Speaking In Tongues
Guided by Voices

АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ

ANDREY VOZNESENSKY

Translated by Alec Vagapov

ПАРАБОЛИЧЕСКАЯ БАЛЛАДА	THE PARABOLIC BALLAD
Судьба, как ракета, летит по параболе обычно — во мраке и реже — по радуге. Жил огненно-рыжий художник Гоген, богема, а в прошлом — торговый агент. Чтоб в Лувр королевский попасть из Монмартра, он дал кругаля через Яву с Суматрой! Унесся, забыв сумасшествие денег, кудахтанье жен и дерьмо академий. Он преодолел притяженье земное. Жрецы гоготали за кружкой пивною: «Прямая — короче, парабола — круче. Не лучше ль скопировать райские кущи?» А он уносился ракетой ревущей сквозь ветер, срывающий фалды и уши. И в Лувр он попал не сквозь главный порог — параболой гневно пробив потолок! Идут к своим правдам, по разному храбро, червяк — через щель, человек — по параболе. Жила-была девочка, рядом в квартале. Мы с нею учились, зачеты сдавали. Куда ж я уехал! И черт меня нес меж грузных тбилисских двусмысленных звезд! Прости мне дурацкую эту параболу, Простывшие плечики в черном парадном... О как ты звенела во мраке Вселенной упруго и прямо — как прутик антенны! А я все лечу, приземляясь по ним — земным и озябшим твоим позывным. Как трудно дается нам эта парабола!.. Сметая каноны, прогнозы, параграфы, несутся искусство любовь и история — по параболической траектории! В Сибирь уезжает он нынешней ночью. ...................................................................... А может быть, все же прямая — короче? 1958	My life, like a rocket, makes a parabola flying in darkness, — no rainbow for traveler. There once lived an artist, red-haired Gauguin, he was a bohemian, a former tradesman. To get to the Louvre from the lanes of Montmartre he circled around as far as Sumatra! He had to abandon the madness of money, the filth of the scholars, the snarl of his honey. The man overcame the terrestrial gravity, The priests, drinking beer, would laugh at his «vanity»: «A straight line is short, but it is much too simple, He’d better depict beds of roses for people.» And yet, like a rocket, he flew off with ease through winds penetrating his coat and his ears. He didn’t fetch up to the Louvre through the door but, like a parabola, pierced the floor! Each gets to the truth with his own parameter a worm finds a crack, man makes a parabola. There once lived a girl in the neighboring house. We studied together, through books we would browse. Why did I leave, moved by devilish powers amidst the equivocal Georgian stars! I’m sorry for making that silly parabola, The shivering shoulders in darkness, why trouble her?... Your rings in the dark Universe were dramatic, and like an antenna, straight and elastic. Meanwhile I’m flying to land here because I hear your earthly and shivering calls. It doesn’t come easy with a parabola!.. For wiping prediction, tradition, preamble off Art, History, Love and Аesthetics Prefer to take parabolical paths, as it were! He leaves for Siberia now, on a visit. .............................................................................. It isn’t so long as parabola, is it?
АНТИМИРЫ	THE ANTIWORLDS
Живет у нас сосед Букашкин в кальсонах цвета промокашки, но как воздушные шары над ним горят антимиры. И в них, магический как демон, вселенной правит, возлежит Антибукашкин, академик, и щупает Лоллобриджид. Но грезятся Антибукашкину виденья цвета промокашки. Да здравствуют Антимиры! Фантасты — посреди муры. Без глупых не было бы умных, оазисов — без Каракумов. Нет женщин — есть антимужчины, в лесах ревут антимашины. Есть соль земли. Есть сор земли. Но сохнет сокол без змеи. Люблю я критиков моих. На шее главного из них, благоуханна и гола, сияет антиголова. Я сплю с окошками открытыми, а где-то свищет звездопад, и небоскребы сталактитами на брюхе глобуса лежат. И подо мной вниз головой, воткнувшись вилкой в шар земной, беспечный, милый мотылек, живешь ты, мой антимирок! Зачем среди ночной поры встречаются антимиры? Зачем они вдвоем сидят и в телевизоры глядят? Им не понять и пары фраз. Их первый раз — последний раз! Сидят забывши про бонтон ведь будут мучиться потом! И уши красные горят, как будто бабочки сидят... ...Знакомый лектор мне вчера сказал: «Антимиры? Мура!» Я сплю, ворочаюсь спросонок. Наверно прав научный хмырь... Мой кот, как радиоприемник, зеленым глазом смотрит мир. 1961	There is Bukashkin, our neighbor, in underpants of blotting paper, and, like balloons, the Antiworlds hang up above him in the vaults. Up there, like a magic daemon, he smartly rules the Universe, Antibukashkin lies there giving Lollobrigida a caress. The Anti-great-academician has got a blotting paper vision. Long live creative Antiworlds, great fantasy amidst daft words! There are wise men and stupid peasants, there are no trees without deserts. There’re Antimen and Antilorries, Antimachines in woods and forests. There’s salt of earth, and there’s a fake. A falcon dies without a snake. I like my dear critics best. The greatest of them beats the rest for on his shoulders there’s no head, he’s got an Antihead instead. At night I sleep with windows open and hear the rings of falling stars, From up above skyscrapers drop and, like stalactites, look down on us. High up above me upside down, stuck like a fork into the ground, my nice light-hearted butterfly, my Antiworld, is getting by. I wonder if it’s wrong or right that Antiworlds should date at night. Why should they sit there side by side watching TV all through the night? They do not understand a word. It’s their last date in this world. They sit and chat for hours, and they will regret it in the end! The two have burning ears and eyes, resembling purple butterflies... ...A lecturer once said to me: «An Antiworld? It’s loonacy!» I’m half asleep, and I would sooner believe than doubt the man’s word... My green-eyed kitty, like a tuner, receives the signals of the world.

