Speaking In Tongues
Лавка Языков

Виктория Угрюмова

Путеводитель для гнома

В простуженном насмерть городе стояла глухая ночь. Туман был похож на насквозь промокший грязно-серый носовой платок: висел себе над тротуаром, затрудняя видимость. С неба капало нечто неудобопроизносимое.

Только не спрашивайте меня, что именно я делала в два часа ночи да на Владимирской горке; во-первых, это не важно, во-вторых, по прошествии времени причин я и сама не помню. Помню только следствия... Ну, короче, шагала себе, устало покачиваясь, мечтая добраться до дома, оглушительно сморкаясь и протирая слезящиеся глаза.

Пока не споткнулась обо что-то мягкое.

-- Осторожнее, -- проговорил едкий скрипучий голосок. -- Валит громадина такая напролом, и под ноги не глядит. Одно слово -- человек!

«Человек» прозвучало как ругательство.

Я ошарашенно огляделась по сторонам. Не было никого рядом, хоть тресни. Возможности существования говорящей кошки я не допускала; и зря -- лучше бы я увидела кошку, которая решила со мной поболтать. Но, переведя взгляд вниз, я обнаружила человечка, ростом чуть выше моего колена. Глаза у него были огромные, как грецкие орехи, черные и блестящие, насколько я могла рассмотреть в том освещении. А освещения было всего-то два умиравших естественной смертью фонаря да хилая ущербная луна.

Еще помню, что человечек был отчаянно бородат и одет в какой-то неописуемый кафтанчик ярких расцветок и колпачок. Словом, его просто не могло быть. Потому что это был гном.

Если вы встретили ночью, в центре города бородатого гнома в колпачке с помпончиком -- это плохая примета: видимо, что-то не в порядке с вашей психикой. Сделав этот неутешительный вывод, я приняла неотложные меры, то есть чувствительно ущипнула себя за меховой отворот куртки. Куртка на щипок никак не отреагировала, в глазах у меня не прояснилось, соответсвенно, и гном не исчез. Пришлось мобилизовать всю свою волю и приняться издавать членораздельные звуки.

Признаюсь, что, выпучив глаза, я не придумала ничего лучше, кроме как ахнуть в изумлении:

-- Господи! Кто Вы?

-- Гномские мы, -- ответил он с огромным достоинством. -- Звать нас Пфуффий. И неча ахать, будто гномей не видела...

-- Не видела, -- подтвердила я слабым голосом. -- А вы... кхм, простите, настоящий?

-- Еще бы не настоящий! -- так и взвился Пфуффий. -- Подлинные мы; высшей, можно сказать, пробы.

Он еще что-то бурчал в темноте и слякоти, а я хваталась за слабую надежду, что это либо розыгрыш, либо галюцинация -- но все лучше, чем вторгшийся в нашу реальность гном из сказочного, невероятного мира. Это было прекрасно, но совершенно меня не устраивало по многим причинам... Галюцинация однако оказалась разговорчивой:

-- Путешествуем мы, -- доверительно сообщил Пфуффий. -- О вашем городе у нас на Брокене рассказывают великое множество сказочных историй. И всякий порядочный существ с детства мечтает сюда попасть. А нам повезло, -- похвастался он, -- мы путевку в лотерею выиграли; добрались вот и осматриваемся.

Только теперь я поняла, что гном упорно именовал себя на вы и во множественном числе; просто какой-то монарх в изгнании.

Надеюсь, никто меня не осудит за то, что я плюхнулась прямо на мокрый бордюр и отчаянно потерла лоб, делая последнюю попытку привести себя в чувство. Пфуффий с жалостью наблюдал за моими манипуляциями, склонив голову набок. Борода его торчала разлапистым веником.

-- Ты, главное, не переживай так сильно. Это бывает, бывает. Иной человек нас как увидит, так умом и повреждается маленько. А потом ничего, потом выдюживает. Человек, он сильный. Он все вынесет -- и гнома, и привидения какого, и нежить всякую. А женский пол, тот супротив мужеского вообще крепок рассудком, все соображает. Тебя, примером, как звать-то?

-- Ликой, Гликерией то есть.

-- Ишь ты, -- восхитился Пфуффий, -- Гликерией. Не, Гликерья тебе не идет, а вот Лика в самый раз. Ты мне вот что скажи лучше, как же твой домовой тебя в такую стынь да темь из дому выпустил?

