Speaking In Tongues
Лавка Языков

В.И. Пузько

СМЕРТЬ КАК ЗАВЕРШЕНИЕ ТЕКСТА

(Из опыта психологического анализа романа В.Набокова «Лолита»)

Впервые опубликовано в специальном выпуске Факультета практической психологии Дальневосточной государственной иорской академии имени адмирала Г.И.Невельского «Меридиан» в апреле 1993 г.

«Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы, или как судят другие люди; я и сам не сужу себя. Ибо, хотя я ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь; судья же мне Господь. Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, который и осветит сокрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога.»

(Первое послание Коринфянам, 4,3-5)

Доныне я недоумевала над рождением заключительных строк «Евгения Онегина», написанными гением в расцвете его осознавания себя таковым, цветущим мужчиной с солнечной энергией любви и жизнелюбия. Однако через некоторое время автор стал настойчиво осуществлять в жизнь вывод своего романа.

И только сейчас, изрядно душевно намаявшись над мучениями любви и страсти набоковского героя, я начала приближаться к пониманию этого трагического смысла. Как не случайно, видимо, под пером Набокова рождались роман «Лолита» и перевод на английский «Евгения Онегина», так не случайно и во мне встретились эти два текста и осветили друг друга, и я начала приближаться к пониманию: «блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна бокала полного вина, кто не дочел ее романа и вдруг умел расстаться с ним...» Впервые я поняла через героя романа В.Набокова «Лолита», что уметь расстаться с жизнью трудно.

В свое время Вадим Руднев предложил взгляд на любой предмет в двух аспектах: как вещь и как текст. И если время разрушает предмет как вещность, то как текст он со временем только обогащает свое содержание. Так в детстве, находя осколки разбитых красивых чашек, которые нельзя было уже использовать как вещь, я считывала с них еще большее содержание: какой рукой и в какой ситуации -- случайность, ссора, испуг -- она разбита. Чашка как текст включалась в мой опыт, в мое содержание, уже в меня как в текст. Таким образом, по отношению к предмету или к человеку время начинает выступать как созидатель, оно пишет текст. А сам момент смерти был завершением человека как текста. И именно смерть могла быть той последней фразой, которая бросала свет на всю предыдущую жизнь, могла придать особый высокий смысл всей судьбе. Так случилось со смертью Христа, так описана смерть многих святых в житиях.

Но кто же читатель нашего текста? Согласно взгляду московского психоаналитика Сергея Аграчева, можно найти Читателя внутри своей личности во время психоанализа. Психоаналитик не сам Читатель, не сам судья, он только помощник в организации процесса, в котором часть Личности становится Читателем своего же вытесненного текста жизни. Психоанализ помогает осознанию того, что наполняет жизнь: ее приобретений, богатств, -- и помогает обрести смысл написанного судьбой и временем. Осознание своего жизненного опыта приводит к психотерапевтическому эффекту, к прекращению борьбы со временем, к уменьшению страха смерти, и дает возможность этот текст все более наполнять и дописывать.

В творческой практике людей были и другие попытки организовать себя как читателя своего текста -- исповедальная литература: дневники, стихи, письма, романы, -- исповеди, автобиографии. Читатель такого рода литературы проходит вместе с героем практику расширения осознавания смысла жизни, проживая через форму художественного произведения свои аффективные состояния.

А Достоевский ввел в искусство героя, который был как особая точка зрения на мир и на самого себя, а также как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к самому себе и окружающему. Герой Достоевского самоосуществляется не как твердый образ, но как последний итог, как правда его сознания и самосознания, его рефлексии. Это не открытие новых черт в личности, а радикальное изменение авторской позиции к герою, которая открывает новый целостный аспект личности -- «человека в человеке». Эта принципиально новая форма художественного видения человека, необыкновенно близкая к той форме самоосознавания, которая организуется во время психоанализа и которую можно назвать чтением текста собственной жизни.

