Speaking In Tongues
Лавка Языков

Т. В. ВЛАСОВА

ОДИНОЧЕСТВО КАК ЗАЛОГ ВОЗРОЖДЕНИЯ

По материалам научной конференции «Теология, философия и психология одиночества», Владивосток, 1995

...еще издревле люди верили, что ад -- преисподняя. И только один из кругов этого ада -- ад одиночества -- неожиданно возникает в воздушных сферах над горами, полями и лесами. Другими словами, то, что окружает человека, может в мгновение ока превратиться для него в ад мук и страданий.

Акутагава

О феномене одиночества написано и сказано много: философы, писатели, поэты -- все исследовали его, чтобы прояснить его суть. Нет нужды повторять их, но есть возможность с их помощью еще и еще раз вглядеться в него и, возможно, открыть в одиночестве некое послание для себя.

Одиночество часто рассматривается как нечто деструктивное по отношению к личности, мешающее ей жить, ставящее преграды и ломающее ее. И часто одиночество рассматривается как следствие давления внешнего мира на личность, которое и вынуждает ее отгораживаться от него, бежать, одновременно страдая от этого.

Такое одиночество описано у многих авторов, в том числе и у Жана-Поля Сартра. Целый ряд его героев живут будто взаперти, мучаясь своим одиночеством и в то же время оберегая его, желая его. Именно от внешнего мира защищаются они в своем затворничестве, в этом болезненном компромиссе, и не могут найти освобождения ни в бегстве, ни в любви, ни в бунте, ни в творчестве.

Мучается от осознания абсурдности своего существования, от глубокой неприкаянности и разлада с миром и герой романа «Тошнота» (Антуан Рокантен).

Прошлое Рокантена полно событий. В нем и путешествия, и интересная работа, и любовь к женщине. Но... это все в прошлом, о котором он почти не вспоминает, боится вспоминать, так как всплывают лишь обрывочные картинки, и он не знает уже точно, что эти картинки означают -- воспоминания или вымысел. Картины прошлого будто мертвеют под его взором и, желая хоть что-то сохранить живым, не заменять просто словом то, что еще дорого, Рокантен отступает. Он говорит: «Мои воспоминания -- словно золотые в кошельке, подаренном дьяволом: откроешь его, а там сухие листья». В бесплодных попытках угнаться за прошлым Рокантен с горечью осознает, что прошлое покидает его, он отринут им в настоящее.

В этом настоящем Рокантен и страдает от этого Настоящего, от себя, от всего мира -- он одинок в нем. Он пытается писать книгу, он бывает среди людей, он гуляет, спит, ест и пищет дневник. Этот дневник заставляет писать именно это Настоящее, в котором Рокантен пребывает. Что-то происходит вокруг него, и в нем, и это «что-то» и заставляет Рокантена записывать происходящее: «Чтобы докопаться до сути», «точно определить характер перемены», «я должен разобраться в себе, пока не поздно...» Что «не поздно»? Чего боится Рокантен, что так скрупулезно описывает и во что пристально всматривается?

Критики прозы Сартра называют дневник Рокантена «лихорадочно-болезненным». Но в чем его болезненность? Скорее, это обостренное восприятие мира, себя, людей. Скорее, это возбуждение не человека, стоящего на грани безумия, а человека, стоящего перед неизвестным, непонятным пока ему и потому угрожающим и страшным. Рокантену и в голову не приходит, что он сошел с ума, наоборот, он отчетливо осознает, что находится в полном рассудке. Но слишком сильны перемены, ему хочется разобраться в их сути: «Если я пойму хотя бы, чего я испугался, это будет шаг вперед», -- пишет он. В своем одиночестве он может сделать это только сам, страдая от своего одиночества, тем не менее он ревностно оберегает его, бьется в нем, пытаясь понять: так что же происходит?