СВЕТ ДРУГА		MY FRIEND’S LIGHT
Я друга жду. Ворота отворил, зажег фонарь под скосами перил. Я друга жду. Глухие времена. Жизнь ожиданием озарена. Он жмет по окружной, как на пожар, как я в его невзгоды приезжал. Приедет. Над сараями сосна заранее освещена. Бежит, фосфоресцируя, кобель. Ты друг? Но у тебя — своих скорбей... Чужие фары сгрудят темноту — я друга жду. Сказал — приедет после девяти. По всей округе смотрят детектив. Зайдет вражда. Я выгоню вражду — я друга жду. Проходят годы — Германа все нет. Из всей природы вырубают свет. Увидимся в раю или аду. Я друга жду, всю жизнь я друга жду! Сказал — приедет после девяти. Судьба, обереги его в пути. 1979		I’m waiting for my friend. The gate’s unlocked. The banisters are lit so he can walk. I’m waiting for my friend. The times are dull and tough. Anticipation lightens our life. He’s driving down the Ring Road, at full speed, the way I did it when he was in need. He will arrive to find the spot at once, the pine is lit well in advance. There is a dog. His eyes are phosphorescent. Are you a friend? I see you’re not complacent... Some headlights push the darkness off the drive. My friend is to arrive. He said that he would come at nine or so. People are watching a TV show. Should animosity drop in I’ll turn it out, — I’ll wait around. Months, years go by, but Herman’s not in sight. The whole of nature is cut off from light. I’ll see my friend in hell, or paradise, alive. I have been waiting for him all my life. He said he’d come at nine or so today. God save him while he’s on his way.
ЕЕ ПОВЕСТЬ	HER STORY
Я медлила, включивши зажиганье. Куда поехать? Ночь была шикарна. Дрожал капот, как нервная борзая. Дрожало тело. Ночь зажгла вокзалы. Все нетерпенье возраста Бальзака меня сквозь кожу пузырьками жгло — шампанский возраст с примесью бальзама! Я опустила левое стекло. И подошли два юные Делона — в манто из норки, шеи оголены. «Свободны, мисс? Расслабиться не прочь? Пятьсот за вечер, тысячу — за ночь». Я вспыхнула. Меня, как проститутку, восприняли! А сердце билось жутко: тебя хотят, ты — блядь, ты молода! Я возмутилась. Я сказала: «Да». Другой добавил, бедрами покачивая, потупив голубую непорочь: «Вдруг есть подруга, как и вы — богачка? Беру я также — тысячу за ночь». Ах, сволочи! продажные исчадья! Обдав их газом, я умчалась прочь. А сердце билось от тоски и счастья! «Пятьсот за вечер. Тысячу — за ночь». 1975	I started up the engine and I lingered. Where should I go? The night was fine, I figured. The bonnet trembled like a nervous hound. I shivered. Night lit up the houses around. The Balzac age, I felt its burning pain, Chilled to the bone, I couldn’t hold my own. The age of balsam wine mixed with champaign!.. So I looked up, and wound the window down. They were young, two pretty-pretty fellows, wearing fur coats, looking slightly careless. «You’re free, Miss, aren’t you ? Care for delight? Five hundred now. One thousand for the night». I flared up. They took me for a prostitute. My heart was jumping. What an attitude! They want you, you’re young, you’re a whore! Indignant, I said «Yes», instead of «No». The other one, so «sweet and pure», swaying his hips, looking aside, said: «Have you got a friend, as rich as you are? I, too, will take it. A thousand for the night». The brutes! I thought I’d better vanish! I stepped upon the gas and left the site. My heart, however, jumped for joy and anguish! «Five hundred now. One thousand for the night».
+++ памяти Б. и С.	+++ in memory of B. and S.
Эх, Россия! все впотьмах. Пахнет псиной в небесах. Мимо марсов, днепрогэсов, мачт, антенн, фабричных труб страшным спутником Прогресса носится собачий труп. 1959	Poor Russia! All is dark. There’s a fetor of a dog. Past the power stations, lorries, funnels, space flights, masts, so high, like a satellite of Progress, a decaying dog gets by.
РУССКО-АМЕРИКАНСКИЙ РОМАНС	RUSSIAN-AMERICAN ROMANCE
И в моей стране, и в твоей стране до рассвета спят — не спиной к спине. И одна луна, золота вдвойне, И в моей стране, и в твоей стране. И в одной цене, — ни за что, за так, для тебя — восход, для меня — закат. И предутренний холодок в окне не в твой вине, не в моей вине. И в твоем вранье, и в моем вранье есть любовь и боль по родной стране. Идиотов бы поубрать вдвойне — И в твоей стране, и моей в стране. 1977	In my land and yours they do hit the hay and sleep the whole night in a similar way. There’s the golden Moon with a double shine. It lightens your land and it lightens mine. At the same low price, that is for free, there’s the sunrise for you and the sunset for me. The wind is cool at the break of day, it’s neither your fault nor mine, anyway. Behind your lies and behind my lies there is pain and love for our Motherlands. I wish in your land and mine some day we’d put all idiots out of the way.

