Speaking In Tongues
Лавка Языков

СНОВА НА ДОРОГЕ 2
Из архивов Джека Керуака

Перевел М.Немцов

© «The Atlantic Monthly», ноябрь 1998

Фото из архива Стеллы Керуак

Джека Керуака едва ли можно считать неизвестной литературной фигурой. Еще при жизни он опубликовал 17 книг, еще несколько вышли в свет уже после смерти. Самый известный его роман -- «На дороге» -- переведен на десятки языков. Жизнь его, к тому же, описана в нескольких биографиях. «Портативный Джек Керуак» и первый том его «Избранных писем» под редакцией Энн Чартерс были опубликованы в 1995 году. В том же году в Нью-Йоркском Университете прошла большая научная конференция, посвященная Керуаку, тем самым отметив его полное вознесение к академической респектабельности. Слова и изображение Керуака появляются в рекламе автомобилей и одежды. Как заметил писатель Уильям С.Берроуз, «Керуак открыл миллион кофейных баров и продал миллион пар "Ливайсов" обоим полам».

Но если Керуак и не неизвестен, то он может быть известен недостаточно. Большая часть написанного им так и не была никогда опубликована. А если точнее -- большую часть написанного им видела и читала лишь горстка людей. Эти неопубликованные материалы: письма, записные книжки и объемистый дневник, который он начала вести в 14 лет, -- хранятся в банковском сейфе родного города Керуака, Лоуэлле, штат Массачусеттс. В последние годы душеприказчики Керуака разрешили публикацию лишь небольшой части его письменного наследия. Теперь большая часть этих работ передана историку Дагласу Бринкли, который за несколько следующих лет планирует выпустить в издательстве «Вайкинг Пресс» многотомное издание дневников Керуака, а также на основании этих неопубликованных материалов -- его новую биографию. В приводящихся ниже отрывках и комментариях Бринкли предлагает читателям взглянуть на то, что предлагают архивы Джека Керуака, и что, возможно, будет способствовать новому пониманию его метода письма, политических взглядов, отношения к друзьям и забот человека, который был, мягко говоря, весьма и весьма озабочен.

ВВЕДЕНИЕ
Даглас Бринкли

Керуак родился 12 марта 1922 года, самый младший из троих детей франко-канадской семьи, осевшей в Лоуэлле, и уже к 10 годам был твердо убежден, что станет писателем. Его отец управлял типографией и выпускал местный бюллетень «Прожектор» (The Spotlight). Маленький Джек очень рано узнал, как макетируется газета, в атмосфере, пропитанной отравляющим запахом типографской краски. Немного спустя, он начал писать и выпускать свой собственный спортивный бюллетень, который продавал друзьям и знакомым в Лоуэлле. Он посещал как католическую, так и публичную школы и завоевал спортивные стипендии для обучения в частной средней школы Хорэса Манна в Нью-Йорке, а затем -- в Колумбийском Университете. В Нью-Йорке он сошелся с будущими литературными кумирами поэтом Алленом Гинзбергом и романистом Уильямом С.Берроузом. Сломанная нога помешала его школьной футбольной карьере, и Керуак бросил Колумбию на втором курсе и через некоторое время ушел служить в торговый флот, а затем и в ВМФ (откуда его списали). Так начались его беспокойные скитания, повлиявшие как на его работы. так и на всю жизнь. Лео и Габриэль Керуак, 1944

Для Керуака «бит» -- термин, сокращенный от beatitude⁽¹⁾ и основывающийся на идее того, что униженные и оскорбленные -- святы, -- относится вовсе не к политике, а к духовности и искусству. Тридцать опубликованных и неопубликованных книг, написанных им между 1941 и 1969 годами, включают его 13-томную более-менее автобиографическую «Легенду о Дулуозе» -- исследование отдельной жизни (его собственной) в духе «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака или «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста.

Керуак намеревался стать наиболее существенным литературным мифотворцем послевоенной Америки, создавая свою «Легенду о Дулуозе» сплетая поэтические байки о собственных приключениях. «Я обещаю, что никогда не сдламся, подохну с воплями и хохотом,» -- писал он в своем дневнике в 1949 году, -- «а до тех пор буду носиться по этому миру, который -- я настаиваю -- свят, и брать каждого за грудки и заставлять их исповедоваться мне и всем прочим.» В то время, когда Норман Мейлер играл в социолога, изучая «белых негров»-хипстеров, Керуак стремился отобразить своего чарующе недоразвитого друга Нила Кэссиди неким современным эквивалентом легендарных героев Дикого Запада -- Джима Бриджера, Пекоса Билла и Джесси Джеймса. Как типичный лоуэлльский мальчуган, которым Джек Керуак никогда и не прекращал быть до конца, он рассматривал футболистов и утомленных пастибищами ковбоев как образцы подлинной Америки; дневники его кишат ссылками на «народных героев» и хвалами честным бомжам Зэйна Грея, жуликам Германа Мелвилла и подвигам Малыша Рута на бейсбольном поле и в барах. Керуак ввел Кэссиди в пантеон американского мифа как «этого безумного Ахава за рулем», вынуждающего окружающих сопровождать его в ревущих перегонах по всей лоскутной Земле Обетованной Уолта Уитмена.

Дом, где родился Джек Керуак: Лоуэлл, ул. Льюпайн, 9

Собирая материалы для романа «На дороге», пересекая Америку вдоль и поперек, Керуак остановился восточно-монтанском городке Майлз-Сити, и вскоре его озарило одно из многочисленных прозрений. «В окне аптеки я увидал выставленную к продаже книгу -- такую прекрасную!» -- записал он в дневнике. «"Йеллоустоунский Рыжий", история о человеке, когда долина только-только начинала заселяться, о его невзгодах и победах. Не лучше ли читать в Майлз-Сити это, нежели Илиаду? -- единственный их эпос?» Керуак стремился создать собственную историю Йеллоустоунского Рыжего -- но в современном контексте, где экзистенциальные джазмены и потерянные шоссейные лихачи праздновались бы как новые бродячие святые.