М.Бахтин определил эту позицию Достоевского так емко, что ее можно расширить до принципа нового, гуманистического отношения к человеку: «нельзя превращать живого человека в безгласный объект заочного завершающего познания. В человеке всегда есть что-то, что только сам он может открыть в свободном акте самосознания и слова, что не поддается внешнему заочному определению». Такую художественную позицию по отношению к своему герою занимает и В.Набоков.

Герой Набокова в романе «Лолита» Гумберт в своей исповеди, похожей часто на хрип умирающего, как и герой Достоевского, яростно борется с определением своей личности в устах других людей, желая сам о себе сказать свое последнее слово, прочесть самостоятельно свою жизнь. Гумберт ощущает свою внутреннюю незавершенность и свою способность как бы изнутри перерасти и сделать неправдой любое овнешняющее и завершающее его определение. Его исповедь в романе востребует и от читателя такой же позиции, которая определена М.Бахтиным так: «Пока человек жив, он живет тем, что еще не завершен и еще не сказал своего последнего слова».

Мне как автору психологического анализа необходимо заметить, что и Достоевского, и Набокова одинаково отвращало приписывание им близости к психологии, к психоаналитическому изображению героев. Оба писателя видели в этой позиции унижающее овеществление души, сбрасывание возможности нерешенности и свободы души в момент кризиса, на пороге последнего решения. У В.Набокова позиция ухода от оценивания героя определяется и той формой романа, где автора как будто нет: он то за псевдонимом Джона Рэя -- доктора философии в предисловии, то вовсе исчезает за формой исповеди умершего в тюрьме от закупорки сердечной аорты Гумберта -- профессора английской литературы. Гумберт, изложив в исповеди текст своей жизни, осознает ее смысл в конце и смертью своей ставит точку в этом тексте.

«Отчаянная честность, которой трепещет его исповедь, отнюдь не освобождает его от ответственности за дьявольскую изощренность», и Гумберт ответствует смертью. Но какой же смысл он смог прочесть, «выворачивая наизнанку совесть и выдирая из нее сокровеннейшую подкладку»? И что нам, читателям, дает этот совместный с героем путь, пройденный по пронизанным страстью, обреченностью и болью страницам судьбы-текста.

Две птицы живут внутри этого героя -- человека в человеке: белая птица любви и черная птица страсти-смерти, и бьются эти птицы с первых строчек в его судьбе: «Лолита -- свет моей жизни, -- огонь моих чресел, грех мой, душа моя». И если любовью воодушевлена его жизнь и исповедь, то страсть его разрушительна настолько, что и жизнь Гумберта можно прочесть как форму смерти. Только прикасаясь к началу его жизни, его юности, сразу вспоминаешь пушкинское:

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел,

Кто постепенно жизни холод

С летами вытерпеть умел.

Если кто-то от кого-то сильно зависит, сексуально или психологически, то это может означать пустоту у человека; которую он не знает, чем заполнить -- и что-то ищет постоянно как один из способов спрятаться от этой пустоты и одиночества. Но психологически он готов скорее принять любую форму болезни, нежели интерпретировать в себе эту опустошенность, опустелость... В детстве Гумберта смерть матери выпала на тот период психологического развития, когда закладывается базовое доверие к миру или, в неблагоприятном случае, -- чувство отверженности.

