Speaking In Tongues
Лавка Языков

РОБЕРТ ВАЛЬЗЕР

ДВЕ ИСТОРИИ

Перевод Ольги Козонковой

под редакцией Василия Темнова

ГЕНИЙ

Однажды морозной ночью посреди улицы стоял гений Венцель в тонком-тонком, трижды тонком платье и просил милостыню у прохожих. Господа и дамы думали, бог мой, он же гений, он может себе это позволить. Гении схватывают насморк не так быстро, как простые смертные. Венцель провел ночь в портале королевского дворца и, как видите, не замерз. Гении не так легко замерзают, будь оно даже вдвое холодней. Поутру он явился к молодой и прекрасной королевской дочери в том, что на нем еще задержалось. Вид у него был жалкий, но слуги расходились в стороны и бормотали: гений, ребята, гений, и доложили о Венцеле госпоже и, забавы ради, позволили ему к ней войти. Венцель не поклонился принцессе, это, видите ли, гению не пристало. Принцесса, тем не менее, полностью отдавая себе отчет в величии собственного духа, низко поклонилась гению, то бишь молодому Венцелю, и протянула ему белоснежную руку для лакомого поцелуя, после чего спросила: чего же он хочет? «Есть», -- ответил грубиян, но его слова нашли отклик, тут же по знаку благосклонной госпожи внесли великолепный завтрак с портвейном, на серебряных блюдах и в хрустальных графинах, и все это на золотом подносе. Гений ухмыльнулся, когда все это увидел; видите, даже гении умеют ухмыляться. Королева была необычайно приветлива, ела с Венцелем, хотя на нем, в соответствии с его гениальным статусом, не было даже приличного галстука, осведомилась о его творениях и пила за его здоровье: и все это со свойственной ей невинной сладкой грацией. Гений впервые за свою ужасно нескладную жизнь был совершенно счастлив, потому как, знаете ли, и гении тоже могут иногда испытывать тонкое и, в общем-то, очень человеческое, чувство счастья. В застольной беседе Венцель среди прочего объявил, что завтра или послезавтра он намерен перевернуть мир. Королевская дочь, которая, понятным образом, сильно этого испугалась, с боязливым и милым визгом, как вспугнутый соловей, поспешила из комнаты, предоставив гения его гениальности, и все рассказала своему отцу, принцу-регенту страны. Тот, в свою очередь, конечно же, предложил Венцелю как можно скорее и проворнее удалиться, что и было исполнено. И вот наш гений снова в переулке, и ему нечего есть, что, кстати, все ему охотно прощают, ведь он такой раздраженный гений; и не знает, куда ж ему горемыке податься. В этом состоянии ему на помощь приходит мгновенная гениальная мысль (все гениальные мысли крайне проворны). Он вызывает снегопад, причем настолько сильный и долгий, что в скором времени весь мир оказывается погребен под снегом. Он, гений, лежит на замерзшей снежной корке, сверху, и чувствует, и наслаждается этим неплохим, в сущности, чувством, что под ним погребен мир. Он говорит себе, что это мир удручающих воспоминаний. Он говорит себе это достаточно долго, пока наконец не замечает, что вновь изголодался как по хорошей земной пище (такой, например, как в отеле «Континенталь»), так и по дурному обращению с ним людей. Солнце в вышине не доставляет ему никакого удовольствия, и сидеть вот так в одиночестве под солнцем -- ба! -- да он совсем замерз. Короче говоря, он позволяет горам снега снова исчезнуть. В мире благодаря ему кое-что переменилось и не изменилось почти ничего: появилась свежеумытая порода людей, которая преклоняется перед всякого рода сверхчеловеческим. Некоторое время это нравится Венцелю, потом и это перестает его устраивать. Он жалуется, и вздохи, исходящие из самого его нутра, встречают всеобщее признание. Ему хотят помочь, его пытаются убедить, что он-то и есть так называемый гений человечества, или оного гения представитель и персонификация. Но ничто не помогает, потому как именно гению никоим образом помочь нельзя.