К нему приходит Тошнота. Вдруг «теплой массой» на Рокантена наваливается целый мир, неумолимо настигая его то в кафе, то дома, то на прогулке. В эти минуты Рокантен видит мир в его пугающей наготе: людей, в которых усматривает признаки разложения, умирания, даже если они молоды и влюблены; бьющую в глаза плоть вдруг оживших и самопроизвольно мыслящих предметов; вдруг отяжелевший, сладковатый воздух; навязчивый и раздражающий своей незавершенностью цвет того или иного предмета. Рокантен обостренно ощущает время во всей его наготе и вязкости, когда утрачено прошлое, а настоящее сливается с будущим. И в этом вздыбившемся вокруг мире Рокантен осознает себя просто блеклой плотью, лишенной всякого смысла. Он называет себя «живым мертвецом», лишенным значения и смысла в таком же мире, который ему представляется громадным абсурдным существом, и он задыхается от ярости при столкновении с ним. Отвергая этот мир, Рокантен все более погружается в одиночество, глядя на него со стороны и пытаясь понять смысл его существования, а также и своего. В поиске смысла вдруг всплывает слово «абсурд», и это слово дает Рокантену ключ к его Тошноте и собственной жизни. Он вдруг приходит к выводу, что: «В мире нет ничего закономерного. Все случайно. Существование не является необходимостью. Существовать -- это значит быть здесь, только и всего». Рокантен открыл множество существований, не связанных никакой закономерностью. Все эти существования случайны, и, видимо, некоторые из людей поняли это и попытались «преодолеть эту случайность, изобретя существо необходимое и самодовлеющее. Но ни одно необходимое существо не может помочь объяснить существование: случайность -- это нечто кажущееся, невидимость, которую можно развеять; это нечто абсолютное, а стало быть, некая совершенная беспричинность. Беспричинно все... и я сам. Когда это до тебя доходит, тебя начинает мутить и все плывет, -- вот что такое Тошнота».

Придя к этому заключению, Рокантен понимает, что он лишь один из множества существований, случайных, беспричинных и связанных между собой только одним: все лишние, лишний и он. Осознав это, Рокантен думает о самоубийстве, чтобы истребить хотя бы одно из этих никчемных существований. Но и смерть свою он признает лишней тоже. Он говорит: «Все сущее рождается беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно», так как самому умереть нет сил, и даже усилия невозможны.

И вот с этими существованиями и себя чувствуя таким существованием, Рокантен вынужден жить, убегая от них и опять возвращаясь и сливаясь плотью своей. Но если плоть его еще как-то мирится с этим, то дух его ищет выхода. И иногда ему это удается.

Это происходит также внезапно и напоминает Тошноту, но с обратным знаком -- все меняется и начинает существовать в каком-то ином качестве. Рокантен чувствует себя собой. Он опять «здесь, в настоящем», но вдруг рождается предчувствие неотвратимости начала жизни. «Мир уплотняется, или это он слил звуки и формы в нерасторжимом единстве, и даже представить себе не могу, что то, что меня окружает, может быть чем-то еще, а не тем, что оно есть...» Все разрозненные мгновения дня сливаются воедино и обретают смысл. Жизнь как будто замирает, наполняясь этим смыслом. Весь мир, его образы и звуки отдаются в каждом шаге, в биении сердца -- и Рокантен счастлив. «Мне кажется, я достиг высшей точки счастья и недостижимой ранее полноты чувств... Это ожидание свершения чего-то». У него появляется чувство своей нужности, осмысленности: «Меня везде ждут, нуждаются,» -- говорит он, но... «Я не знаю, чего от меня ждут, каждое движение обязывает меня... Надо выбирать».

И Рокантен теряется перед выбором, ведь он требует действия, хотя бы усилия, но нет еще готовности к ним. Рокантен будто замирает... И опять приходит оцепенение, опустошение, чувство омерзения перед жизнью и ее бессмысленностью.