+ + +	+ + +
Не поняли евангелисты. Не к не бесам он руки простирал, когда легионеры-металлисты вгоняли в сухожилия металл. Возьмемся за руки перед разлукой! Он этим к воскрешению готов, глядит с креста, протягивая руки разбойникам с соседних двух крестов.	Evangelists were wrong in claiming: it was to heaven that His hands He stretched when legionaries, the metal-brained men, into the flesh the metal pins had fetched. Let’s shake our hands, it’s time for separation! He was prepared now for resurrection, He stretched His hands turning his eye to the two thieves on crosses nearby.
+ + +	+ + +
Дорогие литсобратья! Как я счастлив от того, что средь общей благодати меня кроют одного. Как овечка черной шерсти, я не зря живу свой век — оттеняю совершенство безукоризненных коллег.	Dear colleagues, I m so happy: nowadays when all is well I’m the only one who happens to be criticized like hell. I’m a black sheep. No objection, for my living does make sense ‘cause I set off the perfection of my flawless author friends.
ХУЛЫ И НАГРАДЫ	ABUSES AND AWARDS
Поэт не имеет опалы, спокоен к награде любой. Звезда не имеет оправы ни черной, ни золотой. Звезду не убить каменюгами, ни точным прицелом наград. Он примет удар камер-юнкерства, посетует, что маловат. Важны ни хула или слава, а есть в нем музыка иль нет. Опальны земные державы, когда отвернется поэт. 1978	A poet can’t be in disfavour, he needs no awards, no fame. A star has no setting whatever, no black nor a golden frame. A star can’t be killed with a stone, or award, or that kind of stuff. He’ll bear the blow of a fawner lamenting he’s not big enough. What matters is music and fervour, not fame, nor abuse, anyway. World powers are out of favour when poets turn them away.
БАЛЛАДА-ДИССЕРТАЦИЯ	A BALLAD (THESIS FOR A DOCTOR'S DEGREE)
Вчера мой доктор произнес: «Талант в вас, может, и возможен, но ваш паяльник обморожен, не суйтесь из дому в мороз». О нос!.. Неотвратимы, как часы, у нас, у вас, у капуцинов, по всем законам медицины торжественно растут носы! Они растут среди ночи у всех сограждан знаменитых, у сторожей, у замминистров, сопя бессонно, как сычи. Они прохладны и косы, их бьют боксеры, щемят двери, но в скважины, подобно дрели, соседок ввинчены носы! (Их роль с мистической тревогой интуитивно чуял Гоголь.) Мой друг Букашкин пьяны были, им снился сон: подобно шпилю, сбивая люстры и тазы, пронзая потолки разбуженные, над ним рос нос, как чеки в булочной, нанизывая этажи! «К чему б?» — гадал он поутру, сказал я: «К Страшному Суду. К ревизии кредитных дел!» 30-го Букашкин сел. О, вечный двигатель носов! Носы длиннее — жизнь короче. На бледных лицах среди ночи, как коршун или же насос, нас всех высасывает нос, и, говорят, у эскимосов есть поцелуй посредством носа ... но это нам не привилось. 1963	My doc announced yesterday : «You may have talent, though it’s hidden, your beak, however, is frost-bitten, so stick at home on a cold day». The nose, eh? As irretrievable as time, conforming to the laws of medicine, your nose, like that of any person, keep growing steadily, with triumph! The noses of celebrities, of guards and ministers of ours grow, snoring restlessly like owls at night, along with plants and trees. They’re cool and crooked, resembling bills, they’re squeezed in doors, get hurt by boxers, however, our neighbour’s noses screw into keyholes, just like drills! (Great Gogol felt by intuition the role they play in man’s ambition.) My friend Bukashkin who was boozy dreamed of a nose that grew like crazy: above him, coming like a bore, upsetting pans and chandeliers, a nose was piercing the ceilings and threading floor upon the floor! «What’s that? — he thought, when out of bed. «A sign of Judgement Day — I said — And the inspection of the debtors!» He was imprisoned on the 30^th. Perpetual motion of the nose! It’s long, while life is getting shorter. At night on faces, pale as blotter, like a black hawk, or pumping hose, the nose absorbs us, I suppose. They say, the Northern Eskimos kiss one another with the nose It hasn’t caught on here, of course.
+ + +		+ + +
Друг мой, мы зажились. Бывает. Благодать. Раз поэтов не убивают, значит, некого убивать. 1975		We’ve lived much too long. It’s so pleasant. Such a thrill. No poet gets killed for the present which means there is no one to kill.