МИР

Когда однажды вечером старый господин Церледер вернулся домой немного позже обычного, озорник сын схватил его тут же повыше колен и основательно отлупил. «Я тебе больше вообще не дам ключа от дома, понял!» -- сказал сын отцу. Мы не знаем, было ли это принято как должное. На другое утро мать получила от дочери звонкую оплеуху (или, скорее, -- раскатистую), за то что слишком долго стояла перед зеркалом. «Тщеславие -- позор для такого старого человека, как ты,» -- сказала возмущенная дочь и прогнала бедняжку на кухню. Повсюду в мире происходили следующие беспримерные вещи: девушки преследовали молодых господ и докучали им обременительными предложениями. Кое-кто из преследуемых этаким вот образом юношей краснел от наглых речей назойливых дам. Одна такая дама неприкрытым образом, средь бела дня напала на бюргерского сына совершенно незапятнанной репутации, который с криком пустился в бегство. Я же, не отличаясь особой скованностью и куда как менее добродетельный, позволил одной девушке себя поймать. Какое-то время я упирался, правда, лишь из привычной рисовки, что, однако, еще больше раздразнило пылкую барышню. Мне посчастливилось -- она меня бросила, да это и к лучшему, потому что вообще-то я предпочитаю более солидных дам. В школе учителя оказались не в состоянии повторить урок в седьмой или восьмой раз, а поэтому их посадили под замок. Они плакали, потому что им так хотелось провести остаток дня за пивом, кеглями и прочими глупостями. В переулках прохожие, не стесняясь, мочились на стены. Собаки, случайно проходившие мимо, справедливейшим образом ужасались этому. Благородная дама несла на своих нежных плечах лакея в сапогах со шпорами; герцог вывез гулять в открытой коляске рыжую служанку. Она вполне благовоспитанно улыбалась, показывая три шатких зуба. Коляску волокли студенты. Их постоянно подгоняли прыткой плеткой. Грабители шли за арестованными судейскими, которых вылавливали по дороге в кабаках и борделях. Зрелище привлекло множество собак, которые весело кусали задержанных за икры. Вот как бывает, когда судейские нерадивы. На этот греховно-фарсовый мир нынче после обеда обрушилось небо, правда, без особого шума; оно покрыло все, как мягкий влажный платок. Босые ангелы в белых одеждах бегали по городу, по-над мостами, и тщеславно, хоть, в общем, и довольно миленько, отражались в переблескивающей воде. Пронеслись с дикими воплями, к вящему ужасу обывателей, несколько щетинисто-черных чертей, размахивающих в воздухе вилами. В целом, они вели себя очень бесцеремонно. Что еще я могу сказать? Небеса и преисподняя гуляют по бульварам, в лавках торгуются святые и проклятые. Всё -- хаос, крик, йодль, бег, скачки и вонь. Наконец бог сжалился над этим презренным миром. Землю, созданную им однажды утром, он согласился без дальнейших разговоров засунуть в мешок. Мгновение (слава богу, лишь мгновение) было, в самом деле, ужасным. Воздух вдруг сделался плотным, как камень, и даже еще плотнее. Он раздавил городские дома, которые налетали друг на друга, как пьяницы. Горы поднимали и опускали широкие спины, деревья чудовищными птицами улетали в пространство, а само пространство растеклось в конце концов желтой, холодной, неопределимой массой, без начала и конца, без меры и сути. Это и было Ничто. А о Ничто мы попросту не в состоянии чего-либо написать. В конце концов и добрый боженька саморастворился в скорби, вызванной припадком разрушительного неистовства, и у Ничто не осталось даже определяющего, скрашивающего пустоту персонажа.

Speaking In Tongues Лавка Языков

РОБЕРТ ВАЛЬЗЕР

ДВЕ ИСТОРИИ

ГЕНИЙ

МИР

Speaking In Tongues
Лавка Языков