Я открыла было рот, чтобы просветить его на предмет того, что домовых у нас нет, но вовремя одумалась. Еще полчаса тому я и гномов считала сказочными персонажами. Поэтому в свой ответ внесла некоторые коррективы:

-- Нет у меня домового.

Гном взглянул на меня горестно:

-- Сиротинушка, выходит. И давно?

-- Да сколько себя помню.

-- Что ж это деется, -- посочувствовал Пфуффий. -- И никто тебя не подобрал. Показились все в городах, не иначе: людей на произвол судьбы бросают.

-- А в какую лотерею вы выиграли? -- поспешила я переменить тему.

-- Правильно угадал шесть ящериц из шести. Их в мешок заклыдвают, а потом вытягивают одну за другой. И нужно определить, какая под руку попадется. Редко угадать можно, ежели без ворожбы. А ворожба-то и запрещена, потому все телевизира насмотрелись и хотят взаправдашнюю игру играть. А нам возьми и повези... Целая ночь в запредельности -- в людском городе загадочных славянских душ.

Он шагнул в сторону, и я увидела у самых ног гнома крохотный, кажущийся игрушечным чемоданчик. Теперь мне кажется, именно вид нехитрого его имущества и навел меня на безумную мысль (с другой стороны, это видение было самым интересным и завлекательным за всю мою жизнь, и было бы преступлением против любимой себя -- не прожить его до конца).

-- А хотите, я вам Киев покажу? -- спросила я в каком-то невероятном азарте. Меня так и подмывало высунуть язык и осведомиться у рациональной части меня: «Слабо?»

-- Правда?! -- глаза гнома загорелись. -- Взаправдашний, всамделишный человечий город? И лавки, и рынки, и зверинец?

-- Нет, зверинец закрыт ночью. Магазины тоже, но это ведь не самое главное. Мы что-нибудь придумаем.

-- Вот радостно, вот хорошо-то, -- обрадовался гном, вцепившись в мой указательный палец. -- Пошли. Коли ты с нами дружбу водить будешь, зови нас Фуффи, и как одного, то ись -- на «ты».

Мы двинулись темным парком в сторону Андреевской церкви. Гном семенил, поспешая изо всех сил, но все равно мне пришлось практически подолгу стоять на месте. Сперва я не сообразила, что это связано с его ростом -- простые вещи редко приходят в голову первыми -- и осведомилась у спутника:

-- Вам... тебе к церкви подходить можно?

-- Темнота! -- рассердился гном. -- Вот ужо чудаки вы, люди. Удумали, видишь ли, что вы -- венец творения. И распоряжаетесь всем по своему усмотрению: и тварью живой, и тварью молчащей; и за Всевышнего уже взялись. Для Него мы все -- дети. Он нас не обидит. А люди нас к нечистой силе приписали, и это как нельзя более обидно.

-- Ну, извини, -- я и раньше чувствовала вину за весь род человеческий, а теперь и подавно.

-- Да ладно, -- неожиданно мягко молвил Фуффи. -- Забыто... А вот куда ты меня ведешь?

-- К дому Булгакова, -- сорвалось у меня с языка. И тут же подумалось: «Что я плету? Откуда гномам знать о Булгакове?»

-- Ой! -- завопил Пфуффий на весь парк. -- Это тот самый сказитель, который сложил повесть о Самом? -- И он выразительно ткнул пальцем вниз.

-- Он самый, -- поведала я.

-- И о Нем?

-- Именно так.

-- Волшебно, -- закатил глаза гном. -- О такой экскурсии я мечтал последние лет четыреста...

Киев ночью неописуемо хорош. Он и днем хорош, но любой город ночью приобретает какие-то ирреальные, размытые черты, словно переходит границу между явью и сном. У меня складывалось впечатление, что мы с Фуффи идем по ничейной полосе между двумя мирами: его и моим. На этом крохотном участке пространства быстро обретаешь друзей. Никогда бы не подумала, что смогу изливать душу гному. Но как-то так вышло, что уже спустя час он знал обо мне больше, чем самые близкие, самые родные люди.