Главные герои «На дороге» -- Кэссиди как Дин Мориарти и сам Керуак как Сал Парадайз -- в самом деле должны были стать эквивалентами Бутча Кэссиди и Сандэнс-Кида автомобильного века. «За уличным блеском была тьма, а за тьмой -- Запад,» -- писал Керуак. -- «Я должен был ехать.» Керуак видел себя неким Фрэнсисом Скоттом Фитцджеральдом авангардного цирка, которым являлась вся бит-культура, населенная шлюхами, жуликами, хипстерами, трубачами, бродягами и шарлатанами. Хотя странно, что Керуак благодаря автомобильной аварии в Вермонте в детстве. Сохранил свой страх перед автомобилем. «Я не умею водить,» -- признавался он. -- «Только печатаю.»

Учитывая его страсть к спонтанности джаза, не удивительно, что Керуак предпочитал образ естественно появившегося на свет дикошарого гения, вроде Рембо, тщательному словесному сапожнику, вроде Джона О'Хары. Однако сам он был весьма требовательным старомодным ремесленником. Каждый день своей жизни, проведенный «на дороге» за сбором материала, он компенсировал месяцем кропотливой работы в одиночестве: делал наброски, оттачивал стиль, перепечатывал свои разнообразные романы, молитвы, стихи и наблюдения. Старшеклассник Керуак на футбольном поле, 1938

Старшеклассник Керуак на футбольном поле, 1938

Зачастую посреди писания Керуак делал перерывы и рисовал в своих дневниках пиеты, сопровождая их псалмами, в которых просил Агнца Божьего наполнить сердце каждого грешника. Как это знают даже самые случайные читатели, Керуака привлекала как западная, так и восточная религиозные традиции, а медитации пропитывают все его работы. В 1950-х годах, сочиняя «Проснись», свою биографию Будды, и «Немного дхармы», Керуак целые месяцы проводил в библиотеках над буддистскими текстами. Он вдохновил Аллена Гинзберга на принятие буддизма; Гинзберг со временем стал основателем Школы Выпотрошенной Поэтики имени Джека Керуака и Института Наропа (единственного аккредитованного буддистского колледжа в Соединенных Штатах). Вера Керуака в идею святого изгоя, одухотворившая его видение Нила Кэссиди в романе «На дороге» и Гэри Снайдера в «Бродягах Дхармы», нашла отклик во многих поколениях. Что характерно, Керуака раздражало распространение поп-буддизма, за которое ответственность отчасти нес и он сам.

В конечном итоге, Керуак стремился отойти от своих друзей-битников. «Аллен никогда не теряет меня из виду -- даже когда я пытаюсь спрятаться,» -- жаловался он незадолго до выхода в свет своей второй книги «На дороге». Возможно, Гинзберг и наслаждался своей нью-йоркской славой, однако застенчивый Керуак все более замыкался в себе и стремился больше времени проводить со своей матерью Габриэлой, оказавшей основное влияние на всю его жизнь. Как оказалось, даже в дом Гинзберга Габриэла впускала с большой неохотой. В действительности, как-то раз она отправила Гинзбергу письмо, угрожая оповестить ФБР о том, что он занимается анти-американской деятельностью. Гневные письма писала она и Уильяму С.Берроузу. «Боже мой!» -- делал вывод Берроуз. -- «Она в самом деле зашила его, как разрез.»

Насколько в действительности Керуак со временем разочаровался в Гинзберге (и в меньшей степени -- в Берроузе), видно по решению, принятому им в 1964 году: у него совершенно не было денег и он не мог даже поставить надгробье на могилу своей сестры Нин в Орландо, однако отклонил предложение Гинзберга сняться вместе в фильме, за который мог получить 3000 долларов. Сходным же образом отказался Керуак, когда итальянская переводчица американской литературы Нанда Пивано написала ему с просьбой включить его работы в антологии поэзии битников. «Все, что вся эта алкашня и их приятели сейчас делают, -- просто последний акт их первоначального прихода и последующего предательства любого подлинно "битового" кредо, -- писал он. Теперь, когда все мы приближаемся к средневозрасту, я вижу, что они -- просто-напросто несостоявшиеся истеричные провокаторы и ловцы внимания, у которых на уме -- ничего, кроме злобы на "Америку" и жизнь обычных людей. Они никогда не писали об обычных людях хоть с какойнибудь любовью -- возможно, вы это заметили. Я, разумеется, по-прежнему восхищаюсь ими за совершенство их поэтической техники, как восхищаюсь Жене и Берроузом за совершенство их прозаической техники, но все четверо сейчас проходят по разделу "оставьте-меня-за-кадром", и именно так мне отныне и впредь хочется это оставить.» По мере заката 60-х годов Керуак все больше и больше не понимал, как Гинзберг может воздевать руку жестом мира и декларировать неизбежный «крах Америки», игнорируя, по мнению Керуака, массовые убийства китайского лидера Мао Цзэ-дуна, негодяя гораздо хуже Сталина. «Жене и Берроуз и наполовину не настолько вызывающи, поскольку безнадежны метафизически, -- продолжал он в том же письме Пивано, -- однако Гинзберг и [поэт Грегори] Корсо -- достаточно невежественны, чтобы быть метафизически здоровыми и размахивать искусством, как теннисной ракеткой.»

В феврале 1968 года Керуак узнал о смерти Нила Кэссиди, чуть-чуть не дожившего до своего 42-летия, -- где-то у полотна железной дороги под Сан-Мигелем-де-Альенде в Мексике. Самому писателю оставалось жить всего около двух лет -- смерть наступит в 47 от осложнений, вызванных алкоголизмом. Вскоре после публикации «На дороге» в самом разгаре славы Керуак рапортовал в письме Кэссиди: «Все взорвалось.» Это была уместная оценка.