Такой прорыв сознания остается в памяти как Событие, несущее в себе «чистый смысл», и именно одиночество дает ему возможность на некоторое время освободиться от реального мира. Но это обостренное погружение в смысл кроме радости приносит с собой и тревогу, страх. Эти чувства сдерживают Рокантена и заставляют опять погрузиться в одиночество, а иногда остаться на его поверхности, чтобы укрыться от страха в среде себе подобных.

Страх и омерзение перед абсурдным миром, страх перед миром, наполненным смыслом, -- вот два полюса, между которыми глубокая пропасть. Эта пропасть -- глубочайшее Одиночество Рокантена, в которое он погружен, и которое иногда выталкивает его наверх для очередной попытки найти себя, получить подтверждение себе. Но увы... подтверждения он не находит и будто утрачивает себя. Он пишет в дневнике: «Антуан Рокантен не существует Ни-для-кого. Забавно. А что такое вообще Антуан Рокантен? Нечто абстрактное. Тусклое воспоминание обо мне мерцает в моем сознании... И вдруг "Я" начинает тускнеть, все больше и больше -- кончено: оно угасло совсем».

Теперь он -- опустошенное сознание, само себя воспроизводящее. Оно «необитаемо». Пустое пространство: Ничто. И кажется, нет надежды, один страх и желание изгнать из себя существование. Он думает: «Только в этом была цель всех моих благих начинаний в жизни».

Итак, Рокантен теперь являет собой Страх перед пустым пространством, Страх перед Ничто. И здесь -- небольшое отступление.

Существовало латинское изречение «боязнь пустоты» или страх перед пустотой, страх перед пространством. По сути, страх перед пространством -- это страх перед собой, перед пустым пространством внутри себя, «внутренней бездной», внутренним Ничто. Для меня Рокантен заперт прежде всего в себе самом, одиночество внутри него, в его внутреннем пространстве, в его Ничто. И сознание является частью Ничто, но заперто еще и в самом себе и не в силах вырваться из своих границ и заполнить это Ничто. Что несет Рокантену Ничто, перед ликом которого он оказался? Что это -- Хаос, разрушение, гибель? Читая художественный роман, написанный философом, трудно избежать соблазна поискать философские идеи автора, в них найти причину того положения, в котором оказался его герой. И я решила попытаться сделать это.

По сути, вопрос о Ничто это вопрос о главном, пожалуй, противоречии между Бытием и Небытием в философии. Начиная от Парменида, философы признавали что-нибудь одно -- или Бытие, или Небытие, третьего не было дано. Ничто всегда отождествлялось с Небытием и выводилось из Бытия как отрицание Бытия. Сартр также следовал этой философской традиции. По Сартру, человек есть мера всех вещей. Сущность всегда следует за существованием. Значит, именно в существовании следует искать объяснение сущему, т.е. Бытие есть то, что дано нам в опыте.

Но М. Хайдеггер открыл, что Бытие нельзя свести только к сущему, к тому, что явленно. Бытие не есть сущее... Это выпускает из виду Сартр, и, возможно, потому попытки его героя понять действительное обречены на неудачу. И даже решимость Рокантена заняться качественно другим творчеством с этой точки зрения обречена на неудачу, на тупик.

Ведь если следовать за Сартром, «человек есть бытие, благодаря которому возникает Ничто». Так и происходит в романе. Но Ничто не «возникает», а если возникает, значит оно -- не Ничто. «Может быть, это беспредметное все-таки неким образом Есть в том смысле, что им определяется существующий характер Бытия», -- пишет Хайдеггер. Сартр этого не ощущает и, возможно, поэтому его герой не обретает свободы, которую ищет. Он чаще бьется на поверхности бытия, в одномерном бытии, скованный им, хотя и заявляющий, что он свободен.

У Сартра есть: «Свобода человека предшествует его сущности; она есть условие, благодаря которой последняя становится возможной». И тут же ставит себе препятствие, задавая вопрос: «Что такое свобода человека, если путем ее порождается Ничто?»