Приблудившийся гном-турист оказался настоящим кладезем всякой премудрости. Особенно много и хорошо говорил он о первой, а также о второй, третьей и прочих любовях; сообщив мне, между прочим, трогательную повесть о гноме Ромио и эльфийской княжне Юлитте, которые не смогли преодолеть разногласия между своими семьями и добровольно ушли из жизни. Правда, гномы и эльфы -- практически бессмертны, и покончить с собой им было довольно сложно. Но! Терпение и труд все перетрут: Юлитта пала бездыханной на теплое еще тело не менее бездыханного Ромио, а гномы и эльфы сложили о них поэму, многажды подчеркнув, что захочешь -- и бессмертного угробишь. Кстати, чуть войну не начали из-за нескольких строф... Жалко было его разочаровывать, но пришлось, и я упомянула о Шекспире. Негромко так, чтобы была возможность дать задний ход, если вдруг выяснится, что Пфуффию уж очень неприятно слушать об этом плагиате (Замечу в скобках, что плагиаторами я полагала все же гномов).

-- А, Вилли! -- обрадовался наличию общих знакомых гномский гость. -- Знаешь, я ему рассказывал эту историйку. Так он написал-таки свою пьесу? Никогда бы не подумал, что у парня выйдет. Видишь, даже нам свойственно ошибаться. Рад, искренне рад за него. А ты не знаешь, издавать будут?

Я заверила Пфуффия, что уже издали не один раз и, вероятно, будут еще.

-- Интерес к гномам у вашего народа велик, -- подняв палец, сообщил Пфуффий тоном знатока загадочных человеческих душ. А, может, так оно и было?

Чуть ниже Андреевской мы столкнулись лоб в лоб с чем-то или кем-то голубым и полупрозрачным. Днем раньше я бы просто потеряла сознание, теперь же радостно изумилась при виде привидения.

-- Пфуффий! Дружище! -- взревело оно, раскрывая холодные объятия. Объятия на саван похожи не были, скорее уж на кольчугу.

-- Ася! -- обрадовался гном и полез целоваться.

Лобызались они долго и со вкусом, но всему хорошему приходит конец; и внимание призрака обратилось на мою персону. Оторвавшись от Пфуффия, привидение осмотрело меня льдинками глаз и озорно кивнуло приятелю:

-- А ты, старый ловеллас, все никак не уймешься! Где ж ты такую княгиню раздобыл?

-- Это она меня раздобыла, -- напыжился Фуффи от гордости. -- Давай я тебя представлю, не зыркай. Ты, Лика, знакомься. Это Аскольд. Странно, что вы раньше не встречались.

Имя привидения вызвало у меня смутные подозрения.

-- Простите, Вы случайно не князь Аскольд? -- спросила я, немея от собственной догадки (нет, утром надо выпить бутылочку-другую валерьянки, и месяц никаких газет и телевизора. А то ведь свихнусь, и вся недолга).

-- К Вашим услугам, -- расплылось по ветру прозрачное сияние.

Видимо, за многие сотни лет Аскольд приобрел светские манеры.

-- На концерт идете? -- не спросил, а скорее, утвердил, призрачный князь. -- Сегодня все уважающие себя киевляне стремятся попасть на концерт.

-- Кто выступает? -- деловито осведомился Пфуффий. -- У меня, понимаешь, времени немного. А успеть надо -- у-у-у.

-- Лист приедет с супругой, -- сказал Аскольд. -- У вас с собой для сугреву ничего не найдется? Стоял, понимаешь, за билетами, замерз окончательно. Могилу не отапливают... Безобразие кругом.

-- Для тебя -- всегда! -- с готовностью молвил гном, извлекая из чемоданчика объемистую бутыль зеленоватого стекла. Судя по ее размерам, в чемоданчике больше ничего и не было. -- А что Лист здесь потерял в такую погоду?

-- Ну, ты даешь, -- привидение вроде слегка обиделось. -- Он супругу где себе раздобыл, смекаешь?

Эта история была весьма популярной в свое время: великий музыкант концертировал в Киеве, здесь влюбился и здесь же женился. Даже здание, в котором он выступал, снести еще не успели. Просто поражаюсь неоперативности наших градостроителей. Не знаю, читал ли Аскольд мои мысли, или там и читать было нечего, но он подтвердил сии догадки легким кивком.

-- Вот-вот, супругу сюда тянет, слов нет. И Ференц вынужден, воленс-неволенс, привозить ее время от времени в стольный град. А чтобы не заскучать, заодно выступает перед своими поклонниками. Кстати, вы собрались идти или нет?