*** * ***

Керуак обладал даром к парадоксальному смешению характеров. Одним из результатов его книг стал парад божественных изгоев, и каждый из них -- вне всякого сомнения американский тип. Именно через таких персонажей «На дороге» Керуак подошел к центральному, быть может, вопросу всей послевоенной американской литературы: «Камо грядеши, Америка, в сверкающем автомобиле своем, в ночи?»

Библейский язык не был для него случайностью. Хотя в письмах Керуак лишь намекает на свою фиксацию на смерти Христа, дневники его -- совершенно другое дело. Их страницы усеяны рисунками распятий и изобилуют мольбами Господу простить его грехи. Рассматривая их в целом, представляется, что дневники эти -- по сути дела портативная исповедальня. С детства до самой смерти Керуак писал письма Господу Богу, возносил молитвы Иисусу, посвящал стихи Св. Павлу и сочинял псалмы о спасении собственной души.

Рисунок из блокнота Керуака, середина 1950-х годов

*** * ***

И чем же обязан Тебе я, Господи, за свои дарованья:

Обязан потом и муками и

всею тьмой моей жизни:

Господи я обязан тебе своим благочестием и усердием,

Господи я обязан тебе этим наичернейшим одиночеством,

и снами обезумевшими от ужаса --

но смирения, Господи, нет во мне и

обязан я им Тебе: ибо лучше бы Ты

протянул мне руку, помог бы

подняться к Тебе -- О не смирен я.

Надели меня этим последним даром, Господи, и я буду

смирен, я буду обязан Тебе смирением этим,

но только надели меня этим даром.

Плюнь мне в душу, Господи, за то что прошу и

вечно только прошу, а не отдаю и

обязан тем что отдал, и даю

и буду давать впредь: Господи, заставь меня отдавать.

Старый Иов уже три тыщи пятьсот

лет как разлагается в могиле,

Старый Иов твой слуга, Господи:

прости меня за молодость мою тогда, прости

меня за это, Господи, о сделай меня дающим.

1947

*** * ***

Керуак описал свой рейс на торговом судне в Гренландию, когда ему было 20 лет, в до сих пор не опубликованном романе «Море мне брат». Примерно в то же время он начал всерьез вести дневник, что и продолжал делать почти до дня своей смерти. После увольнения с флота, посчитавшего его «шизоидной личностью», Керуак начал прилежно изучать творчество Китса, Йейтса, Шекспира, Толстого -- весь западный литературный канон.

На моральную дилемму, по утверждению, изувечившую Толстого в его поздние годы, намекается -- провидчески и конкретно -- его выбором и манипуляцией персонажей в большинстве его работ, но ярче всего -- в «Анне Карениной» и «Войне и мире», двух основных структурах всех его трудов. Современное мышление наложило печать неодобрения на дилемму Толстого, вероятно, для него самого являвшуюся в меньшей степени дилеммой, нежели для большинства нас, и, в конечном итоге, вероятно, послужившую ему в его великом смятении таким образом, какого мы себе не можем вообразить в нашу исключительно мелкую эпоху. Карлайл сказал, что таких людей, как Сэмюэл Джонсон и Оливер Кромвель, судят не сколько по ним самим, сколько по нраву эпохи, выносящей суждение. Настанет день, и последовавшее моральное решение Толстого может обрести свежее значение в наших глазах, поскольку глубина его бесспорно связана с глубиной его художественного видения, и одно не могло бы существовать без другого. Миддлтон Мёрри сказал, что Достоевский не «подавлял жизнь, он ее оправдывал». Моральные заботы Толстого были его собственным оправданием разносторонней жизни, которую он стремился представить в художественной форме. У него имелись свои причины. Мы восхищаемся его искусством, однако нам не удается понять его предназначение. Лишь недавно кто-то написал об «исторической предвзятости» Толстого, имея в виду его теорию истории в конце «Войны и мира», и тем не менее остается вопросом, не выступает ли это целиком и полностью скорее как «суждение эпохи», нежели как объективная оценка его теории -- в нашу эпоху, когда широко разрекламированная «предвзятость» приняла семантически неясное значение.

Около 1949 г.

*** * ***

Самым неотразимым мифом о Керуаке остается история о том, что он написал «На дороге» в апреле 1951 года за три неистовых недели, подпитываемый лишь кофе и бензедрином. Согласно легенде, Керуак, вдохновившись своими путешествиями с Нилом Кэссиди за несколько непосредственно предшествовавших этому лет, закатал длинный рулон бумаги в пишущую машинку (чтобы не отвлекаться на замену листов), включил круглосуточно вещавшую гарлемскую джазовую радиостанцию и произвел на свет современный шедевр за двадцать дней со средней скоростью в несколько тысяч слов в день. Керуак говорил, что он «выдувал слова», точно Лестер Янг на своем полночном саксофоне, пиша быстро, поскольку «быстра дорога». Исправления -- для квадратных и тех, кто страдает культурными запорами, кто слишком боится врубаться в естественные ритмы собственного разума. Когда бензедрин якобы закончился, а «На дороге» был завершен, Керуак принес стофутовой длины свиток редактору издательства «Харкурт Брэйс» Роберту Жиру, отреагировавшему вопросом: «Ну и как, к чертовой матери, наборщик будет с этим работать?» Оскорбленный Керуак вылетел из кабинета, хлопнув дверью, хотя впоследствии утверждал, что Жиру сравнил его работу с Достоевским.

Архивы Керуака рассказывают совершенно иную историю рождения романа. Свиток действительно сохранился, но рукопись, отпечатанная Керуаком в его квартире на Западной Двадцатой улице в Манхэттане, стала результатом кропотливого процесса разработки планов, черновиков отдельных глав, чистки и отделки, начатого задолго до апреля 1951 года. У него не только имелись ясные и подробные одностраничные сюжетные разработки каждой главы, но и большая часть диалогов была написана им еще до апреля. Некоторые дневниковые записи вставлялись в рукопись целиком.

