Speaking In Tongues
Лавка Языков

Анна Устинова

ВСТРЕЧНЫЙ ОРНАМЕНТ

*** * ***

Как жестки крылья твои,

кормчий ночной.

В царской клетке твоей

тридцать зверей,

вялая косточка взрослого смеха,

лампы чугунной бессонный карлик

в час, когда лисьи норы пусты.

Их не тронет ручей

и первого эха

красный воздушный шарик.

10.97

*** * ***

У каждого жеста,

как у травы,

в полдень цветения спрячется хрупкое слово,

словно из скорлупы муравьиной олово

вытеснит два наперстка воды

с акварельною рыбкой, которую никто не поймает.

Когда ты в углу, в голубых одуванчиках пыли,

робкий воздух цепляется за полу.

А прощен -- карамельное озеро тает,

но пшеничное зернышко держится на плаву.

10.97

*** * ***

Имя мельника

пишет его двойник,

приближается праздник,

вращает круг.

Крылья спросят воды,

и колодец,

глотая клубки монет,

за нами следит

в дверной глазок,

пока слабый тростник

спутал ходы

актеров и слуг,

пока играющий

на ступенях мельницы говорит:

«В город вернется

медленный свет», --

во дворце дети

повторяют домашний урок.

4.98

* * *

Стрелки подсолнуха --

смежные комнаты,

добрые когти янтарного дерева

спрячут под крылышко

кегли и коконы.

Линия облака

римского номера

тронет плавник задремавшего берега,

стой, и

услышишь, как пчелы тяжелые

переплывают дыхание,

озеро,

рыбные тропы меняя,

как отняты

у королей сырной дырки оправы.

Сквозь игры холода --

ягоды полые

можно заметить,

что в зеркале подняты

вороты окон

и тканые травы.

6.98

*** * ***

I.

След из следа растет,

словно шелк незнакомый и ветер

говорят и в дороге не видят себя.

И, скучая,

русло выцвело не до огня,

но до чая,

лодки дынную дольку

упрятав под лед.

Говорят, это время несет

семена, берега,

как вода прикасается к водам,

когда спишь на коленях

и видишь лесную грозу.

Лодка скована, спишь у окна,

но внизу

город движется

вместе с подводным народом.

II.

И камень говорит с тобой,

вновь паутина -- часовой

свой стережет ручей.

Когда проснешься над водой,

игла течет, а в ткань ничей

не проливает мед.

Мы уплываем налегке,

а кончик нити по руке

скользит и ждет весло.

Бутон вращается в реке --

в лимонных семечках крыло

спасает влажный рот.

Пока охотник говорит,

звериный плод еще закрыт --

ушко иглы темнеет,

лишь лодка быстро повторит

движенье слов и онемеет,

теряя ход.

1999-2000

*** * ***

Мочка города -- необитаемая гора, звук ее -- чистая медь, безделушка, которой певчие одаривают всякого, кто с тобой (а с тобой -- облако входящее, подсолнух) и всякого просто.

Ловим жука и рассматриваем, где та маленькая губная иголочка, сьедающая жесткую ночную нить, разговор о жуке, расставание. Это оно.

Озеро города тихо пьет слово каждое неосторожное.

Еще такая игра: приплывет к тебе тыква или арбуз. Тыкву выбирай. Тыква -- корона медлительных, она зреет, пока спишь, и видит тебя, и зрение приходит, и видишь маяк, идущий за холмами, и жалуешься, тревожишь снова непогоду за кисть.

Арбуз гуляет сам по себе.

Зрение меняет цвет колеса.

Тыква королеве навредит.

11.99

*** * ***

У колодца тень осенняя заметнее прочих -- шершавая и тонкая в основании, где на закате кувшинки песочные и хрупки предметы неожиданные.

Колодец -- перевернутый шест, ушедший под воду, отражение: смотришь вглубь, где оживают и распрямляются слова прозрачные, где рыбы полуденные ближе.

Сломай шест, и не нащупаешь скользкое дно воды, не остановишь растущую минуту рукой.

Тайна колодца в имени. Отражение имени -- встречный орнамент, след, пойманный из темноты.

Яблоко неразделенное еще дальше.

12.99

*** * ***

Игрушка и его взгляд.

Клетка как равновесие теплых и ночных часов. Замки перевешивают, роняют двери, ранят, и радуга над вечерами их -- повторение имени. Когда идем мимо, шарф за поворотом всхлипывает зеленый, бабочка на плече пробует сквозняки, печаль твою она не задержит.

