Speaking In Tongues
Лавка Языков

Валерий ШЕВЧУК

РАССЕЧЕННЫЙ КРУГ
(фрагменты)

…Она вышла из пены речной как раз там, где Каменку перекрывала плотина с мельницей, и как раз тогда, когда в воду упали капли крови оскоплённого Зевсом Урана, иначе говоря -- когда взошло солнце. Была на ней белая-белая сорочка, окаймлённая красной вышивкой, бёдра охватывала тесно пригнанная юбка, а стан был подпоясан тем самым поясом, который может сделать смертную женщину красивее, чем сама красота. Была она златовласой, с сияющим влажным взглядом и нежной улыбкой на устах. Звалась она по-разному: Никефорос, то есть Победоносная, Арейя, сиречь Воительница, а то ещё Басилея-Царственная -- и была она некогда покровительницей троянцев. А также её звали Таласия, что как раз и означает Покровительница, а ещё Пелагия-Морская, либо Анадиомена-Пенорождённая. Иногда её также звали Астарта, то есть Страстная, Пандемос, сиречь Всенародная, Урания-Небесная… да и много ещё других имён у неё было. Это она в своё время, как рассказывал мне некогда дядька Киприян, вывела троянцев из горящей Трои: одни приплыли туда, где позднее был основан Рим, а другие -- в Южное Причерноморье. Это она весной приходит на землю, и там, где ступают её сапожки с золотыми подковками, расцветают цветы. Это она шла через сады, касаясь нежными пальцами веток фруктовых деревьев, и они вспыхивали серебристыми цветами. Это она будила пчёл, которые бросались на цветы и, взяв себе мёд, оплодотворяли их. Посему её ещё называли Цветочной Женщиной. Именно эта женщина появилась в июне 1582 года в Житомире, тогда, когда я невыразимо страдал от неразделённой любви к Юстине, хотя что было сил изображал из себя петуха с грудью колесом и, вместо того, чтобы прийти к воротам Юстины с музыкантами и запеть там любовную песню, как мне это однажды даже приснилось, -- проходил теперь мимо её хаты, сделав рожу кирпичом. Возможно, позвал Басилею в наши края мой дядька Киприян, а может, и я сам, а может, она сама пришла, пожалев меня, растерзанного и бедного. Так вот, значит, шла она, не спеша, берегом Каменки, маленькой речки, что неподалеку впадает в Тетерев,

(я же стоял в это время на разрушенной башне нашего замка и смотрел задумчиво в даль, на роскошные холмы, поросшие деревьями и травой, и на две долины глубокие, в которых синевой змеились реки; очи мои словно остекленели, и сам я как будто застыл и не мог и пальцем шевельнуть),

и было это тогда, когда к речке спускалась с вёдрами Юстина. И вот когда девушка набирала воду, окликнула её Таласия:

-- Не дашь ли мне напиться, девочка? -- произнесла Никефорос. -- Устала я.

Глянула на неё в удивлении Юстина и поразилась её красоте и стати.

-- Такой пани, -- сказала она, -- да чтоб пить воду из речки -- негоже это. Пойдёмте со мной, тут недалеко живу, дам воды вам родниковой.

-- Хорошо, -- согласилась Урания. -- Ради этой воды я сюда и пришла.

И они пошли к Юстининому двору: впереди самая красивая девушка нашей улицы, с коромыслом, на котором покачивались подвешенные вёдра, а за ней Арейя, ступающая красно-золотыми сапожками, и из следов её сразу же вырастали цветы.

-- Почему вы одни и почему пешком идёте? -- спросила Юстина, ещё не ведавшая, кто явился к ней.

-- Карета моя и слуги остались вон на том пригорке, -- молвила Анадиомена. --

Я же не удержалась, чтобы не спуститься в эту долину. Мало где ещё встретишь такую красоту.

(Я же стоял на разрушенной замковой башне и любовался этой красотой. Ещё не начался новый день, ещё утро стелило свои тонкие ткани, и еле-еле дымилась вода обеих речек. И все линии, все извивы, земные и речные, все тропы складывались в какой-то загадочный лабиринт, который безнадёжно пытался распутать мой застывший взгляд. И все деревья были одеты в прозрачные одеяния, словно это собрались девушки на ритуальное действо, а некоторые из этих деревьев, словно люди, двигались. Но не на деревья и не на всю эту и вправду удивительную красоту,этот волшебный окоём я смотрел, а только на этих две фигурки, поднимавшиеся крутой тропкой. И сердце моё не билось в груди, а только ныло, ибо покрывала его лёгкая, как и на деревьях, словно ткань, печаль.)

