Speaking In Tongues
Лавка Языков

РОБЕРТ ВАЛЬЗЕР

ГОСПОЖА ВИЛЬКЕ

Однажды днём (я как раз находился в поисках сколько-нибудь подходящей комнаты), в окрестностях большого города, на границе движения городского транспорта я вошёл в странный, старый дом с богатой отделкой, чья наружность мне показалась несколько тронутой упадком, но с первого взгляда чрезвычайно приглянулась своей необычностью.

В широком и светлом подъезде, по ступеням которого я медленно поднимался, как запах, так и звук разносились с единственной в своём роде элегантностью.

Так называемая единственная в своём роде элегантность действует на некоторых людей необыкновенно притягательно. В руинах есть что-то трогательное. Перед лицом разлагающихся останков благородства неминуемо склоняется всё, что есть в нас осознанного, осенённого чувствами. Развалины того, что когда-то было аристократичным, утончённым и блестящим, внушают нам сочувствие -- и одновременно уважение. Прошлое, разрушенное -- как вы умеете околдовать!

На одной из дверей я прочёл имя госпожи Вильке.

Здесь я легонько и с осторожностью позвонил. Когда никто не открыл и я осознал, что звонить бесполезно, я постучал -- и услышал приближающиеся шаги.

Очень недоверчиво и медленно приоткрыли дверь. Худая, подтянутая, высокая дама стояла передо мною и спрашивала весьма тихим голосом:

-- Что будет угодно?

Звук её голоса был непривычно высоким и хриплым.

-- Дозволено ли будет осмотреть комнату?

-- О, да, с удовольствием, прошу вас.

Дама провела меня сквозь своеобразный тёмный коридор в комнату, с первого взгляда очаровавшую меня. Помещение было в некотором роде изящным и благородным, если и несколько узким -- зато относительно высоким. Не без своего рода затруднения я осведомился о ренте -- она оказалась довольно сносной, поэтому я не долго думая комнату снял.

То, что мне это удалось, настроило меня на весёлый лад; в последнее время я пребывал в состоянии удивительного душевного настроя, гнетущего подчас, подчас утомляющего -- и искал покоя. Утомлённого поисками впотьмах, разочарованного и не ожидающего ничего хорошего, меня должен был обрадовать любой намёк на возможную точку опоры, и тишина покойного местечка не могла быть мне ни чем иным, кроме как чистейшею радостью.

-- Ваша профессия? -- спросила дама.

-- Писатель! -- ответил я.

Она удалилась в молчании.

-- Здесь, как мне кажется, мог бы квартировать и граф, -- распространялся я себе под нос, досконально обследуя своё новое жилище.

-- Это прекрасное, как с картинки, помещение, -- сказал я в продолжение разговора с собой, -- обладает одним несомненным преимуществом: оно очень изолировано от других. Тишина здесь, как в пещере. И правда -- здесь я буду чувствовать себя в безопасности. Моё сокровенное желание, кажется, осуществилось! Комната, как видно -- или как мне представляется, -- погружена в так называемый полумрак. Сумрачный свет и прозрачная тьма плещутся по углам. Я это одобряю. Ну-ка, ну-ка! Прошу вас, не стесняйтесь, дорогой мой. Спешка совершенно ни к чему. К вашим услугам сколь угодно много времени. Что? Обои там и сям свисли со стены печальными лохмотьями? О! Но именно они -- предмет моего восхищения, ведь я любитель определённой степени развала и деградации. Мне угодно оставить лохмотья висеть как есть; ни за что не позволю их убрать, потому что меня их присутствие устраивает во всех отношениях. Меня забавляет мысль, что здесь мог бы раньше проживать барон. Может быть, здесь распивали шампанское офицеры. Та портьера на высоком и узком окне кажется старой и пыльной; но мило заложенные складки выдают тонкий вкус и толк в изящных вещах. Снаружи, в саду за окном, стоит берёзка. Летом мне в комнату станет улыбаться зелёная листва, а на нежных хорошеньких веточках будут, к моему и своему собственному удовольствию, чирикать певчие птички. Как удивительно прекрасен этот старый, благородный стол, уходящий корнями в минувшие изящные дни. Я предвижу, что здесь я стану писать эссе, скетчи, штудии, небольшие рассказы и даже новеллы и рассылать их, приложив нижайшую просьбу о скором выпуске в свет, в редакции серьёзных, уважаемых журналов и газет, таких, как «Свежие новости Пекина» и «Меркюр де Франс», где меня ждёт успех и процветание.