Но Ничто не «порождается», а существует как условие свободы-необремененности установками. Ничто есть очищение от них ради пробуждения чувства свободы, которая присуща каждому, но не каждый способен ее освободить. Таким образом, оставаясь в рамках традиционного отношения к Небытию как к ничтожеству, нулю, Сартр сводил истину Бытия -- Целое, состоящее из Бытия и Небытия, -- только к его части. Поэтому Рокантен перед ликом Ничто замирает, испытывает страх и отступает. Сартр находит для него утешение в решении попытаться написать нечто новое, другое. Решение Рокантена еще до конца не принято, мысль об этом робка и зыбка, но она наполняет его радостью. В этом видит он (а возможно, и Сартр) оправдание его существованию, которое ранее было лишено смысла.

Кажется, Рокантена ждет грустный финал -- опять поражение. Однако хочется взглянуть на Ничто Рокантена, на его страх с другой позиции. С той позиции, которая гласит: «Без Небытия нет Бытия. В их единстве себя являет само Бытие». Таким образом, отпадает страх перед Ничто, Небытием и необходимость борьбы с ним. Страх Рокантена перед Ничто -- это и есть «призыв Бытия», если верить Хайдеггеру. Способен ли Рокантен заглянуть в эту бездну и не дрогнуть, и возрадоваться?

Мне кажется, Рокантен близок к постижению Истины Бытия. Он уже перед лицом Ничто, которое взывает к нему. «Страх -- призыв Бытия», -- говорит Хайдеггер. Испытывая страх перед открытием Ничто, Рокантен уже его слышит.

Тошнота Рокантена, которая сопровождает его на поверхности одиночества и напоминает ему о самом себе и окружающем мире, -- это тоже предвестие погружения во мрак одиночества, в его глубину, в ничто. Скорее, это призыв к погружению, к пути в «потаенное», непознанное и к уходу от себя видимого, материального.

Рокантен уже понимает, что существует Нечто, до чего он еще не может добраться, постичь, -- музыка, чистая, соразмерная, перед которой стыдно за себя и за весь мир. Эта музыка всегда за пределами чего-то... По ту сторону существования, которое лишено для Рокантена смысла, за его пределами -- значит, в Ничто. Вот еще одна нить, связавшая его с ним, еще один его зов -- и это не отдельно существующее, это здесь в «вот-бытии», «она есть». И Рокантен идет за мелодией в Ничто, отринув все, идет «сейчас».

Призыв Ничто и в минуты, когда звуки и формы сливаются в нерасторжимом единстве и все обретает смысл, и опять Рокантен внимает этому призыву, следует за ним. Он слышит его и в одиноком прерывистом звоне, пронзающем потемки, -- «в нем меньше человеческого, в нем чистота».

Преклонение перед каждой минутой События, стремление вобрать его, навеки запечатлеть в себе, предвосхищение его конца -- это влечет неотвратимо, даже если в конце гибель, -- и в этом призыв Ничто.

И главное -- дневник Рокантена, в котором пульсирует его сознание, которое не способно забыться, -- это экзистирующее сознание и ведущее в Ничто. Язык дневника -- это язык экзистирующего сознания и способ возвращения к Истине Бытия, способ Бытия. И, наверное, закономерно, что Рокантен оберегает свое одиночество в предчувствии главной перемены и в итоге принимает решение писать «что-то другое», заниматься творчеством -- это не путь оправдания его существования до сих пор, а возвращение к истинному Бытию.

Таким образом, одиночество Рокантена, его бездна, его Ничто вселяет надежду на возможность возрождения Рокантена и становится точкой отсчета на пути возрождения в нем Истины.

ЛИТЕРАТУРА

1. Акутагава Р. Ад одиночества // Новеллы. М., 1985. С. 43-44.

2. Сартр Ж.-П. Стена.: Избр. произведения. М.:Политиздат, 1992. 480 с.

3. Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. 445 с.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Т. В. ВЛАСОВА

ОДИНОЧЕСТВО КАК ЗАЛОГ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Speaking In Tongues
Лавка Языков