НИКОГДА (на мотив В. Смита)		WHEN PIGS FLY (W. Smith’s theme)
Я тебя разлюблю позабуду, когда в пятницу будет среда, когда вырастут розы повсюду, голубые, как яйца дрозда когда мышь прокричит «кукареку», когда дом постоит на трубе, когда съест колбаса человека, и когда я женюсь на тебе. 1978		I will no longer love you, my fair when two Sundays meet, neck and neck, when the roses spring up everywhere, turning blue as the blackbird’s egg. When houses stands on their chimneys, when a mouse commences to coo, when hot dogs eat up human beings and when I think of marrying you.
РЕЗИНОВЫЕ	RUBBER SOULS
Я ненавижу вас, люди-резины, вы растяжимы, на все режимы. Улыбкой растягивающейся зевнут, тебя затягивают, как спрут. Неуязвим человек резина, кулак затягивает трясина. Редактор резиновый трусит текста, в нем вязнет автор, как в толще теста. Я знаю резиновый кабинет, где «да» растягивается в «да н-нет...». Мне жаль тебя, человек-эластик, Прожил — и пусто, как после ластика. Ты столько вытер людей и страсти, а был ведь живой, был азартом счастлив... Ты ж трусишь, раздувшись поверх рейтуз, — пиковый, для всех несчастливый туз...	I hate you, rubber souls, you seem to stretch to fit any regime. They’ll give a yawning smile, stretched wide, and, like an octopus, they’ll draw you tight. A rubber man is an elusive rogue: a fist gets sucked into the bog. The rubber editor is scared of script, the author is bogged down in it. A rubber office I used to know where «yes» was stretched to courteous «no». I pity you, elastic crank, as if erased, your past is blank. You have erased many a passion, many a thought, but you were happy and excited, were you not?... Above the waist you are a cowardly man, an ace of spade, and an unlucky one...

ШЕКСПИРОВСКИЙ СОНЕТ	A SHAKESPEARELIKE SONNET
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж... Да жаль тебя покинуть, милый друг. Перевод С. Маршака «Охота сдохнуть, глядя на эпоху, в которой честен только выпивоха, когда земля растащена по крохам, охота сдохнуть прежде чем все сдохнут. Охота сдохнуть, слыша пустобреха. Мораль читают выпускницы Сохо. В невинность хам погрузится по локоть, хохочет накопительская похоть, от этих рыл — увидите одно хоть — охота сдохнуть... Да друга бросить среди этих товарищ — не по-товарищески». Давно бы сдох я в стиле «деваляй» но страсть к тебе с убийствами в контрасте. Я повторяю: «страсти доверяй», trust страсти! Да здравствует от этого пропасть! Все за любовь отчитывать горазды, конечно, это пагубная страсть — trust страсти. Власть упадет. Продаст корысть ума. Изменят форму транспортный трассы. Траст страсти., ты не покидай меня — траст страсти! 1983	Tired with all these, for restful death I cry... Save that, to die, I leave my love alone. Sonnet LXVI «I look around and I want to die, in earnest, a drunkard is the only one who’s honest, my land is being plundered, I can't like it, I’d die before all people kick the bucket. I want to die on hearing idle chatterers. A Soho graduate lectures on moral matters. A boor appears innocent and gracious, and lust for augmentation laughs in our faces. Those ugly creatures (did you see any?), I want to die for they are many... There is my friend among those mates but, really, deserting him would be unfriendly». I should have killed myself long, long ago, but love for you deters me from the action, and I repeat : «trust passion evermore», trust passion! Long live the saying : «I wish I were dead»! Love tends to cause a negative reaction; it is, of course pernicious passion, — yet trust passion. Authority will fall. The selfish mind — betray. The transport routes will be refashioned. Believe in passion, do not leave me, pray, trust passion!
+ + +	+ + +
Летел он от Земли наискосок, оставив слева Запад и Восток, и соответственно Север и Юг, ориентируясь на сердца звук. Но это было сердце не его, а чье-то, что откуда-то звало. Увидел, что не знали словари, «Ты дивео», — понявши, он сказал. И растворился в Сущности любви. Но не в любви, которую он знал.	Flying sideways the Earth he left, the East and West were on his left, the North and South were on his right, the heartbeat led him in his flight. It was somebody’s heart which called from a remote, unknown world. He saw what no one could define, he got it, and he said: «You are divine». And he dissolved, lost in the Crux of love. But it was love that he knew not of.