Вот так и вошла в Юстинин двор Астарта. И что-то странное стряслось с Юстининым псом, моим приятелем. Он кинулся к Пандемос, ноги его подогнулись, упал на землю и приниженно пополз к ногам Пелагии, чтобы лизнуть эти красные, эти подбитые золотыми подковками сапожки. И лизнул лишь раз, затем положил голову на вытянутые передние лапы, повернул голову и засмотрелся на Никефорос со счастливым изумлением.

-- Он вас за свою признал, -- не менее изумлённо сказала Юстина.

-- Значит, чует, что не со злом я к тебе пришла, -- ответила Урания. -- А теперь принеси же мне, девочка, попить.

И не было в то время дома родителей Юстины, да оно и понятно, почему: в городе был базарный день, и все мещане житомирские ещё спозаранку потянулись на площадь возле магистрата, где висел гуд людской, мычала скотина, ржали кони, визжали свиньи, где стояли возы, а на них квохтали куры с петухами, да гуси гоготали, да утки крякали. А возле тех возов пели слепые кобзари, играли музыканты зрячие, те самые, которых я хотел пригласить, чтобы спели для Юстины. А немного сбоку зазывали покупателей купцы и перекупщики, и стояла надо всем этим вавилонским столпотворением розовая туча пыли, как чад, словно все эти люди были в полупрозрачном туманном шаре, и там метались, и там вертелись, ходили, стояли, долдонили, горланили, балаболили, бормотали. И парило в крынках свежее молоко, и сидели на лавочках пышнотелые, круглолицые и краснощёкие тётки-перекупщицы, и стояли перед своими шатрами бородатые торговцы и гортанными голосами что-то верещали, и скалили белые, сверкающие зубы цыгане, помахивая и пощёлкивая бичами, -- вот тут и блуждали, потеряв друг друга, мать и отец Юстины: мать приглядела в лавке роскошную ткань и ходила вокруг да около, отходя и возвращаясь, а купец посматривал на неё, прижмуривши хитро один глаз, но не хватал за руки и не зазывал, зная, что никуда и так бабёнка не денется. Отец же Юстинин в это время стоял у разложенных инструментов: молотков, клещей, рашпилей, гвоздодёров, рубанков, фуганков, пилок и пилочек -- и ко всему основательно приценивался. Так что никто в Юстинином дворе не мешал Басилее, а она взяла из рук Юстины ковшик, полный искристой, свежей и сладкой воды, и помаленьку её пила, а пёс всё так и лежал у её ног, повернув голову и завороженно на Анадиомену глядя.

-- Может, пани устали с дороги, присядьте в саду или зайдите в хату, -- предложила Юстина любезно, как и полагается, когда приходит гость, тем паче такая прекрасная и дивная гостья.

И они сели в саду, где наливались соком груши, яблоки, сливы да вишни, а вишни уже и покраснели слегка, пришёл туда к ним и пёс, лёг снова у ног Арейи и положил, словно в знак полной её победы, морду ей на носки сапожек

(я же стоял на разрушенной башне и любовался уже на иную красу: женскую и девичью, Пелагии и Юстины, в жизни не видел никого прекраснее, и сердце моё тихо играло в груди, и так тепло стало на душе, и такое со мной творилось, что и не удивлялся: как же так, всё чётко вижу, хотя так далеко, всё чётко слышу, хотя тоже далеко… а может, пришло мне на ум, я всё это придумываю?).

-- Какая ты милая, девочка, -- сказала Астарта. -- Наверное, есть у тебя паренёк, которого любишь?

-- Нет у меня никакого парня, -- сухо ответила Юстина, -- да и не хочу никого, ибо предназначила себя в невесты Христовы. Бродит тут вокруг меня один пёс шелудивый, да ни к чему он мне.

-- Зачем же псов оскорбляешь? -- спросила Никефорос. -- Разве они не Божьи твари?

Тут Юстинин пёс в ногах Талассии тявкнул, завозился и сердечно поцеловал её сапожок.