Человек может быть глубоко одинок и несчастен, потому что будет тщетно пытаться получить от других то, что не получил в детстве от своих родителей. Отверженный -- это ощущение отсутствия объективного постоянства. Вместо ровного света отражения своего «Я» от значимого другого и возможности будущей интеграции личности, Гумберт получает осколки отображения своего «Я» от множественного круга незначимых других, скользящих мимо и вокруг него. У Гумберта мы не слышим целостности, сущностного «Я», а слышим его обращение с осколками своей личности, каждый из которых отвергался, потому что выражал им же от себя востребованную гнусность: Гумберт Выворотень, Мясник, Подбитый паук, Хриплый... И сквозь все эти непринимаемые и отвергаемые лики слышен расколотый голос «Я»: «Мой мир был расщеплен, я чувствовал присутствие не одного, а двух полов, из коих ни тот, ни другой не был моим». Его тело отлично знало, чего оно жаждет, но рассудок отклонял каждую мольбу. Внутренний конфликт нарастал со взрослостью, росла опустошенность и бессознательно рождалось и формировалось желание остаться в детстве, непринятие ответственности за взрослую жизнь, за жизнь вообще: не жить, не выходить из точки нерождения, -- и психологического рождения Личности не произошло. Не отсюда ли эта мольба: «Ах, оставьте меня в моем зацветающем парке, в моем мшистом саду. Пусть играют они вокруг меня, никогда не взрослея». Это мольба маньяка или невыросшего ребенка, боящегося взрослых женщин?

Гумберт не принимал себя взрослого, как никто из взрослых всерьез, неигрушечно не принимал его, не сопереживал ему в детстве, и только подростком случилось ему встретиться с полным принятием себя в другом детском сердце. Без этого принятия невозможно выстроить Личность, ведь «человек перед лицом внутреннего самочувствия сам себя принять не может, и, не освящая сам себя, болеет собою и ищет освящения и санкции себе в сердце другого» (М.Бахтин).

Именно в 13 лет мальчик пытается найти себе санкцию в сердце другого -- попытка яркая, как вспышка протуберанца, и трагически незавершенная. С какой горечью об отце вспоминает взрослый Гумберт, и какой же горечью был поражен Гумберт-мальчик: «но именно летом того года отец мой, увы, отсутствовал -- разъезжал по Италии вместе с Мme dе R и ее дочкой -- так что мне некому было пожаловаться, не с кем было посоветоваться». Влюбленность подростка и девочки Анабеллы «безумно, неуклюже, бесстыдно и мучительно» звучала для него не только как неистовое стремление к телесному обладанию, но и с такой же силой, как стремление к взаимному обладанию душой друг друга.

Это необыкновенно мощное желание «освящения и санкции в сердце другого» -- осуществление оси «Я» -- есть в концепции личности: если я есть в другом, я есть. Но взрослый мир и смерть Анабеллы не дали осуществлению слияния с другой и рождению себя, и это сделалось препятствием для всякой другой любви в течении холодных лет юности Гумберта.

Осознавая себя, он не называет, что именно это сделалось причиной его пожизненного отвержения и отвращения к миру взрослых, их делам и увлечениям, образу жизни и отдыху. Но вся исповедь наполнена едва сдерживаемым ощущением тошноты, когда Гумберту приходится сталкиваться с миром взрослых. Он не живет, соприкасаясь с ними, а лишь использует их по необходимости.

«Незаконченное дело детства» -- так называется на языке психотерапии трагически оборванная любовь детства Гумберта. Это старое переживание, которое воспроизводится в воображении и не позволяет вырваться из объятий прошлого эмоционального переживания и приняться за привлекающие «юные дела на новом витке своего личностного развития. Происходит застревание, пробуксовка, регрессия, потеря вовлеченного проживания того, что происходит «здесь и теперь».

Так и Гумберт, с одной стороны сжигаемый в адской печи сосредоточенной похоти, холодно заметит: «я не интересуюсь половыми вопросами. Всякий может сам представить себе те или иные проявления нашей животной жизни». Каждый раз его минуты страсти будут анализироваться им именно с позиции животной жизни, безрадостно и как-то безучастно называя свой восторг «оглушительным ревом», а себя «огромным и безумным чудовищем». Между ним и той радостью, которую дает вовлеченное проживание страсти, встало своеобразное ощущение, которое было не только результатом его отношений с Лолитой, но шло еще от той первой незаконченной детской страсти -- «томительная, мерзкая стесненность -- словно я сидел с маленькой тенью кого-то, убитого мной». Эта неспособность вживаться и проживать полноценно то, к чему он стремится, -- одна из способностей Гумберта к нежизни.