1987	1987
10 Что за смысл летит над всем, Убывающий вид цифр? Десять, девять, восемь, семь … cтарт ? Взрыв ? 9 Вспять летящий Вифлеем? Убыванье чувств живых? Десять, девять, восемь, семь — Старт? Взрыв? 8 Десять, девять, восемь, семь… Антисчетчик побежал. Форман, Пушкин. Будда, Зен. Скоро ль время обезьян? 7 Сталин. Петр. Наоборот. Счетчик сброшенный такси. Остается только год до крещения Руси. 6 Кто из «Облака в штанах» старомодно простонал: «Восемь девять десять?» Счет: «Десять, девять, восемь». Влет. 5 Строит храмы Герострат. Ницше говорит: «Бог жив!» В ком из нас таится старт? В ком из нас таится взрыв? 4 Хатха-йога. Седуксен. В мире писем нет совсем. Только «Гете-Эккерман» и «Астафьев-Эйдельман». 3 И несется страшным зевом слово «если», слово «if» — Тен, найн, ейт, севен, десять, девять — старт? Взрыв? 2 Жаль не только нас, тетерь, в шорох видеосистем. Жалко маленьких детей, кому девять, восемь, семь. 1 Запрещенных издаем. От «Живаго» в сердце щемь. Сколько там еще имен? Десять… девять… восемь… семь… 0 Медленно, в буран борьбы, движется свободы цель — как дорожные столбы. «10», «9», «8», «7»… 1 Для чего же Китти, Левин, Маркс, Христос и Будда-зен? Тен, найн, ейт, севен… Десять, девять, восемь, семь…	10 What's that, flying over you, ten comes first and one comes last? Seven, six, five, four, three, two.… Start? Blast? 9 Bethlehem flies to the rear? Living feelings turns to dust? Nine, eight, seven, six, four, three — Start? Blast? 8 Countdown starts with ten… Anti-counter's switched on. Voreman, Pushkin, Budda, Zen. Has the time of apes begun? 7 Stalin. Peter. Back to front. Taxi meter starts to count. There is one year left until Russia's christened at its will. 6 Someone in «The Cloud In Pants» is old fashioned, and he counts: «Eight, nine, ten». Do count it right: «Nine, eight, seven». Done in flight. 5 Building shrines, old Greeks were smart. Nietzsche says: «In God we trust!» Which of us involves a start? Which of us involves a blast? 4 Hatha-Yoga. Drugs for pain.. There's no mail at all again. Only «Goethe-Eckermann» And «Astafyev-Eidelmann» 3 Like a horror up to heaven the word «If» is flying past. Countdown: nine, eight, seven, six, five, four, three. Start? Or blast? 2 Sorry for us stupid wits, Time of video clips and pics. Sorry for the little kids aged ten, nine, eight, seven, six. 1 We release what they have banned, like «Zhivago», thrilling me. Are there many names at hand? Nine…eight… seven…five… four… three… 0 Slowly, in the storm of fight freedom target moves along like a road post on the right : «9», «8», «7» and so on. 1 Why do we have Kitty, Levin, Jesus Christ, Marx, Budda-zen? Countdown: nine, eight, seven… Ends with zero, starts with ten…
+ + +	+ + +
Омытые светом деревья просвечивают в тиши, как будто гусиные перья — Только пиши!	Washed down by sunlight, the trees quietly come into sight reminding of feathers of geese — Take one and write!
ТЕБЕ (По мотивам А.Йожефа)	TO YOU (A. Josef's Theme)
Я так люблю Тебя, когда плечами, голосом, спиною, меня оденешь ты собою как водопадная вода! Я обожаю быть внутри Твоей судьбы. Твоих смятений, неясный шум Твоих артерий как сад растущий раствори. Да будет плод благословен Твоего тонущего лона! Из всех двуногих миллионов Ты мною выбрана затем. И легкие, как два куста, в Тебе пульсирует кисейно. Я слышу печень и кишечник, Ты вся священна и чиста. За что же жребий мне такой? Я родился, чтоб утром рано увидеть руку со стаканом, с Твоею жилкой голубой.	I love You so. I love You when I feel Your back, Your voice, Your shoulder, You shroud me with Your whole body like waterfall or poring rain! I love to be inside Your fate, Your doubts and Your perturbation, I wish Your faint blood circulation were open, like a green garden gate. Blessed be the fruit of good intent, Your drowning bosom, and your lenience! I've chosen You out of millions just for that reason, dear friend. Like leaves of bushes, thin and fine, I feel Your lungs pulsate and shiver. I hear Your entrails, Your liver, You are all pure and divine! Why has life taken such a course? I only want when days break out to see a glass, a hand stretched out marked with a blue vein of Yours.

ПОРНОГРАФИЯ ДУХА	PORNOGRAPHY OF THE SPIRIT
Отплясывает при народе с поклонником голым подруга. Ликуй, порнография плоти! Но есть порнография духа. Докладчик порой на лектории, в искусстве солен как стряпуха, раскроет на аудитории свою порнографию духа. В Пикассо ему все не ясно, Стравинский — безнравственность слуха. Такого бы постеснялась Любая парижская шлюха. Подпольные миллионеры, Когда твоей родине худо, являют в брильянтах и нерпах свою порнографию духа. Когда на собрании в зале Неверного судят супруга, желая интимных деталей, ревет порнография духа. Как вы вообще это смеете! Как часто мы с вами пытаемся взглянуть при общественном свете, когда и двоим — это таинство… Конечно, спать вместе не стоило б… Но в скважине голый глаз значительно непристойнее того, что он видит у вас… Клеймите стриптизы экранные, венерам закутайте брюхо, но все-таки дух — это главное. Долой порнографию духа! 1974	A girl and her stark naked bonny are dancing in public. They dig it. Rejoice, it's the porn of the body! But there's the porn of the spirit. A man with an air of importance, an expert in art, like a wizard, is lecturing to the audience revealing his porn of the spirit. Picasso to him isn't clear, Starvinsky's corruption of ear. Even a whore from Paris to hear it would be embarrassed. Dressed up and bedecked by jewels the millionaires pig it. They wallow in riches like boors revealing their porn of the spirit. When people censure at meetings adultery of a spouse, demanding intimacy details, the porn of the sprit howls. How dare you! How can you shout! Our habits can be so beastly! We want it unveiled and let out while even for two it's a mystery… Adultery should be condemned… but the eye in the hole, I presume, is much more indecent compared with what it can see in your room. Strip-teasers and belly-dancers have got to be scourged as wicked; the spirit — that is the answer. Away with the porn of the spirit!