Я так умоляюще глянула на Пфуффия, что он покатился со смеху:

-- Кто кому обещал город показывать, а? Ну, пойдем, пойдем.

Я набрала в грудь побольше воздуха и обратилась к Аскольду, твердо решив предполагать самое заманчивое и несбыточное:

-- А Куприн будет?

-- Должен, -- ответило привидение. -- Но гарантий не даю. Он, видите ли, давеча повздорил с Ольгой, с княгинюшкой нашей. Конечно, тут дело житейское, с ней не повздорить невозможно, у нее талант особый. Батый днями наведывался, говорит -- ностальгия замучала. А княгинюшка тряхнула стариной и замордовала его, болезного. Он теперь кается, что в сторону Киева поглядел. Джихангиру-то я, признаться, и сам бывало глаз-другой подбивал, потому не лезь на матушку-Русь; но старушка всем кровь портит. Ей ведь памятничек воздвигли, а он возьми и не потрафь -- вот бабулька и бушует. Игорь опять же ведет себя не по-джентельменски. -- Аскольд понизил голос, будто выдавал государственную тайну: -- «Гиннессом» увлекся и «Хеннеси» чрезмерно потребляет. Ольге с ним несладко...

-- Все одно ведьма, -- флегматично бросил Пфуффий.

-- Возможно, -- согласилось привидение. -- Но нас это не касается; нас интересует концерт. А еще больше нас занимает содержимое бутылки... бутылочки... -- После раздалось невнятное бульканье.

Бутылка была оторвана от князя деликатным, но решительным движением, после чего перешла в полное мое пользование. Вкус был неописуемый, и необходимость вернуть емкость непосредственному владельцу заставила меня понять, что чувствовали предки, сдавая Киев татарам...

-- Подвезем? -- весело спросил кто-то, цокая рядом.

Питье в пузатой бутылке (между прочим, неисчерпаемой) оказалось крепчайшей мальвазией урожая Бог весть какого года. И приняв на свою совесть около полу-литра этого легендарного напитка, я уже ничему не удивлялась. Кентавр? Ну, пусть его будет кентавр. Кентавр?!!!

Я воззрилась на топотящее по улице создание с таким выражением на лице, что оно (то есть создание) надо мной смилостивилось.

-- Китоврас я, -- сообщило создание, ладно вышагивая иноходью. -- Онисимом кличут.

Хорошо, что тупость моя не простиралась до непроходимости, и я знала, что китоврасом кентавров называют на матушке-Руси. Другое дело, что мне всегда казалось: полукони-полулюди не имеют привычки украшать бока шашечками, как на такси. Пока я размышляла над этими, несомненно важными вопросами, кентавра приметили и мои собутыльники.

-- Онисимушка! -- рявкнул осчастливленный полбутылью Аскольд. -- Как дела сердечные?

-- Не спрашивай, -- махнул рукой полуконь. -- Я ей слово -- она мне десять. И все в отрицательном то есть смысле.

-- Не согласная? -- изумился в свою очередь Пфуффий.

-- Такая вредная бабенка попалась, -- нажаловался китоврас. -- А весу-то пудов шесть будет; постыдилась бы... Вы на концерт? Я с вами; ну его, этот извоз -- настроение не то... Ну-ка, дай хлебнуть винца...

-- Глаза твои конячьи, бесстыжие и мерзопакостные, -- заголосило сверху.

Я подумала, что концерт Листа мне ни к чему, потому что такую экспрессию редко где сыщешь.

На помеле рядом со мной парила полнотелая женщина -- вылитая Солоха -- и крыла кентавра разными словами. Половину из них я процитировать вслух никогда бы не решилась. Зато другую половину произнести не побоялась бы, потому что слыхом не слыхивала.

-- Бегемот недотепистый, петух недоклеванный, чучело нераспотрошенное! -- визжала эксцентричная дама, -- на кого же это меня судьбинушка вывела; что же я, горемычная, делать дальше буду? Неужто всю жизнь по концертам шляться выйдет?!!

Неожиданно она обернулась ко мне:

-- Посудите сами, голубушка -- то Карузо вдруг решил попеть на годовщине своего неприезда в Киев; то Литольфа в парке исполняют двойным составом симфонического оркестра; то в Купеческом саду духовые ностальгически тоскуют по несбыточному. А личная жизнь когда же?! А интим?