Начала оригинальной рукописи романа «На дороге»

*** * ***

25 мар. '49

Придумал кое-какие дальнейшие определяющие идеи для «На дороге». Рэя Смита больше нигде не будет, кроме как в лице рассказчика -- Пансы героя, Босуэлла героя, его Пипа, -- который рассказывает историю с жадной увлеченностью и неизбывной красотой (естественно). Герой -- человек на исходе 20 лет, много поживший, он заканчивает в тюрьме, размышляя, в конце концов, что ему необходимо «искать наследия -- неподкупного, неоскверненного и того, что не исчезнет», по словам Баньяна. Это «зрелый», опытный, разноосторонний и даже ученый человек, обладающий множеством талантов и личностей, чье образование, подобно мелвилловскому Мошеннику или какому угодно другому человеку духовных достоинств (если можно измерить такие вещи), необъяснимо в понятиях логически определенных данных, -- иными словами, художник жизни. (как Берроуз.) Где-то на западе у него есть старик-отец, и, проваландавшись некоторое время в Нью-Йорке (после освобождения из тюрьмы) с Торчком и всеми остальными, связанными с Нью-Йорком «Г и Г»⁽²⁾, он отправляется в путь, выходит на дорогу вместе с Пипом, своим приятелем (чуть ли не идиотом-мальчуганом, с натурой слишком мягкой, слишком милой, слишком святой для этого мира), на поиски отца. В прошлом вместе с отцом, матерью, дядьями и двоюродными родичами, этот мальчик жил в калифорнийской долине (где воображал себя Зорро, в соответствии с той концепцией, что описана в блокноте «Записи»). То была жизнь пышная и богатая, которая почему-то не досталась ему в наследство. Теперь он стремится возвратить ее. Другой его большой друг -- Верн Поумрой, чей отец, старый сезонник из западного Техаса, когда-то работал на землях Моултри; и Рэй Моултри (герой) вырос вместе с молодым Верном. Он приезжает к Верну на запад. Трое молодых людей находят в Бютте старого Брюса Моултри; а старого Поумроя -- в Денвере. Едут дальше, в Калифорнию. Такова вчерне идея начала всего странствия. Пип -- Смитти -- отправляется с ними.

Рэй Моултри был аутфилдером юношеской лиги, джазовым барабанщиком, моряком, водил грузовик и, среди прочего в своей странной негладкой карьере -- отбывал срок. (Только подумайте, сколько на самом деле существует в Америке таких людей -- причем таких же выдающихся. Я встречал их на кораблях, в тюрьме, в психлечебницах. Слим Хаббард -- лишь один из них.)

К тому же -- поймут ли они, почему человек, сидевший в тюрьме за то, что стал соучастником в большом грабеже, еще и Библию читает, и молится? на коленях? Если не поймут, то не знают человека.

На Дороге -- заметка. В 1848 году некоторые караваны фургонов направлялись на Запад: мужчины со своими семьями и пожитками и инструментами уезжали, чтобы обрести свое великое, хоть и тяжкое наследие на величественных землях. Что для мужчины может быть лучше! Но стоило им услышать о золоте на мельнице Саттера, как некоторые выпрягали лошадей из груженных, полуразвалившихся, уютных фургонов, бросали семьи и уезжали верхом вкалывать ради золота. Все притяжение, весь восторг и чудо их жизни и любви позабыты -- ради какого-то золота...

Так и до сих пор в Америке. Из фургонов выпрягли лошадей -- из душ их выпрягли и сбежали, точно бляди, за крупицей золотишка. Иногда в наш век домашний буфет пуст ради какого-нибудь золотого автомобиля, которым пользуются только чтобы нарезать круги в уличном движении. De profundis Domino!⁽³⁾ Так всегда было, и мы отрекаемся от радостей жизни, а она, в сущности, проста, как дерево, и на нем -- птицы.

То же самое с нашими «либеральными» интеллектуалами: они тоже выпрягли лошадь из простой истины и погнались, все в поту, за золотым, блескучим, ложным решением. Все это -- сплошная золотая жила ХХ века -- но те старые фургоны еще катятся!

[1950]

13 февр. -- «На Дороге» разворачивалась еще подробнее, пока я возвращался пешком домой после кино на Таймс-Сквер под дождем со снегом. Все время я чувствовал, что «Дороги» недостаточно для полномасштабной попытки выразить мои чувства в прозе: слишком тонкая книга, слишком залипает на незначительных персонажах, слишком бесчувственная. У меня есть чувства, но для них пока нет подходящего двигателя... если только это не «сработает», а я воображаю, что оно может сработать, если я разовью все, как нужно⁽⁴⁾. Прикинуть: человек китается по дороге в поисках своей пропавшей дочери, поскольку жена юности его умерла и более того -- он потерял свое королевство. Вот такой вот, в сущности, архетип. Человек только что вышел после 3-летней отсидки за наркотики и вообще такой неприятный убийца -- «невинный в своем соучастии». Это не Рыжий Пацан Моултри, а истинный человек, с чувствами и трагедией. Тюремный срок погубил его бывшее высокое положение в мире. Жена умерла. Дочь пустилась в бега в пятнадцать лет и сейчас -- где-то в Америке. Он хочет ее найти, потому что любит ее и потому что из дурных предчувствий своих и опыта знает, что ей нужна его помощь. Как Ангел-Сыщик идет он по ее следам из города в город, разбитый и лишенный всего, пока не находит ее. Он хочет вернуть в ее сердце «Любовь Господа» и вместе с тем достаточно умен, чтобы понимать -- сам он от этого «Господа» не так далек. Но он еще разумеет и ее подлинное благо и, отыскав ее, опустошенную, среди омерзительных хипстерских ночей, вызывается жениться для того, чтобы дать ей дом (по дороге он нашел себе женщину). Это похоже на мою собственную нынешнюю миссию... странно... и не очень странно.