*** * ***		*** * ***
Господь, помилуй мою душу! Через различные этапы я шел от треугольной груши до четырехугольной шляпы.		Forgive me, Lord! Going through stages I've known many different changes: from a triangular, three-cornered pear to a quadrangular headwear.
ВЧЕРА, КАК СЕЙЧАС		YESTERDAY JUST LIKE TODAY
Жаль, что проходит «на ура» стихов давнишняя часть. Они написаны вчера, вчера — то есть сейчас. Я их писал на злобу дня, писал я, осерчав, Клянут меня , клеймят меня — вчера — то есть сейчас. Они застыли в злобу лет. К чертям им бы пора! Конца их преступленьям нет Сейчас, как и вчера. Стих и не плох, но не дай бог, что персонаж пера, вдруг станет «злобою эпох» и завтра, как вчера. А ты садишься на окно, коленками стучась. Ты повстречалась мне давно, всегда — как и сейчас. 1987		My older rhymes, to my dismay, go with a swing and how. They were written yesterday, which means they're written now. I wrote to issues of the day, enraged for evermore. They curse and censure me to-day the way they did before. They're stiff with issues of the times. To hell they all must go! There is no end to their crimes to-day, just like before. The rhyme is nice, but — God forbid! — your heroes should no more be «epochal» in word and deed the way they were before. You're sitting on the window-sill, your knees swing to and fro. I met you long ago, and we'll be meeting, like before…
*** * ***		*** * ***
Не возвращайтесь к былым возлюбленным, Былых возлюбленных на свете нет. Есть дубликаты — как домик убранный, где они жили немного лет. Вас лаем встретит собачка белая, и расположенные на холме две рощи — правая, а позже левая — повторят лай про себя во мгле. Два эха в рощах живут раздельные, как будто в стереоколонках двух, все, что ты сделала и что я сделаю, они разносят по свету вслух. А в доме эхо уронит в чашку, ложное эхо предложит чай, ложное эхо оставит на ночь, когда ей надо бы закричать: «Не возвращайся ко мне, возлюбленный. Мы были раньше, нас больше нет». Две изумительные изюминки хоть и расправятся тебе в ответ. А завтра вечером, на поезд следуя, вы в речку выбросите ключи, и роща правая, и роща левая вам вашим голосом прокричит: «Не покидайте своих возлюбленных. Былых возлюбленных на свете нет…» Но вы не выслушаете совет. 1974		Do not go back to former lovers, the former lovers are all gone. There are just copies, like little houses, where they used to get along. You will be given a hearty welcome, a dog will meet you with a bark, two groves up on the hill will echo the sound of barking in the dark. Two echoes in the groves will sever like stereo speakers split in two, they spread around the world whatever we have been doing, — I and you. At home the echo will drop the saucer, the phony echo will give you tea, the phony echo will want to host you whereas she ought to shout to me : «Do not come back, oh my beloved one, we were before, but we are gone.» Though two amazing kicks for once will be uncovered in response. When you depart, and you are bound to throw the key into the stream the groves up there on the mount will shout echoing your scream: «Do not desert your former lovers, they're perished and will never rise…» But you won't follow the advice.
*** * ***		*** * ***
Кончину чую, но не знаю часа. Плоть ищет утешенья в кутеже. Жизнь плоти опостылела душе. Душа зовет отчаянную чашу! Мир заблудился в непролазной чаще, средь ядовитых гадов и ужей. Как черви, лезут сплетни из ушей. И Истина сегодня — гость редчайший. Устал я ждать и верить устаю. Когда ж взойдет, Господь, что ты посеял? Нас в срамоте застанет смерти час. Нам не постигнуть истину твою. Нам даже в смерти не найти спасенья. И отвернутся ангелы от нас. 1975		I feel I'm nearing my final destination. The body seeks relief in a carouse. The spirit, tired of the body, calls, for a back up, a cup of desperation! The world is lost in a thick wood and desert amid grass-snakes and vipers, vicious ones. The gossips creep out of ears, like worms. The Truth is quite a rare guest at present. I'm tired of waiting, and believing, too. Oh God, when will the seeds you planted sprout? The hour of death will find us filled with shame, for we shall never know the truth sent down by you; and even death won't save us, and, no doubt, the angels will repudiate us, just the same.
*** * ***		*** * ***
Единственный живой средь неживых. свидетелем он Рая стал и Ада. Обитель справедливую Расплаты он, как анатом, все круги постиг. Он видел Бога. Звездопадный стих над родиной моей рыдал набатно. Певцу нужны небесные награды, ему не надо почестей людских. (Я говорю о Данте. Это он не понят был. Я говорю о Данте.) Он озверевшей банде был смешон. Непониманье гения — закон. О дайте мне его прозренье, дайте! И я готов, как он, быть осужден. 1975		The only living one among the dead, he knew what Hell and Paradise were all about. Like an anatomist he knew the ins and outs of righteous Purgatory he chanced to tread. He witnessed God. The poem, starred with grace, like a church bell over my land kept ringing. A poet needs awards from heaven for his singing, what he does not need is the human praise. (It's Dante whom I mean, of course. Contemporaries misunderstood his mission.) The brutal gang laughed at his poetry and prose. Misunderstanding men of genius, I suppose, is an unwritten law. Give me his vision — and may I be condemned the way he was.