-- Да это я так, к слову, -- усмехнулась Юстина. -- Своего пса я люблю.

-- Отчего ж не полюбишь того, кто пылает к тебе страстью, спит и видит тебя, и хочет честно взять тебя в супруги? Или так он уж плох собою, или, может, злой и жадный?

-- Не злой он и не плох собою, но не для него я себя предназначила, -- ещё суше ответила Юстина.

-- Глянь вокруг, -- предложила Басилея, -- разве ж люди не как эти яблони и груши, сливы и вишни, не то же предназначение у них: дать плод для жизни и вечности из семени своего?

И когда она это сказала, всё, что было плодового в том саду, встрепенулось, а вишни ещё больше покраснели, хоть и не время им ещё было.

-- Зарок я положила прожить свой век в телесной чистоте, -- обронила холодно Юстина, и личико её стало строгим, как будто даже утратив часть своей природной красы.

-- Каково воздаяние за жизнь в честном браке, всем известно: заведёте дом и семью, работать будете, как велел Господь, в поте лица своего, трудом и любовью утверждая мир сей в добре его. Какое же воздаяние, дева Юстина, будет от бесплодия твоего? Зачем смерти телесной жаждешь?

-- Огромное и невыразимое воздаяние! -- пылко воскликнула Юстина. -- Тем, кто сохраняет невинность телесную (и чудо то великое, что люди о драгоценном сокровище чистоты ангельской не заботятся ничуть, а ко греху плотскому рвутся), уготовано Царство Небесное.

Сказала и подняла лицо, которое словно рябью покрылось и ещё больше красоты утратило.

Пандемос же грустно смотрела на неё, и уста её тронула лёгкая усмешка:

-- Страшные слова говоришь, девушка. Если бы все так думали, каким же образом мир стоять бы мог и как бы люди рождались? И когда бы Ева чистоту сберегла, подумай, дева: где был бы род людской?

-- Ева чистоту не сберегла из-за греха, -- жёстко ответила Юстина. -- Бога ослушалась и посему смертной сделалась.

-- Наслушалась ты, девушка, тёмных и немудрых, -- сказала Пелагия. -- Разве, сотворив Еву, Бог не заботился о вечности? Разве, искусив Еву, не дал Адаму и ей свободу жить своим умом и творить свою вечность в детях? И разве не Господь сотворил Адаму семя, а Еве вложил в нутро чудесное яйцо с запрятанной в нём тайной жизнетворения?

-- Бог их тем покарал, -- отрезала Юстина, -- ибо отдалил от Царства Небесного, потому только те из людей, которые сберегут чистоту невинности, обратно в то Царство попадут.

-- Откуда ты это знаешь? -- поинтересовалась Арейя.

-- Святой отец Михайло мне рассказал, -- ответила Юстина.

-- А откуда знает святой отец Михайло? -- спросила Пелагия.

-- Так сказано в церковном учении, -- молвила Юстина.

-- А что, если это учение тех, в кого дьявол вселился?

-- Те, в кого дьявол вселился, в миру живут, а святой отец Михайло -- монах и живёт в Боге и в Духе, -- сказала Юстина.

-- Мудрая ты девушка, -- заметила Таласия, -- да только кривая твоя мудрость. Воистину супружество есть доброе дело, его ведь сам Господь установил. Да и писание христианское его хвалит, ибо сказано в "Послании к евреям": "Пусть же будет у всех честный брак и ложе непорочное". И многие великие святые разве не были женаты? Супружество дал Бог на утеху людям, чтобы, на детей своих глядя, веселились и хвалили его…

Тогда вдруг встрепенулась Юстина, лицо её искривилось от страха и стало почти старческим, а очи расширились, и плеснул из них чёрный огонь. Вскочила она и крикнула в голос:

-- Сгинь, пропади, сатана! Зачем меня искушаешь? -- и перекрестила Басилею.

Но ничего с Никефорос от этого не случилось, она по-прежнему сидела, грустно усмехаясь, и только смотрела печально на Юстину.