Мне хочется назвать его другим, новым именем, о котором я до сих пор никогда не думал.

Он не старик, собственно -- и, быть может, совсем недавно даже играл в мяч, а когда-то был джазовым музыкантом. Откуда мне знать? Какая разница? ЧЕЛОВЕК выстоит и без багажа. Перечитаю Карлайла -- сейчас читаю Толстого и Достоевского.

15 февр. -- На самом деле, человек этот вообще не отцом будет, а просто решительным и зрелым парнем, который ищет девчонку, любившую его в детстве, а после этого -- писавшую ему письма. Все то же самое. Штука в том -- «Его любовь сейчас где-то в Америке». А он сам -- «На Дороге» к ней -- на..., суровой дороге нищеты и горестей, к тому же... но никакой он не Рыжий Моултри (который, как я понял на заре, -- всего-навсего Эл Хинкл, мой старый оттяжный дружок по Денверу). Он ближе к Биллу Клэнси, футбольному герою и бродяге, о котором я писал в шестнадцать; также ближе к Уэсли Мартину из «Море мне брат»; и ближе к более решительному Питеру Мартину, даже Джо Мартину (и Майклу Бретону, Питу Гаосу, всем остальным).

В Калиф. и Коло. Будут семьи. Подготовительные наброски сюжета, тем не менее, я сделаю в более удобном месте. -- Только что съел бутерброд с черной патокой и картофельных чипсов. Смерть -- это когда уже не ешь черной патоки и чипсов. Сегодня написал Алану Харрингтону касательно возможного принятия «Харкуртом». Сегодня вечером прошел 2¹/₂ мили по дождю со снегом за мороженым. То место, откуда родом мой дед, Ривьер-дю-Луп, собственно Сент-Хьюберт, около полустрова Гаспе, а также вся моя родня аж с 1770-х годов, а до этого -- обледенелые берега Бретани, объясняет, отчего мне так нравится холод и шторм и отчего я терпеть не могу лето. Какой-то навеки неизвестный Луи Александр ле Бри де Керуак (или Кероакх), должно быть, оставил мне в наследство свое горячее нутро, а поэтому половину зимы в тропической Америке пальто мне не требуется.

17 февр. -- Герой «На Дороге» -- Чад Гэвин. Я выписал dramatis personae⁽⁵⁾, и в них -- видны великолепная глубина и диапазон. Молюсь Господу, чтобы это оказалось, наконец, открытием всей моей работы, после многих лет медитаций над ним -- (с начала окт. 1948 идея Рэя Смита и Уоррена Бошена.) Это будет великий «Г и Г» всей нации. Я предвижу только одну книгу выше этой, «Американскую Войну и Мир» -- «Скорби войны», которуя я напишу, быть может, после Секса и Простофили.

*** * ***

Маниакального увлечения Керуака джазом невозможно преувеличить. Он свято верил, что Чарли Паркер, Телониус Монк и Диззи Гиллеспи были американскими эквивалентами Баха, Бетховена и Брамса. «Когда я впервые услыхал Птицу и Диза в "Трех Двойках", я сразу понял, что это -- серьезные музыканты, которые играют чокнутый новый звук и плевать хотели на то, что я думаю,» -- напишет Керуак в 1959 году. «На самом деле, я облокачивался на стойку с пивом в руке, когда подвалил Диззи попросить у бармена стакан воды, навалился на меня и протянул обе руки за стаканом прямо вокруг моей головы, а потом упорхнул прочь, точно зная, что настанет день, и я его воспою, или что одна из его аранжировок однажды будет названа в честь меня волею каких-то прикольных обстоятельств.»

Импровизационный джаз подхлестывал Керуака избегать писательских блоков импровизационными средствами: записью самого процесса работы над прозой. Этот творческий метод был узаконен автоматическим письмом Уильяма Джеймса, духовидческими стихотворениями Уильяма Батлера Йейтса, первым «хэппенингом» в колледже Блэк-Маунтин и разбрызгиванием краски, практиковавшимся абстрактным экспрессионистом Джексоном Поллоком (с которым Керуак иногда ходил кирять в Гринвич-Виллидж). До сего времени, видимо, ни один из романистов так горячо не принимал джаз, как Джек Керуак, в особенности в его недооцененных «Блюзах Мехико» -- 242 поэтических «припевах», представленных как один долгий джем-сейшен воскресным днем. Кроме того, описывая то литературное воздействие, которого он пытался добиться, Керуак зачастую привлекал джазовые образы -- как, например, в приводимом ниже письме Дональду Аллену, своему редактору в издательстве «Гроув-Пресс», опубликовавшем «Подземных».

[1957]

Дорогой Дон -- (19 марта) -- Стерлинг Лорд⁽⁶⁾ пишет мне, что отослал тебе обратно рукопись «Подземных» плюс твою укороченную версию с тем, чтобы ты попробовал ее переделать и затем отправил мне все целиком на одобрение. Я предполагаю, что для «Эвергрин Ревью» №2 уже слишком поздно, но если нет, не мог бы ты по возможности обкорнать эту штуку до 70 страниц? Я вижу, что это можно сделать единственным способом -- убрать один большой кусок, Обалделая Исповедь Марду, который я добавил позже, чтобы сделать роман длиннее, а поэтому на самом деле, следовательно (по моим собственным законам), он поверхностен и плоховат, как я думаю, да и сама Марду так думает... это примерно 40 страниц как с куста, поскольку в оригинальной версии никаких обалделых исповедей нет, и все ее читали и, естественно, не обнаружили их пропажу. Так это сократит «Подземных» до их первоначальной художественной длины примерно в 140 моих машинописных страниц.