Другая же форма его нежизни -- гипертрофированная вербализация -- сублимация интеллектуала. Он навязчиво и принудительно пытается быть «объективным» по отношению к своему личному опыту, что, как правило, выливается в реку словесного теоретизирования по поводу себя, мира, происходящего вокруг и отражается в дневниках, стихах, самой исповеди. Человек использует слова как экран между собой и средой, между говорением и своим собственным организмом, своими чувствами и окружающей средой, запирая свое тело в обрамление слов и стремясь к словесным победам такой «правильности», которая изолирована от действительных проблем его личности. И она, оставаясь без внимания, накапливает энергию «незаконченности», незавершенности и готовит или взрыв, или срыв. Утопая в словесном самоанализе и наблюдая и описывая каждое движение Лолиты, Гумберт совершенно не осознавал настоящую природу ее чувств к нему, интерес к другому, и лишь мельком фиксировал мелочи из тех огромных личностных потерь и разрушений, которые происходили в ней и в нем. Весь утопая в словотворческом анализе, он терял ощущение деформации себя, не мог отследить свой начинающийся приступ невроза, затем доведшего героя до сумасшедствия и убийства. Его саморефлексия не была дорогой к себе, к пониманию себя в жизни, напротив, это был еще один уход от жизни, в «нежизнь». Слыша все вокруг как «мразь, гниль, смерть», он мечтал прикрепиться к какой-нибудь пестрой поверхности, с которой бы незаметно слились его «арестанские полоски». Его стремление к исчезновению с поверхности жизни как отказ от нее, возможно, связан и с действительно безостановочным исчезновением -- бегством, переездом. Два года -- из города в город, из гостиницы в гостиницу, с одного края Америки в другой -- это бег от людей, дел, от себя, от жизни, но с иллюзией активности и только в угоду Лолите, чтобы создать «полноту жизни» для нее.

В романе мы прослеживаем отказ Гумберта от овладения миром. Для него держаться внутри социума -- лишь способ маскировки. Нигде не прочтем мы о чувстве удовлетворения или удовольствия от общения, своей научной работы -- но везде самооценка его общественного существования исполнена иронии, уничтожения личностного значения: «но я был неудачником особенным», «поэт-пустоцвет», превратившийся в «профессора с трубочкой в пиджаке из добротной шерсти».

Вся энергия агрессии, которая может быть распределена на объекты и на себя, у Гумберта однозначно развернута на себя: ружье аутоагрессии-иронии расстреливает его без конца.

Интегрированная -- т.е. жизнеспособная, жизневдохновенная «либидозная» личность, овладевая узнаванием себя через самосознание, владеет этим узнанным как своими частями, держась в стороне от ограничения себя самоосуждением: как силы своей, так и слабости. Гумберт же собирает себя в саморефлексии, чтобы еще более отвергнуть себя, все более осуществляя вместо себя -- пустую раковину. И сколько ни льется его страсть, все больше ощущение опустошенности. Но нигде его цензура не пропустила в сознание этого бессознательного стремления убить себя. И даже когда в финале своей исповеди он ищет господина Ку, увезшего его Лолиту и так похожего на него самого: растлителя, романтика -- драматурга, обесценившего свою жизнь, -- чтобы убить его, он не осознает того, что этот расстрел своего синонима -- акт самоубийства для него, Гумберта.

Он даже дает произнести Ку перед смертью тексты своих стихов-исповедей, чтобы еще более объективировать свой (такой ненавистный) образ. Расстреляв свой свитер и надев его на себя, Гумберт символически проживает еще раз свой собственный расстрел, но нигде, никогда не приходит ему в голову такой простой способ избавления от стыда, страданий и боли как самоубийство. О смерти может думать живой, а Гумберт мертв многократно: его жизнь -- это форма смерти, где себя он слышит прорехой, прикрытой фиолетовым халатом, все способы существования которой -- побег от жизни.

