагерях. Этот пролетариат был продуктом капитализма. Вы знаете, что такое капитализм? Ась? А я ещё до того, как возглавил рабочее движение в нашей стране, проделал научную работу под заглавием «Развитие капитализма в России». Так что в 21-ом году я знал и имел возможность прямо говорить, что ни о каком социализме не может быть и речи, в противном случае ни к чему хорошему мы не придём -- вот вам роль личности в истории! А? Сам себя высек, -- Ленин захохотал. -- К сожалению, я рано ушёл из жизни, сгорел на работе.

-- Ой, ли? -- спросил Сергей Николаевич. -- Сейчас все уверены, что Сталин оказался продолжателем дела Ленина, -- не получилось бы в противном случае так, что вам самому пришлось бы делать коллективизацию?

-- Господь с вами, вы тоже меня не знаете? Сталин хоть одну статью написал о вреде бюрократизма? О бюрократизме как о самой великой опасности для пролетарской России?.. Недаром слова «уверен» и «уверить» однокоренные -- кто это всех так уверил?.. В крайнем случае я опять эмигрировал бы, если удалось бы, конечно, ха-ха-ха...

-- Не удалось бы, Владимир Ильич, -- почему-то угрюмо и с апломбом (он и сам не знал- почему) заявил Вадим. -- Не удалось бы совсем не по той причине, которую вы имеете в виду, а по другой: власть затягивает. Бытие определяет сознание. Из царской России вы легко эмигрировали, потому что у вас не было власти. А тут... Вы подавили Кронштадтский мятеж, хотя матросы восстали как раз во имя тех идеалов, ради которых вы и пришли к власти. Вы не эмигрировали, а подняли на них руку, потому что ещё не было условий для осуществления данных идеалов, ещё нужно было создавать необходимые предпосылки -- крупное машинное производство... Не эмигрировали, а преследовали бы всех, кто мешал...

-- Но ведь именно Кронштадт подтолкнул меня к переходу к борьбе за госкап! -- вскричал Ленин. -- Это ведь жизнь, а не институт благородных девиц! Жизнь развивается непредвиденно, всё в ней бывает!

-- Но поднимать руку на тех, кто мешает...

Ленину стало скучно: собеседник решил настойчиво гнуть к тому, что всякий на месте Сталина превратился бы в Иудушку Головлёва. И охота людям говорить о том, чего знать не дано. Если бы, да кабы, да во рту росли грибы. Что было бы с человеком, если бы у него во рту росли подберёзовики?..

-- А не мешайте, -- обрубил он.

-- Чем же это лучше любых других репрессий, любой другой войны? -- продолжал Вадим.

-- Ничем, -- захохотал Ленин. -- Репрессии есть репрессии. А власть и репрессии -- близнецы-братья. Хотите быть чистеньким -- не берите власть в свои руки. Общество пока ещё не на той ступени развития, на которой управление им будет нести с собой только благо, одно только благо. В этом смысле всякий политик есть враг народа -- противоположность трудящегося человека. Не хочешь им быть -- не лезь в политики. Залез -- всякий имеет право указать на тебя пальцем: вот он, скот, вот он, временщик, бездельник и кровосос. Торгуйте яблоками, муж-чи-на, рекламируйте свой товар!

6.

...Что, я не знал, что в политике нет и не может быть дружественных чувств, чувства долга или ещё каких-то высоких человеческих «материй», которые воспитываются литературой, всеми духовными богатствами, накопленными человечеством за тысячелетия своего развития?! Знал, прекрасно знал и знаю и хочу «поймать» всё-таки этого пройдоху Ельцина, который явно избегает меня -- что ж, я слепой, чтобы этого не видеть? -- считает меня, значит, лишним в своём «деле». «Поймать», не смотря ни на что, потому что это моё дело, это мне нужно. И глупо было бы сейчас сетовать на то, что это я когда-то привёл его к власти, спровоцировав этих обрюзгших функционеров, тупых чинодралов, на ГКЧП, -- глупо, как-то по-бабьи, по-обывательски... А здорово тогда получилось, -- Горбачёв вдруг разволновался от нахлынувшего воспоминания, глубоко-глубоко вздохнул, чтобы перевести дух. -- Ведь какая это была гадость, КПСС, все эти секретариаты горкомов и обкомов, рассадники карьеризма, молчалинщины и «барства»; весь этот совейский бюрократизм, особенно ведомственный, все эти генеральные директора -- «ге-не-ра-лы» -- такая махина! Как они меня поносили на всесоюзных совещаниях партийно-хозяйственного актива -- как пацана... Им не нужна была самостоятельность предприятий, повышение роли трудовых коллективов в управлении производством... А мы их -- «бац» и подставили, всю КПСС -- к чёртовой матери! Ельцин три дня размахивал российским флагом на танке... Вот обормотище! Без этого ничего не получилось бы, что ты... Без этого несчастного Янаева. Как его лихоманило -- не знал, куда руки девать, -- как Василия Ивановича Чапаева в ту ночь, когда попался, -- тоже, наверное, как Чапаев, чувствовал приближение своего конца, как говорится: начало конца, ощущал себя жертвой на алтаре непонятных событий, агнцем на заклании? А что же нам оставалось делать? Хозяева жизни перестраиваться не захотели, пришлось спровоцировать их на ГКЧП, пришлось ввести в заблуждение... Гитлер тоже когда-то запалил рейхстаг, чтобы обвинить во всём коммунистов, а под шумок... да... История повторяется, повторяется. Первый раз -- как трагедия, второй -- как фарс. Фарс. Шагнула ли Россия вперёд? -- Тут Михаил Сергеевич, забравшийся на бетонную эстакаду и любовавшийся языками пламени, снял шляпу -- голове стало жарко. Дело в том, что на самом большом в России базаре место для сжигания картонных коробок, да и другой упаковки, и прочего мусора было оформлено в виде таких вот железобетонных конструкций, какие попадаются иногда сбочь автомобильных трасс -- специальных смотровых площадок для подтягивания гаек в ходовой части машин. В конце рабочего дня, когда торгаши уже стаскивали сюда отходы своего производства, Михаил Сергеевич тоже поднялся на эстакаду, чтобы выбросить какой-то билет, да так и остался здесь, засмотревшись на синее пламя. Задумался. Серьёзно задумался. Шагнула ли Россия вперёд? И если не шагнула, то -- когда и как шагнёт?.. Так задумался, что не заметил, как какой-то грузный человек в шинели и в сапогах из мягкой кожи бесшумно, не торопясь, подошёл к нему сзади и вдруг быстро -- молниеносно -- схватил его голову ладонями, как мяч, -- так, что Горбачёву показалось, что внезапно потерял слух, -- и резко повернул её на сто восемьдесят градусов. Падая, тело последнего генсека КПСС тоже развернулось вслед за головой -- но, конечно, с роковым опозданием! -- руками успело обхватить туловище самого первого генсека -- ну, естественно, это был именно Сталин -- так они и полетели в обнимочку в очистительный огонь базара. Трагедия произошла так быстро, что буквально ни один человек ничего не заметил, ну, разве ж, Вадим -- он как раз тащил перед собой три пустых коробки от яблок -- вроде как видел только что двух человек впереди, но -- куда они вдруг исчезли? Были и нету, -- он так и не понял, что свои картонки бросил, оказывается, вслед этим двум вождям, вслед удивительной эпохи построения коммунизма на словах и разрушения человеческого в человеке на деле.

Весна 1998 -- осень 1999.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Александр Турчин

БАЗАР

фантазия

1.

2.

3.

4.

5.

6.

Speaking In Tongues
Лавка Языков