Чуть ниже подоконника мой зверинец гудит.

Множество рук опускает следы к самой земле, не потревожив ни целостности глины, ни остальных имен. Так всякое дыхание прикасается, пока молчание еще обьяснимо. Пока соль в корзинах остывает, черепаха сбережет обещанную воду.

Сбывается рассказ прохожего, забравшего половину зверинца, на рассвете поставившего блюдце кислого молока на картонку поближе к дому -- проданную клетку бросают в море.

Из круглого двора прорастает кристалл, останавливающий корабли, снег привыкает медленно раскачивать половинки открытого неба. Фигуры выстроились, так и не узнав друг друга. Прислушиваемся к движению в переулке -- катится по тротуару обруч к девочке танцующей.

Снег спускается в метро, поезда замерзают в парке. Беседка, так нравившаяся Волчку, всю неделю под моим окном в равенстве встреч незнакомых. Птичьи виноградники поспели, за дверью облака невеликие.

Свет встречает поворот ключа. Волчок по-прежнему трет кулачком лицо, садится в ногах.

Мост приглашенный -- холодный вагон без утюга и чая. Пока плывем, львы над дорогой великолепные. Спрятался Волчок в разговоре, совсем рядом поклон его. Приходи, в конверт запечатаем легкую простуду темноты проходящей.

Окна запоминаю: слова наклеены другие и взгляды.

Вагоны уходят бессвязно, вместе со всеми пассажиры улыбаются. Хмурый Волчок прячет сливы в коробку пряничную, выходит на мост.

Когда-нибудь я передвину здесь все выдуманные предметы, поменяв местами их голоса и узоры.

Сон сирени дымчатой ворочается в углу. Завтра будем растить города пышные в садах фруктовых, посыпать башни мокрым песком. Слово города превратится в дерево, продолжающее ночь реки, плывущее вслед за ней.

Купленной краски хватит на многих, -- кивает Волчок.

Звери за стеной привычно вытягивают шеи теплые и робкие, подходят ближе.

Пьют воду -- как говорят с ней, и спят крылья многих -- тени.

Близко отражение города, дней и шагов его.

1.2000

*** * ***

Гладкие сумерки играют в корзине, полной воды, ведерко из тонкого льда сохраняет простуда. Гость этого дома борется с непогодой, его ключ возьмут на первый отплывающий с острова корабль. Ночь прячется под засов, след своего повторения завершив, край несовершенной воды.

Многие имена тише на ощупь, чем кажется издалека. Так воспоминание, разговор выбирают кроткое жало шиповника -- красная сердцевина рыжего облака поет, возвращаясь к продолжению сна.

Рыбы, танцующие со мной, перестают замечать ловкое бегство ожидания туда, где уже собирают углы из пыльных вещей и сладких запахов, где крыжовина обнаружена в воде и уже тянет ко дну любопытство стайки мальков.

Остров-клубок движется в кармане среди колких бугорков перезрелых каштанов (морские ежи) и веснушек, оставленных одуванчиками. Он крутится у руки, то замирая около мизинца, то становясь простой распушившейся ниткой -- рисунок начинающейся бессонницы плетет благодарное дыхание.

Наутро свет пойман в комнате -- выходят за дверь по обычаю ждать плод на воде, на бледной траве ловить хоботками солнце.

Всплыла крыжовина, -- как остров, выбравшись на поверхность, плывет по течению.

4 -5.2000

* * *

Опять заговорив с тобой,

крадется песня в сосуд тугой --

кувшин заполнится воском талой воды

или нугой,

узелок завертится,

скрутит пустые ходы,

натянет мелодию-сетку,

не подпуская к себе.

Ночь просочится к облаку,

лепящему из тех же слов

мохнатые жабры озера,

не заметные при ходьбе,

так превращается в бисер полуночный улов,

пастух собирает стадо,

просыпавшееся на ковер

(бесшумные лепестки чешуек слезятся на теплом фоне),

сорванный ветер скользит по траве,

нарушая узор --

порвана сеть,

тишина подставляет ладони.

8.2000

Speaking In Tongues Лавка Языков

Анна Устинова

ВСТРЕЧНЫЙ ОРНАМЕНТ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

I.

II.

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Speaking In Tongues
Лавка Языков

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***