Вот все, что мне сейчас видно, плюс, вероятно, полное удаление других кусков повествования... но, Дон, невозможно мне как отвечающему за свои действия прозаику и, к тому же, человеку, верящему в импульсы своего сердца и в красоту чистого спонтанного языка, продолжать дальше, если буду позволять редакторам брать мои фразы, а они -- мои фразы, которые я отделяю друг от друга тире, когда «перевожу дыхание», и каждая из них изливает под музыку всей истории свой собственный ритмический взвизг увещеваний, и нашпиговывать их запятыми, резать напополам, на три, на четыре части, гробя весь свинг, превращая то, что было сносно многословной прозой, в прозу еще более многословную и неестественно неуклюжую (поскольку кастрированную). На самом деле, рукопись «Подземных», как я вижу по фотостатам, так (уже) нашпигована и усеяна запятыми и пометками, что я не понимаю, как тебе удастся по ней восстановить оригинал. Акт сочинения намного мудрее акта последующей аранжировки, «изменения ради помощи читателям» -- ошибочная идея, заранее делающая вывод об отсутствии инстинктивной коммуникации между между рьяно корябающим бумагу писателем и рьяно читающим читателем, к тому же это типично американская деловая идея, вроде той, чтобы из риса удалять витамины для того, чтобы он выглядел белым (популярно). Американское книгоиздание не имеет никаких критериев для оценки общественного вкуса, если не считать тех заранее придуманных, которыми оно пичкает публику. Кто может сказать, что нравится людям? Я утверждаю, что им еще только предстоит увидеть свободный от трещин язык рассказов и стихов, который придет в Американский и Мировой Литературный Ренессанс, если только Большие Ножницы Кастрации отложат в сторонку. Для меня же таких ножниц не существует. Изменения, которые ты попросил меня внести ради рассылки по журналам, выкинуть сексуальные словечки, довольно уже испортили книгу, думал я... и ждал публикации книги целиком. Однако теперь вся эта штука -- уже более не «Подземные», свинг, надрывный звук, блюзовый стиль, напор задушевной исповеди, не смущающей никого, кроме меня, неотесанный радостный (если-желаешь-карлайловский) личный дрожащий звук моего собственного голоса, найти который заняло у меня так много времени (15 лет писал), и нащупать, и только лишь после того, как вычистил весь этот литературный грамматически-скованный и непросветленный мусор. Все увязано вместе, читатель не может не воспринять телепатический шок и значение-возбуждение по тем же самым законам само-выражения личных тайных идееслов, действующих в его собственном человеческом сознании. Поэтому я тщательно избегаю «избирательности» и следую свободным ассоциациям разума в беспредельные моря мысли, дуя тему, купаясь в морях английского без всякой дисциплины, если не считать самого сюжета и ритма риторического выдоха и утверждения увещевания, точно кулак обрушивается на стол с каждым завершенным высказыванием, бац! (тире)... Как Ли Кониц⁽⁷⁾ в 1951-м, я хочу дуть так глубоко, как мне хочется, ибо ничто текущее во времени и по законам времени -- не мутно, шекспировское подчеркивание драматической необходимости, хочу говорить теперь по-своему, неизменно, или навсегда придержать язык, и никогда не передумывать, чтобы «улучшить» или оплатить впечатления, поскольку самое лучшее высказывание всегда -- самое болезненное личное выжатое из себя вышвырнутое из колыбельки из теплого защитного разума КАЧАЙ ИЗ САМОГО СЕБЯ -- дуй! -- ну же! -- твой путь есть только твой путь, он не может быть «хорошим» или «плохим», но только лишь всегда честным («нелепым»), спонтанным, исповедальным, интересным потому, что он не «изготовлен». Ремесло и есть ремесло. Мы должны позволить подсознательному допустить свой собственный несдерживаемый интересный необходимый а поэтому «современный» язык, который сознательное искусство будет подвергать цензуре. Сейчас вот язык в литературе мертв. Это для меня важнее, чем несколько долларов, чем успех... Я вижу, как это ведет к неимоверно интересной литературе повсюду, со всевозможными исповедями, никогда прежде не выговаривавшимися человеком, ведет к кайфовому будущему... к странному будущему, когда осуществится то, что каждый человек -- художник, естественно. И каждый хорош или плох в соответствии со своей открытостью!..

Я не знаю, каковы твои планы, поэтому держи меня в курсе... Я чувствую (и знаю, на самом деле), что «Подземные» -- тщательная большая поэма, и в ней нельзя ковыряться (слишком) больше, чем в более коротких стихах Гинзберга, Корсо, Снайдера, Уэйлена и др., на которых, разумеется, не произведут впечатления мои раструбленные «Подземные», урезанные вот так вот на 60%, со всем поломанным ритмом структуры фраз, как никудышний очерк из «Сэтивпост»⁽⁸⁾... Не злись, я знаю, о чем говорю, хоть и могу надраться и вести себя в обществе по-ребячьи, хоть мое дзэнское имя и ЛЕНИВЫЙ ПСИХ... Я -- художник, старомодный, преданный.

Пиши, пожалуйста. Как всегда,

Джек

Блокноты, в которых был написан роман «Видения Коди», 1951-1952

*** * ***

Дневники Керуака к «На Дороге» наглядно показывают, как мучительно подыскивал он нужное название для своего романа. Зачарованный «Дорогой» Джека Лондона⁽⁹⁾ и «Песнью открытой дороги» Уолта Уитмена, Керуак в разное время примерял такие: «Души на дороге», «Ночь американской дороги», «Дом и дорога», «Любовь на дороге» и «Вдоль по дикой дороге». «На дороге», самое простое и самое лучшее, в конце концов победило.