Постель, кажется, в порядке. Я не намерен, не имею ни малейшего желания пристрастно и постыдно её обследовать. Я замечаю странноватую, словно призрачную шляпную вешалку и зеркало над умывальником, которое каждый день будет исправно осведомлять меня о моём внешнем виде. Надеюсь, отражение будет неизменно лестным. Диван стар, стало быть, удобен и хорош. Новомодная мебель режет глаз, потому что мода настырна и лезет под ноги. Два ландшафта, голландский и швейцарский, к моему вящему удовлетворению, скромно висят на стене. Вне сомнений, не один раз я буду пристально их изучать. Что касается воздуха в этих покоях, то несмотря ни на что я не исключаю или, выражаясь точнее, с достаточной степенью уверенности утверждаю, что здесь с довольно давних пор не заботились об очевидно необходимом проветривании. Здесь беспричинно пахнет затхлостью; но мне это представляется лишь интересным. Есть извращённое удовольствие в том, чтобы вдыхать плохой воздух. В остальном же я могу неделями оставлять окно нараспашку, чтобы заполнить комнату приличествующим благим духом.

-- Вам следует пораньше подниматься. Я не попущу, чтобы вы так долго нежились в постелях, -- сказала мне госпожа Вильке. Впрочем она не часто заговаривала со мною.

А я целый день проводил в постели.

Мои дела обстояли дурно. Меня коснулось разложение. Я лежал в тоске, не находя, не узнавая в себе себя. Все мои былые мысли, такие ясные и безоблачные, погрузились во мрачный беспорядок и сумятицу. Моё сознание распласталось, сражённое, перед печальным мысленным взором. Падение мира идей и чувств. Пред сердцем лишь смерть, пустота и безнадёжность. Ни души, ни счастья, и только смутное воспоминание о том, что когда-то я был весел и доволен, добр и честен сердцем, доверчив и счастлив. Какая жалость! Какая жалость! Ни в голове, ни вокруг меня -- ни следа надежд.

Тем не менее, я обещал госпоже Вильке вставать раньше -- и действительно, я снова начал много и усердно работать.

Я частенько наведывался в рощу из сосен и елей невдалеке от дома, и благолепие и одиночество её деревьев, казалось, охраняло меня от надвигавшегося отчаяния. Невероятно тепло шептали мне голоса с ветвей: «О не опускайся до мрачных мыслей о том, что в мир жесток, несправедлив и зол. Приходи почаще; лес добр к тебе. Заручись его дружбой, и ты излечишься, и к тебе вернутся прекрасные светлые мысли.»

В общество, то есть туда, где собираются воедино элементы света, составляющие свет, я не ходил никогда. Мне нечего было там искать, ведь успех обошёл меня стороной. Людям, не нашедшим успеха у людей, нечего искать среди людей.

Бедная госпожа Вильке, вскоре ты скончалась.

Кто бывал одинок и беден, тем лучше понимает потом других одиночек и бедняков. Нам нужно научиться хотя бы понимать окружающих, если уж мы не в состоянии предотвратить их несчастье, позор, боль, бессилие и смерть.

Однажды госпожа Вильке шепнула, протягивая мне руку:

-- Потрогайте. Холодна, как лёд.

Я взял в свою руку бедную, старую, исхудалую кисть. Она была холодна, как лёд.

Госпожа Вильке блуждала по квартире, как привидение. К ней никто не приходил. Целыми днями сидела она одна в холодной комнате.

Одиночество: ледяной, дублёный ужас, предвкушенье могилы, предвестник безжалостной смерти. О, кто бывал одинок, тому не чуждо одиночество другого.

Я постепенно распознал, что госпоже Вильке нечего есть. Домовладелица, к которой впоследствии отошла квартира и которая оставила мою комнату за мной, добросердечно приносила покинутой женщине по чашке мясного бульона днём и вечером, но это продолжалось недолго, и так госпожа Вильке стала угасать. Она лежала недвижно, потом её перевезли в городской госпиталь, и там же она через три дня умерла.

Однажды днём, через несколько дней после её смерти, я зашёл в пустую комнату, разукрашенную вечерним солнцем в розовато-весёлые нежные цвета. На кровати я увидел носильные вещи старой дамы, юбки, шляпку, солнечный зонт и зонт от дождя, на полу -- маленькие изящные сапожки. Это удивительное зрелище сковало меня несказуемою тоской, и так печально стало у меня на душе, словно бы я и сам помер, и вся жизнь, всё её содержание, подчас казавшееся мне высоким и прекрасным, вдруг предстала передо мной тоненькой, хрупкой мембраной. Смертность и мимолётность ощутил я ближе, чем когда бы то ни было. Я долго разглядывал покинутые их хозяйкою, утерявшие смысл вещи и золотую, залитую солнечной улыбкой комнату, я не двигался и ничего не воспринимал. Но простояв так некоторое время, я вдруг почувствовал облегчение и покой. Жизнь взяла меня за плечо и удивительными глазами заглянула мне в лицо. Жизнь была живой и прекрасной, как в самые прекрасные минуты. Я медленно повернулся и вышел на улицу.

Speaking In Tongues Лавка Языков

РОБЕРТ ВАЛЬЗЕР

ГОСПОЖА ВИЛЬКЕ

Speaking In Tongues
Лавка Языков