-- Сказала ведь уже, -- тепло и укоризненно промолвила, -- что не с лихим сердцем я к тебе пришла. Сатана же не с доброй наукой и во славу Божию появляется, а со злом. Что хорошего сделаешь, себя живой в гроб уложив, вместо того, чтобы добро в мире творить, любовь сеять и вечность в детях своих воплощать? Так-то, девушка, сатана не во мне, а в тебе. Опомнись, одумайся, прогони из себя нечистого. Отрекаясь от Господнего наказа, не вечность, а смерть преждевременную найдёшь, ибо Царство Божие не в небе строится, а в живом мире и в людях сего мира, их добродеянием и любовью. Вот это и есть дар, что дал Бог Адаму и Еве, отсылая их творить трудом своим жизнь на земле, вот оно -- диво, вот оно -- начало любви.

Но не дошли эти слова до Юстины. Она раскраснелась от гнева, топнула ногой и завопила ещё громче:

-- Сгинь, пропади, сатана! Не склоняй меня ко греху! Останусь чистой телесно, и ничто меня с этого пути не собьёт! Плюю на твои злоречивые и лихие слова!

И диво дивное учинилось

(всё это увидел я, стоя на разрушенной башне замка и глядя неотрывно в сад, где шла эта беседа):

те плоды, которые раньше словно увеличились от одного присутствия там Таласии, теперь скорчились и сморщились, из вишен пропал красный цвет, и снова стали они зелёными с жёлтизной, и полетели на тот сад бабочки и осы: бабочки отложили на листья яички, и тут же начали из них плодиться гусеницы, а осы прокусывали хоботками, точно иголками, зелёные, маленькие ещё, сливки и жадно высасывали из них сок. А Цветочная Женщина поднялась с лавки, наклонилась к псу, который всё ещё смотрел на неё зачарованно, погладила нежными пальцами, и пёс аж уши прижал от удовольствия. А потом глянула на Юстину, что стояла перед нею, сухая, чёрная, и не было уже ничего привлекательного ни в лице девичьем, ни в стати, а походила больше на Мегеру. И сказала ей Урания перед тем, как уйти:

-- Жаль, что сердце ты в камень превратила. Воля твоя думать и поступать, как знаешь, ибо одни люди рождаются для красоты, другие -- для любви и добра, третьи -- для тьмы, смерти и зла, а четвёртые -- для нетерпимости. Если хочешь, оживлю и растоплю твоё сердце, а нет, так пусть Бог над тобою смилуется.

-- Сгинь, пропади, сатана! -- твёрдо повторила Юстина и снова перекрестила Пандемос.

И тогда расплодилось в саду без числа гусениц и червяков, и налетело ещё больше ос и саранчи, и начали они пожирать и выпивать плоды, и глодать зелёные листья в Юстинином саду. Юстинин же пёс вскочил на ноги и печально на всё смотрел, и вроде что-то сказать хотел, да не мог, -- не дано псам языка для выражения вслух их пёсьих мыслей. Талассия же снова усмехнулась и пошла прочь, но теперь там, где ступали её золотом подбитые сапожки, не вырастали цветы, ибо земля там была сухая, голая и бесплодная, прахом была она и не полнилась животворным соком

(а я стоял на разрушенной башне житомирского замка, и очи мои слезами полнились, и любовь моя сжалась и съёжилась, словно в кулаке стиснутая. "Диво дивное сей мир, -- думал я, -- а самое удивительное в нём -- это я со своей безнадёжной любовью". И всё смотрел вниз, на улицу, что спускалась от замка в долину, к речкам; шла по ней Анадиомена, но не весёлая -- грустная, хотя красы своей не утратила и не погасила свою чарующую улыбку, освещающщую весь мир, и поэтому всё вокруг жило, цвело и шумело, ибо мир живой -- широк и безграничен, а стало быть -- бессмертен)…

…И приснилось мне, что раскрылись двери и вошла в них Юстина в белой, облитой лунным светом сорочке, с распущенными волосами и с чарующей усмешкой на лице. Тогда я подскочил от неимоверной радости и, подбежав, обнял её и поцеловал со словами:

-- Как хорошо, что ты пришла ко мне, прелесть моя Юстина!

Но она выскользнула из моих рук, засмеялась, и голос её прозвенел, словно соловей пропел:

-- Сперва поймай меня, а уж тогда целуй!