Через месяц после пылкой рецензии Гилберта Миллстина в «Нью-Йорк Таймс» (5 сентября 1957 г.) роман «На дороге» появился в списке бестселлеров вместе с «У Пейтонов» Грэйс Метэлиус (и, неделю спустя, -- с романом Айн Рэнд «Атлант расправил плечи»). Практически в одночасье «На дороге» превратил Керуака в аватар всего бит-поколения. С ним связывался Марлон Брандо -- насчет пьесы о Ниле Кэссиди. «Уорнер Бразерз» предложили ему 110.000 долларов за права на экранизацию романа. Переговоры по обоим проектам так и не пришли ни к какому плодотворному завершению. «Голливуд, возможно, вообще не купит мою книгу,» -- жаловался Керуак Гинзбергу. «Брандо -- говно, не отвечает на письмо величайшего писателя в Америке, а сам -- писающийся под себя королевский шут на сцене.» (Правами на роман «На дороге» в настоящее время полностью владеет режиссер Фрэнсис Форд Коппола.) Пока еще проходили обсуждения с «Уорнер Бразерз», Керуак делился соображениями о литературном сценарии с голливудским продюсером Джерри Уолдом.

[Январь, 1958]

Дорогой Джерри Уолд... Мне кажется, ваши мысли очень хороши. Я отдаю себе отчет, что «На дороге» не имеет кинематографического сюжета. В конце концов, я ничего не знаю о том, как снимать кино. Несколько предложений. Мальчики в Армии -- нормально. Но, во-первых, вы должны прочесть статью ДКХ⁽¹⁰⁾ о БП⁽¹¹⁾ в «эсквайре» за этот месяц, чтобы яснее понимать пок-е, понять, к примеру, основную разницу между пер-жами⁽¹²⁾ «Дороги» и «Восходит солнце». (Например, герои Хемингуэя, чтобы отвлечься, ходили на бои быков, а мы ездили в Мексику и подчеркнуто избегали боев быков, поскольку знали, что бык погибнет жестокой смертью, иными словами, пер-жи «Дороги» -- милые и нежные люди. Они НЕ рассержены, не озлоблены, они хотят только улететь и «остаться в улете».) они, в основе своей, -- набожные ребята... прочтите статью в «эсквайре». Армия -- нормально, значит, но поскольку в реальной жизни дин мориарти, как и в книге, не мог пойти на службу из-за своей судимости, самым лучшим будет уволить его без сохранения чинов за какую-нибудь дикую проказу за границей, типа угнал штабную машину и рванул с блондинкой в Париж. Я хочу недвусмысленно подчеркнуть мягкость как Дина, так и Сала, поэтому сделайте Дина водителем штабного автомобиля (без оружия) (я имею в виду -- ни в малейшей степени не «воякой»), а Сала -- армейским поваром, и можете открыть картину кадрами, где Сал разливает похлебку, а Дин подъезжает в тучах пыли. А затем какой-нибудь генерал хочет быстро куда-нибудь доехать и чуть не помирает от разрыва сердца, когда Дин довозит его до туда, фантастически ведя машину и уворачиваясь на узких дорогах.) Затем мы видим, как их увольняют из армии, а потом, как вы говорите, картина начинается с ситуации с письмом «приезжай выкупи меня из денверской тюрьмы», и Сал стопом едет в Денвер. Потом подбирает Мэрилу, они едут во Фриско; свалите вместе все события и джем-сейшены и сцены Фриско; затем они отваливают в Мехико; потом в Новый Орлеан; наконец -- Нью-Йорк, где -- наконец действительно окончательно Сала обуревает желание остаться осесть дома и они женятся, канун рождества, когда Дин видит в окне, как они украшают елку, он скрипит зубами и срывается обратно на запад, и вот тут может произойти катастрофа. Видите ли, в реальной жизни Дин не разобьется никогда, он слишком великий и мистический водитель, но он разбился, в реальной жизни, в юности, на самом деле намеренно направил свою машину в канаву, с дороги, чтобы покончить с собой, но ничего не произошло. Поэтому я бы сказал, да, пусть это будет намеренная катастрофа. Использовать миф Джеймса Дина из реальной жизни и наложить его эту историю бит-поколения -- вот, в самом деле, подлинный акт мифотворчества. Мне это нравится. Именно поэтому я говорю, что ваши мысли хороши. Но я бы хотел, чтобы вы, чтоб вы знали, опять-таки, основополагающую мягкость и здравомыслие Дина, что сегодня он -- кондуктор на железной дороге и каждый вечер возвращается домой к жене и детишкам и становится на колени с детишками вместе возносит Господню молитву перед тем, как уложить их спать. (Также он говорит, что потом станет проповедником.) Если хотите закончить картину так, Отче Наш с детишками и окончательной милой женой, я бы сказал, это было бы лучше всего. Но что касается воздействия картины -- вам решать, я не знаю, как снимать кино. Я, правда, в самом деле хочу научиться, и хотел бы быть одним из сценаристов в картине, чтобы учиться и врубаться в съемки, а также чтобы собрать материал для романа о Голливуде. Я хочу написать о Голливуде роман, который не умалял бы его, но рассказывал честно и правдиво и ПЕЧАЛЬНО об этом безумном грустном раю американской жизни. (Мой роман о Голливуде начнется за лос-анжелесскими газгольдерами и закончится среди бассейнов). Поэтому мое единственное настояние, опять же, -- что «На дороге» был книгой печальной и нежной, критики заметили одно лишь неистовство и проглядели мягкий позвоночник Гекльберри Финна в этой истории, и вот это единственное, что бы мне хотелось обеспечить: что картина не будет яростной, не будет о насилии, быдле, хулиганстве, но -- о добросердечных детишках в боли душевной, которые творят дикости от отчаяния. (Вроде как подбирать всю дорогу отчаявшихся автостопщиков, у которых нет денег). (вроде пацана с изувеченной рукой.) Тогда у вас получится кино с пафосом вместо нервозного насилия, которое, могу вас заверить, не отражает истинную жизнь. Я нахожу жизнь гораздо менее яростной, чем ее рисуют кино и ТВ. Фактически, жизнь в целом была ко мне мила, у меня часто бывает ощущение, что Милость изливается нам на головы, поэтому мне бы хотелось, чтобы киноверсия «На дороге» внушала это сущностное религиозное чувство, пусть она даже закончится трагически самоубийственной аварией в канун рождества.