РОК			FATE
Рок надо мною. Куда меня гоните? По раскладушкам кочую, изгой. Горе, как погреб, в любой раскрывается комнате. Ров подо мною — рок надо мной. Что я хотел ? Чтобы жить, как манило. Что получилось? Счет гробовой. Под колыбелью раскрылась могила. Ров подо мною — рок надо мной. А в небесах ненасытным уроком Воет душа, что в сердцах самовольно нажала курок. Рок над семьею, откуда я родом, и над землею, где семья моя — рок. Чем я служил в эти светлые годы, кроме стихов, что попутно изрек? Я для народа был как бы громоотводом. Трещит позвоночник. Такой уже рок.			Fate is above me. Why should I browse? Sleeping in dosses, an outcast, I rove. Grief is a cellar, that opens in every old house. A ditch is below me and fate is above. What did I want? Well, a life of contentment. What did I get? Just a coffin and wreath... Under the cradle a grave has been latent. Fate is above me, a ditch is beneath. Up in the sky my soul, like a hound, howls, despaired, the trigger to pull it was keen. Fate has come over my family background, and on the earth where fate is my kin. What have I done, apart from the simple poems I've written in passing to date? I've been a lightening conductor for people. Now I have broken my back. Such is fate.
*** * ***		*** * ***
О, Грузия! Ты — панорама, чем вековечен человек. Мужские хромосомы храмов и женская отвага рек.		Oh Georgia, a view for the sightseers! Eternity of human minds. You're female fortitude of rivers, male chromosomes of ancient shrines.
ПЕСНЯ КАБАЦКИХ РАЗБОЙНИКОВ		THE TAVERN SONG OF ROBBERS
«У меня больная печень — мне опасно выпивать. У меня больная совесть — мне опасно убивать.» У кого больная совесть, с тем мы будем выпивать. У кого больная печень, тех мы будем убивать, 1979		«I have serious liver trouble, therefore I mustn’t drink. As for me I’m conscience-stricken, so I mustn’t kill, I think.» For the ones who’re conscience-stricken empty glasses we shall fill. As for those with liver trouble we shall have to shoot and kill.
ПО МОТИВАМ МИКЕЛАНДЖЕЛО	MICHAELANGELO’S THEME
Здесь с копьями кресты святые схожи, кровь Господа здесь продают в разлив, благие чаши в шлемы превратив, Кончается терпение Господне. Когда б на землю Он сошел сегодня, его бы окровавили, схватив, содрали б кожу с плеч его святых И продали бы в первой подворотне. Мне не нужны подачки лицемера, творцу преуспевать не надлежит. У новой эры — новые химеры. За будущее чувствую я стыд: иная, может быть, святая вера опять всего святого нас лишит! 1975	The holy crosses here resemble spears, they sell the blood of God here on tap and use a chalice as an armored cap, while God has run out of patience, it appears. If He descended now, — upon my honor! — He would be seized and slashed and stained with blood; they’d strip the holy skin off Him, tear him apart and sell Him to the first man round the corner. I don’t need any dole from double-dealers, it’s not incumbent on creators to succeed. New times bring new chimerical ideas. I feel ashamed for future: a new creed, a holy one, may once again bereave us of all that’s sacred to our hearts indeed!
АВТОПОРТРЕТ		SELF-PORTRAIT
Он тощ, словно сучья. Небрит и мордаст. Под ним третьи сутки трещит мой матрац. Чугунная тень по стене нависает. И губы вполхари, дымясь полыхают. «Приветик, — хрипит он, — российской поэзии. Вам дать пистолетик? А, может быть, лезвие? Вы — гений? Так будьте ж циничнее к хаосу… А может покаемся? Послюним газетку и через минутку свернем самокритику, как самокрутку?» Зачем он тебя обнимет при мне? Зачем он мое примеряет кашне? B щурит прищур от моих папирос… Чур меня! Чур! SOS! SOS! 1963		Unshaven and thin, with an angular face He’s lain on my mattress for several days. A cast-iron shadow hangs down the stair, the lips, huge and bulging, smuggle and flare. «Hello, Russian poets, — his voice sounds wistful — shall I give you a razor or, maybe, a pistol? Are you a genius? Disdain all this chaos… Or, p’rhaps, you will say your confessional prayers? Or take a newspaper, clip out a bar and roll self-reproach like you roll a cigar?» Why is he cuddling you when I’m there? Why is he trying my scarf on? How dare? He’s squinting at my cigarettes… Oh yes! Keep off me! Keep off! SOS! SOS!