-- Может, Вам бы стоило подыскать себе более подходящего суженого, -- неуверенно произнесла я.

-- Лучшего нет! -- отрезала Солоха.

После мальвазии мир для меня был слишком хорош, чтобы мне вдруг захотелось что-то усложнять. Я жаждала любить всех подряд -- даже ведьму на помеле. Кстати, хвост у нее имелся, все честь по чести; только вот соли на него сыпать не хотелось: ибо ведьма казалась милой, хоть и какой-то неустроенной. И было мне ее искренне жаль.

У «Дома Ричарда» шлялся бесхозный кот бегемотского размера, и на вежливые обращения в ус не дул, не откликался. На примитивное же «кис-кис-кис» отреагировал как на оскорбление, уставившись на меня зеленым злым глазом, и резко мяукнул. Не понравилось, видишь ли.

У «Гончаров» прилепились мы еще раз к камням мостовой, и, сидя на них, совершили обильное возлияние в честь вечной дружбы народов: гномского, человеческого, китоврасского, ведьминского, привиденческого и всякого прочего, каковой сыщется и выразит желание примкнуть.

И выразили, и примкнули.

Запах мальвазии распространялся по спящему городу с пугающей быстротой. Юный демоненок, бегущий в школу, располагающуюся на Лысой горе, завернул поприветствовать Пфуффия и выхлебнуть пару глоточков. Убредал он на четвереньках, напоминая маленького козлика. Я глупо захихикала. Несколько варягов примаршировали побеседовать с Аскольдом, а заодно и со всей компанией, по душам. Мальвазия пришлась им не по вкусу, напомнив не то духи, не то одеколон. Из-под складок призрачных плащей и пластин несуществующих уже доспехов они добыли добрый варяжский эль и приложились к нему от души. Предложили и мне, но Пфуффий и Аскольд, а также китоврас со своей зазнобой настрого и в один голос запретили мне мешать божественную мальвазию с адским кислым пойлом. Варяги обиделись конкретно на Аскольда, который при жизни только эль и пил, даже от меда отказывался. Это уже позже летописи немного приврали в сторону осветления его образа.

Пфуффий веселился от души. Он уже утратил надежду как следует осмотреть Киев; зато искренне радовался возможности повидать старых друзей. У меня хватило благоразумия не расспрашивать их всех о том, как, где и когда они познакомились.

-- Лика! -- возгласил он в перерывах между двумя тостами. -- Ты мне должная одно обещание -- город-то не показала.

-- Выполню, -- произнесла я, больше обеспокоенная четкостью произношения, нежели смыслом сказанного -- и зря. Но это выяснилось немного позднее.

-- Город ваш знаменит, а путеводителя для нас нету. Нам ведь ваши людские интересы ни к чему -- ни рестораны, ни кафе, ни метро...

Пфуффий оказался довольно-таки современным господином, и я слушала его спокойно до тех пор, пока он не заговорил о метрополитене. Почему-то именно за него стало мне обидно, хотя ничего особенного в киевском метро нет.

-- Чем оно тебе не угодило, Фуффи? -- спросила я.

Ответил мне кентавр:

-- Так ить их в смысле кобольды таких дырок и нор в земле понаделают, что наши метростроевцы свихнутся, разбираясь. Чего гном в подземке потерял, когда она -- просто большая нора?

Я признала справедливость этих слов, и мир был моментально восстановлен, а также отмечен парой глоточков. Только не говорите никому, что спаивали меня ведьмы, привидения и гномы -- все равно не поверят. Пусть это лучше останется великой гномской тайной.

-- Так вот, -- возгласил Фуффи. -- Я требую, чтобы ты, Ликерья, написала подробный и обстоятельный путеводитель для гномов, кобольдов там всяких; можешь и для эльфов, коли охота выйдет. Обещаешь?

Наверное, тогда я и подписала себе бессрочный приговор.

-- Обещаю!

-- Герой ты, -- сочувственно-восхищенно отметил какой-то из варягов, наслаждавшихся нашим обществом. -- Для гномов писать -- это все одно, что Рим взять приступом.

Я задумалась, но было уже поздно.