Его цензура мертвой хваткой держит в подвале сознания осуществление смерти, тем самым она реализует саморазрушение. Амбивалентность существования Гумберта в любви и смерти -- это высокая трагедия, и именно это обязывает меня заметить, что я не могу исчерпать своим толкованием эту высоту и глубину.

Экзистенциальный вакуум, в котором оказался герой, стремясь к наслаждению и одновременно удаляясь от него, разрушает личность. Неслучаен сон Гумберта, где он не может убить своего врага и старается скрыть от него же этот провал. В символике этого сна многое может поработать на мою мысль и о пустоте вместо смысла жизни Гумберта, и его жизни как бессознательного процесса аутоубийства.

Сознание Гумберта все время продолжает борьбу с прорвавшимся влечением -- «незаконченным делом детства» -- навязчивой страстью к девочкам. Герой на наших глазах проживает несколько приступов невроза навязчивых состояний, в основе которого конфликт между цензурой и танатосом, энергия которого более могуча, чем энергия эроса.

Радикал же вытеснения сохраняется, т.к. действительный конфликт неясен, если влечение осуществляется, а переживание мыслей не дает облегчения, получается «беличье колесо»: тяга к порочной своей любви -- осуществление влечения -- чувство вины -- отвращение к себе -- и снова влечение. Энергия постоянно поступает от оставшегося вытесненного в подсознание конфликта: тяги к самоуничтожению, к возвращению в детскую хрупкость, в несуществование -- и цензурное непропускание этого наиболее глубокого влечения. Сексуальное влечение к полупрозрачному эльфу -- нимфетке -- это по сути замещенное влечение к нежизненному образу нерожденности. Мягкая цензура -- порождение мягкости образа отца, его свободного образа жизни, мягка к сексуальному влечению и цензурирует влечение к смерти. И это консервативное влечение составляет форму жизни героя романа Набокова, а его навязчивый невроз влечения к девочкам -- бегство от удовлетворения основного влечения, к смерти. Так страшно сам Гумберт озвучил этот конфликт своей жизни: «моя американская милая бессмертная мертвая любовь, ибо она мертва и бессмертна, если вы читаете эти строки».

Но ведь мы читаем эти строки, и, значит, Гумберт сумел преодолеть наибольшее -- даже свою фактическую смерть. И сделал его, выйдя за пределы самого себя -- написав свою исповедь как текст своей жизни, и нашел ее главный смысл -- сделать свою Любовь Лолиту -- бессмертной: «Неистово хочу, чтобы весь свет узнал, как я люблю свою Лолиту». Исповедь, раскаяние, что нет среди хора детских голосов голоса погубленной им девочки -- все это зазвучало уже не в сердце «пятиногого чудовища», а в сердце человека с первого, последнего и извечного взгляда полюбившего.

Лолита умерла, родив мертвую девочку, (как много раз смерть утвердила себя, как будто мстя за свое вытеснение) и не узнала о том, что ее имя обессмертил Гумберт. И справедливо, что он не узнал об этой смерти, ведь для него обессмертить имя Лолиты -- это и исполнение дара, и заполнение им своего пробела -- обессмертить, умирая. И хоть гениальный З.Фрейд определил нашу жизнь категорично: целью всякой жизни является смерть, но зато он же оставил каждому из нас право своей жизнью и смертью определить, как это сделать по-своему. И в этом смысл всякой жизни -- жить и умереть по-своему, иначе и отдельно от других.

И если жизнь Гумберта, описанного в исповеди, можно было определить как форму смерти, то оставленная им исповедь, его трансцендентная позиция в ней -- прочитанный им смысл его жизни как любви и обессмерчивание ее -- есть преодоление смерти как завершения его текста: «Покуда у меня кровь играет еще в пишущей руке, ты останешся столь же неотъемлемой, как я, частью благословенной материи мира, и я в состоянии сноситься с тобой... И это -- единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита».

Speaking In Tongues Лавка Языков

В.И. Пузько

СМЕРТЬ КАК ЗАВЕРШЕНИЕ ТЕКСТА

Speaking In Tongues
Лавка Языков