* * *			* * *
Звезде его все словеса — как дым. Позвал его достойных, так немного. Мы не примкнем к хвалебному потоку. Хулителей его мы пригвоздим! Прошел он двери Ада, невредим, пред смертным открывались двери бога. Но люди, рассуждавшие убого, дверь родины захлопнули пред ним. О родина, была ты близорука, когда казнила лучших сыновей, себе готовя худшую из казней. Всегда ужасна с родиной разлука. Но не было изгнания подлей, как песнопевца не было прекрасней! 1975			A star, he didn’t care a thing for praise. I called those worthy of him, merely. The voice of admiration we won’t raise but those who censured him we’ll scold severely! He went through the appalling doors of Hell, the doors of God were opened for the man as well; whereas dull creatures, men of no esteem, have shut the doors of Motherland for him. Oh Motherland ! You were really shortsighted when executing your most brilliant son, preparing yourself for rigorous perdition. It’s bad to be away from homeland, extradited; but there has never ever been under the sun a better singer and a worse proscription!

ЕДИНИЦА ВЛОЖЕННОСТИ ЖИЗНИ	THE SCALE OF LIFE INVESTMENT
Сначала гроши и вдруг алтын. Ложная растет дороговизна. Ценность измеряется одним — единицей вложенности жизни! Йог ладонью режет без ножа. Схимник четверть жизни в бомбу вкопит. Сядет обнаженный на ежа — 10 лет вложил он в этот опыт. Сколько лет темницы в мятеже? Сколько лет страданья на страницу? Все определимо в е.в.ж. — непоколебимой единицей. Ею даже возраст отдалим. Глянь на моложавую кобылку — в нее жизнь вложили сто мужчин, будто в коллективную копилку. Мера неизменная — талант, он дается щедрым и беспечным, что однажды жажду утолят самым золотым обеспеченьем! Не таи талантов, человек. Путь фальшив, но не фальшива гибель. Весь себя вложи в единый чек. Только в ту ли кассу чек ты выбил ? 1977	First it’s cheap, and then it’s valued high. Prices grow because of false assessment. Value can be only measured by the efficiency of our life investment! Yogis need no knife to make a hack. Scholars spend their lives on bomb invention. Some will crush a hedgehog with the naked back spending a decade on the projection. What’s the prison term at mutiny and strife? What’s the length of torment at creation? All is measured by the scale of life — the integral scale of estimation. Even age it can somehow defer. Look at the young jade, whom they call «honey» — hundreds have invested their lives in her as if she were a box for saving money. Talent is the constant value scale given to the care-free and generous who will quench their thirst, without fail, with the biggest gold-secured shares. Man, don’t hide your gift, for goodness sake. Roads are false, but death will not deceive you. Put yourself into a single check. You did not mistake the cash-desk, did you?
ПЕСНЯ	THE SONG
Милый моряк, мой супруг незаконный! Я умоляю тебя и кляну — сколько угодно целуй незнакомок. Всех полюби. Но не надо одну. Это несется в моих телеграммах, стоном пронзит за страною страну. Сколько угодно гости в этих странах. Все полюби. Но не надо одну. Милый моряк, нагуляешься — свистни. В сладком плену или идя ко дну, сколько угодно шути своей жизнью! Не погуби только нашу — одну! 1978	Sailor, my dear, my heaven-made spouse! There is one thing that I beg of you, man: Kiss any strangers, and give them your flowers, love many women. But, pray, don’t love one. These are the words that I send with my letter, piercing land after land they will moan; stay there as long as you wish, and you’d better love all the countries, but, pray, don’t love one. Give me a whistle — when tired of roving. Held in sweet bondage, or about to drown, play with your life as you wish, when you’re roaming, but don’t ruin ours because it is one.
* * *	* * *
Оправдываться — не обязательно. Не дуйся, мы не пара обезьян. Твой разум не поймет — что объяснять ему? Душа ж все знает – что ей объяснять? 1981	We needn’t look for reasons and excuses. We are not apes — don’t frown and complain. Your mind won’t understand. My explanation’s useless. Your soul knows all. So why should I explain?
* * *	* * *
Я вернусь, когда в город уйдешь, и уткнусь в твой плащ на ватине. И пойму, что шел с вечера дождь. и что из дому ты выходила. Выбегала с крыльца до ворот, возвращалась понуро к крылечку… Хорошо, когда любит и ждет, но от этого только не легче. 1979	I’ll come back when you are away, and I’ll cling to your rain-coat and blouse, and I’ll know: it has rained night and day, and you did go out of the house. You would run down the porch to the gate, then walk back to the porch feeling bitter… It’s nice when they love us and wait, but it doesn’t make us feel better.
НОВАЯ ПРИРОДА	MODERN NATURE
Красные коровы лежат на асфальте, млеют на асфальтовой сковородке. Мы их объезжаем — коровы святы! Стали патриотками шоссе коровы. «Доложите истину, долгожитель в сванке, почему коровий народ сдурел?» «Потому что мухи не любят асфальта». Мудрые коровы НТР! Поняли хитрюги! Рогатые гении! Мухам незадачливым не в пример. «Просто мухи знают — асфальт канцерогенный» Мудрые мухи НТР! 1979	Red cows on the asphalt road have settled. Lazing on the asphalt pan they lie. We drive them round for cows are sacred! They are loyal to the highway, we wonder why. «Old herdsman, we want our question answered: Why have the cows gone mad?» «God forbid! The point is that flies do not like asphalt.» Those modern cows! The are wise indeed! They got it, the sly ones! Cattle of genius! Unlike the poor, unfortunate flies. «The flies know that asphalt is carcinogenic.» Those modern flies! They are really wise!