На концерт мы, конечно, припозднились. Вывалившись шумной толпой на Сагайдачного, увидели молоденького милиционера, который никак не мог для себя решить: снимся мы ему или нет. Неизвестно, что бы ему пришло в голову на этот счет, и как бы в связи с этим закончилась ночь для меня (я-то была реальной и уязвимой), но тут пронесся мимо экипаж Фундуклеева, сопровождаемый двумя вестовыми, и милиционер лихо отдал честь, весь подтянувшись и засияв в ночи. После он ошалело стал соображать, привиделся ли ему еще и экипаж, но мы не дожидались результатов -- прошмыгнули себе в сторону Контрактовой площади.

Великий венгр уже привел публику в восторг и собирался уезжать. Странное дело, я даже не была слишком расстроена; а варяги -- те откровенно ликовали за компанию с ведьмой. До музыки они были не слишком охочи. Из Контрактового дома валила музыкально-удволетворенная толпа разнообразнейших существ.

-- Ты, Пфуффий, пропустил удивительное слышище, -- сказал маленький мохнатый человечек в золотом пенсне и фетровой шляпке.

-- Может, поздравствуемся, Парфеноний? -- спросил гном, надуваясь торжественностью.

-- Здравствовать тебе еще тыщу лет, -- церемонно поклонилось существо, обозванное Парфенонием. -- Представь даме, невежа.

-- Знакомься, Лика, -- широко повел Фуффи ручкой. -- Это самый страшный зануда не только в вашем городе, но и на всей планете. Зато он же -- самый надежный и верный друг, с которым мы пережили волнующие приключения, домовой Парфеноний!

-- Имею честь увлекаться греческою стариной, -- раскланялся домовичок.

-- Почему именно греческою? -- спросила я с огромным интересом.

-- Случилось около двух сотен лет служить храмовым домовым в обиталище совоокой Афины, -- пояснил мохнатик. -- Меня тогда звали как-то иначе, но теперь я и сам не помню, как. С гордостью ношу новое имя Парфеноний...

-- Пошел излагать, -- сказал Аскольд. -- Не остановишь. Но яичницу делает знатнейшую, особенно, если с ветчиной.

-- Яичница -- это дело, -- радостно согласился китоврас. Пока мы беседовали с домовым, он целовался со своей ведьмой; она моментально подобрела и смотрела на него счастливыми, молодыми глазами.

-- Онисимушка, поедем, я тебе завтрак приготовлю, -- пропела она, тая от нахлынувших чувств.

-- Повременим, радость моя. Скоро рассвет, полюбуемся еще городом...

Я осмотрелась по сторонам.

-- Но ведь этого все равно не может быть? -- кажется голос мой звучал жалобно и даже просительно: рассудок отчаянно сопротивлялся органам чувств, пытаясь убедить их в том, что им грезится.

-- Понедельник, -- охотно разъяснил Пфуффий, -- тринадцатое число. Мы находимся под тринадцатым созвездием загадочного Змееносца; к тому же повстречались на его территории. Отчего же не может?

Гном говорил абсолютную правду -- Владимирская горка находится в знаке Змееносца, тринадцатом и исключительном. Вот и не верь после этого в чудеса...

Даже петуха они где-то умудрились раздобыть; для порядка -- как пояснили мне педантичные варяги. Это было тем более удивительно, что их я всегда представляла волосатыми разгильдяями, но действительность оказалась иной. Какой-то из призраков смылся незаметно на время, и вернулся с ослепительно-белым петухом, замотанным в клочья предутреннего тумана, как в авоську. Птица вертела головой с любопытством, но без малейших признаков тревоги.

-- Привычный он, -- пояснил Аскольд, -- мы его часто заимствуем на пирушки там, юбилеи всякие; чтобы не прозевать урочный час.

Петух поглядел мне прямо в глаза и кивнул утвердительно...

-- Ну, -- молвил Пфуффий, -- хорошая вышла поездка. Я постараюсь еще наведаться, ты жди, Лика; только обязательно жди и не считай меня видением. И путеводитель пиши, очень тебя прошу.

Мы крепко обнялись, для чего мне пришлось поднять гнома на руки. Я чмокнула его в курносый нос, и Фуффи заалел щеками.

Аскольд приглашал на могилу -- в гости. Я оставила адрес и телефон, понимая, что какие-то границы безумия уже перешагнула.