И я кинулся её ловить, а она выворачивалaсь и убегала, а когда хватал её за сорочку, то сорочка с треском рвалась, словно гнилая, и обвисала лохмотьями, показывая сияющее голое тело. Она же смеялась и убегала от меня, и мы уже были не в моём доме, а в каком-то круглом покое, словно внутри шара, где ни стула, ни ложа, ни стола, ни окон, ни дверей. Она мчалась вдоль закруглённой стены, а я мчался за нею, расставив руки и разинув рот. Хватал её за плечи и за остатки сорочки, но она выскальзывала из пальцев, как уж или рыба-вьюн, а иногда казалось, что не тела касаюсь, а чего-то светло-прозрачного, бестелесного и текучего, как вода. И у меня уже перехватывало дух, потому что мчались мы всё быстрее и быстрее, вроде уже и не бежали, а летели друг за другом, и не мог я её ни поймать, ни схватить, и лишь раздавался, словно соловиная песня, смех её. Иногда оборачивалась ко мне, и я видел смеющееся лицо.

-- Вот такой ты парень! -- кричала весело. -- Девку поймать не можешь!

И вот совсем вытек у меня из груди воздух, и я упал на колени и припал лицом к полу, покрытому толстым слоем пыли. Пил я ту пыль и наполнялся ею доверху.

-- Помилуй, Юстина! -- еле выговорил. -- Если не захочешь быть пойманной, никогда не поймаю тебя.

-- Такой ты парень? -- спросила она, остановившись возле меня, я видел лишь голые и стройные её ноги.

-- Такой уж я парень! -- ответил печально.

-- Что ж, ладно, возьми меня, но при одном условии -- никогда больше не увидимся. Хочешь этого?

-- Нет, -- ответил я на одном дыхании. -- Хочу видеться с тобой, Юстина!

-- Да ведь не Юстина я, -- сказала девушка, -- а бес её… Если хочешь её, соединись со мной, -- это последнее, что она может тебе подарить.

Тогда я поднял глаза и увидел чудо из чудес: передо мной стояла голая и сияющая Юстина, волосы её вспыхивали искрами, очи пламенели горячим, чёрным огнём, пышные губы раскрылись, и меж них поблёскивали жемчужные зубки; шея у неё была, как у лани, светлая и гибкая, груди её колыхались, а соски так торчали, словно вот-вот из них должно было брызнуть молоко; живот и торс были точно из мрамора точёные; лоно её темнело, как лес густой, а ноги стояли, словно две колонны стройные.

-- Юстина, -- простонал я. -- Любовь моя, Юстина!

-- Не Юстина я, -- сказала она нежно, -- а только бес её. Хочешь её не забыть, возьми меня, буду всегда с тобой, пока жить будешь…

Она преклонила колени передо мной, тоже стоявшим на коленях, и начала расстёгивать у меня на груди сорочку. Я дрожал, как в лихорадке. И тогда рука её пролезла в мою грудь, да и не рука даже, а железные пальцы с когтями, схватили моё сердце и вырвали его из груди, и сердце то в её руках забилось и затрепетало, и застонало, и словно пыталось вырваться, но Юстина глубоко вонзила в него когти, поднесла ко рту и вгрызлась жемчужными зубами так, что во все стороны плеснула, забрызгав меня всего, горячая пенящаяся кровь. И тут услышал я голос, идущий не от беса Юстининого:

-- Погубитель и совратитель, сосуд всяческой нечистоты и скверны, теперь

увидела я твою немощь, теперь поняла я, что ты ничто, ничего не можешь, и на месть силы у тебя нету. Соблазнилась я, окаянный, услышав, что ты любишь меня, и поверила соблазну тому, отступись же от меня, проклятый, отступи! Отойди, отойди, беззаконник, враг истины и всякого добра супротивник и ненавистник!

И тогда я увидел перед собой отвратительное, искривленное, скособоченное Юстинино лицо: очи безумием пылали, раздулись ноздри, выставились красные, огромные зубы, рот был весь в крови.

-- Я твоё сердце съела, -- сказала хрипло. -- А теперь разрешаю съесть моё. Вырывай и грызи!..

Я проснулся в холодном поту. Дышать было трудно, я задыхался, сердце болело, словно и впрямь его вырвали…

Speaking In Tongues Лавка Языков

Валерий ШЕВЧУК

РАССЕЧЕННЫЙ КРУГ (фрагменты)

Speaking In Tongues
Лавка Языков

РАССЕЧЕННЫЙ КРУГ
(фрагменты)