Варяги щедро одарили безделушками, лихо отрывая их от своих призрачных одеяний. Любопытно, что бронзовые и серебряные колечки и серьги становились осязаемыми, как только переходили в мои руки.

Китоврас преподнес подкову на счастье, а ведьма шепнула на ухо, что попозже сама меня сыщет. Я на всякий случай произнесла формулу приглашения.

Домовой о чем-то долго переговаривался с Пфуффием, затем быстро распрощался со всеми и, сославшись на безмерную занятость, исчез. На меня он почти не обратил внимания, откланявшись напоследок, и я вдруг отметила, что мне это не безразлично; и даже, напротив, обидно. Ничего никому говорить не стала. Однако в груди моментально образовалась крохотная такая пустота; даже не пустота -- так себе, пустотка. Просто трудно в одну ночь обрести и снова потерять настоящего, взаправдашнего домового.

Неотвратимо приближался рассвет, отнимая у меня вымечтанную, выстраданную сказку, не успела я в нее поверить.

Печалиться было неприлично. Все целовались и обнимались до упаду; гном от меня более не отходил и на самом-самом последнем этапе прощания вручил мне бутыль из-под мальвазии. С окончанием волшебной ночи она утратила свои небывалые свойства и обратилась пустой бутылкой, но и так оставалась редкостью -- темного, густого зеленого цвета, пропыленная, испещренная незнакомыми рунами (Господи! Будто руны бывают мне знакомы). Я бережно засунула ее во внутренний карман куртки.

Пфуффий запер свой чемоданчик, звонко защелкнув замочки; помахал мне рукой. Я стояла, опираясь на широкую спину китовраса, а позади нас, на помеле, висела в воздухе китоврасья возлюбленная.

И тут заорал петух.

Заорал, сказала бы я, немузыкально. Но зато по существу и конкретно. Так что все сразу закончилось -- и гном, и призраки, и кентавр. Зато образовался рассеянный утренний свет, молодой милиционер, осуждающе на меня глядящий из-под козырька холодной не по сезону фуражки; да независимый петух, который бодро шагал вверх по улице.

Позади что-то зашаркало и заскребло асфальт. Я обернулась на звук. Китоврасья ведьма в сером зипунчике отчаянно подметала улицу своим заговоренным помелом. Лицо ее было свирепо, углы рта опущены, поза называлась «Не подходи -- убью». Я разглядывала ее несколько секунд, и тут она подняла голову и озорно мне подмигнула:

-- Ступай домой! Навещу на днях!

Я медленно закрыла оба глаза и так же медленно их открыла. Это обозначало полную солидарность, а заодно давало мне возможность убедиться, что я не грежу.

Город стал проявлять первые признаки жизни: зашумел транспорт, заголосили полусонные птицы, погасли фонари, и, как альтернатива, зажглись окна в домах. В моей квартире тоже было светло, и это привело меня в состояние усталого негодования: я с ног валюсь, хочу спать, а тут грабители шастают в моем собственном обиталище. Варягов на них нет... Взяв, как дубинку, увесистую бутылку из-под мальвазии, я решительно распахнула двери. Сейчас я им расскажу все, что знаю про кузькину... Стоп! Из кухни ошеломительно потянуло аппетитными запахами -- похоже, яичница с ветчиной. Ветчины в моем холодильнике месяца два как не водилось. И все эти детали наводили меня на одну невероятную догадку. Я не успела ее сформулировать, я не успела даже поверить сама себе.

Из кухни вышел мохнатый, круглоухий Парфеноний в голубом фартуке в мелкий цветочек, с большим ножом в одной лапке и пачкой масла -- в другой. Золотое пенсне его внушительно поблескивало.

-- Значит так, Гликерья, -- сказал он весомо. -- Садись завтракать; а за завтраком усваивай вместе с витаминами одну простую истину: это ты в последний раз без присмотра шаталась ночью в компании с гномом...

...Прошло с тех пор несколько месяцев.

На кухне готовится курица с черносливом. Парфеноний шуршит в кабинете -- не то вытирает пыль, не то читает энциклопедию. Ждем в гости китовраса с ведьмой и славного князя. Я работаю.

А что?

Пишу вот гномский путеводитель по Киеву.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Виктория Угрюмова

Путеводитель для гнома

Speaking In Tongues
Лавка Языков