Подлинная история Дина мориарти такова, что он был дитя Депрессии и вынужден был выхаривать монеты в трущобах на вино своему отцу, и вынужден был прятаться в переулках, поэтому и до сих пор прячется. Поэтому, в основе своей, вы правы, указывая на это в своих заметках, где говорите: «Мы должны понять, что несчастье дина в том, что он вернулся с войны и до сих пор воюет, хотя войны-то больше нет.»

Наконец, самое главное: Дин -- из оклахомских сезонников, и изъясняется подлинными переливчатыми ритмами оклахомца. Актер, следовательно, должен уметь воспроизводить выговор оки (знаете, такой юго-западный музыкальный быстрый)... Дик к тому же -- ирландец, с песочными волосами, голубоглазый, мускулистый. Я знаю одного молодого актера, который выглядит и ведет себя, совсем как он, нервный и искренний, Келли Рейнольдс, -- (23 года). Мэрилу -- блондинка с кукольным личиком, высокая, статная. Эд Данкель -- большой, спокойный, добрый парняга, 6 футов 4 дюйма, его может сыграть почти любой высокий парень. Парадайз -- темноволосый итальянец (я сам -- темноволосый француз) предпочтительно с голубыми глазами (как и я). Дин и Сал -- одношго роста, 5 футов 8 дюймов. Хоть он и слишком старый сейчас, я имею в виду -- слишком зрелый, но у Кёрка Дагласа как раз та самая плотная, напряженная внешность, которая была у Дина... та безнадежная искренность, что тратится понапрасну на пустые небеса, поглощаемая пустотой.

«убивая и защищаясь от смерти» -- как раз это я и имел в виду. Меня списали с флота, потому что я объявил, что не стану никого убивать, даже если мне прикажут. Дин никогда не дерется. Вот что я имею в виду. Поэтому если вы хотите сделать нас армейскими ребятами, то поэтому я и говорю -- штабным водителем и поваром, никакого оружия. На самом деле, можете развить это как духовную близость, что свела Дина и Сала вместе в Армии, они тихонько признаются друг другу, что убивать не могут. Вот весь секрет бит-поколения, мистер Уолд, и вот единственное, на чем я должен настоять. Если у меня хватило смелости заявить это ВМФ, то и заявить это Голливуду -- хватит...

Вопрос «мужества» или «неизбежной проверки на мужество» в «На дороге» никогда не поднимался, надеюсь, вы это заметили, мне кажется, на самом деле потому, мужество Дина или -- ...ила ...онера или кого бы то ни было еще -- под сомнение не ставится.

Мелодрама: этого полно в неистовой угонной ночи в Денвере, в сказочном 110-мильном-в-час перегоне сквозь ночь Среднего Запада в Чи... Фараон в Аризоне, который выхватил при нас пистолет... Прошу вас, Джерри, не забывайте, это все сплошь подлинная история, и именно поэтому в ней нет сюжетной структуры киношной мелодрамы. (Скажу вам по секрету, каждое слово этой истории -- правда.) Ни Дин, ни Сал никогда не дерутся, никогда и не помышляют о драке. Мелодрама -- в шипящих колесах машины.

Поставьте камеру на переднее сиденье машины, покажите широким экраном в цвете дорогу, втягивающуюся в машину громадной змеей опасной змеей, просто покажите ноги Сала справа, задранные на приборный щиток, пусть катится себе диалог; пускай дорога пустыни, гор, узкого шоссе, скоростных трасс вкатывается в аудиторию, всю картину до конца; пусто по радио в машине играет рок-энд-ролл; пускай время от времени руки выколачивают по приборной доске, как по бонгам. Пусть эта белая линия посередине двухполосных трасс дальнего запада втягивается в экран, постоянно, заставьте превосходного водителя гнать машину на 70-ти, потом -- на 110-ти для таких кадров. Это и есть ДОРОГА...

Полный список собственных работ, составленный Керуаком в 32 года

*** * ***

Немногие критики посвятили «На дороге» сочувственные, серьезные рецензии. Герберт Голд в «Нэйшн» насмехался над книгой, называя ее «гонкой слов и жестов за лидером», а автора характеризуя как «псевдо-хипстера». Дайана Триллинг глумилась над «инфантильным панибратством» «На дороге». Норман Подгорец в «Партизан Ревью» высмеивал роман как околёсицу и, полностью проморгав всю духовность его вообще, различал в этосе Керуака лишь «подавленный вопль»: «убей... убей... убей.»

Керуака подобные нападки приводили в отчаяние: мысль о том, что он проповедовал насилие, была далека от цели на 180 градусов. Ошеломленныму обвинениями справа (бывший президент Герберт Гувер, выступая на Республиканской Конвенции 1960 года в Чикаго, обвинил «коммунистические фронты, битников и яйцеголовых» в том, что они уничтожили социальную ткань нации), Керуаку неуютно было и с левыми (он был антикоммунистом, он устал и испытывал интеллектуальное нетерпение от бит-сцены, а в конечном итоге начал восхищаться Уильямом Бакли-мл.⁽¹³⁾). Атакуемый с одной стороны за богемный стиль жизни, а с другой -- за свои среднеамериканские политические взгляды, Керуак даже не пытался перекинуть мостик от одного к другому.

Мрчное отношение Керуака к своим критикам проявляется в письме Грэнвиллю Г. Джоунзу, молодому преподавателю Института Технологии Карнеги. Керуак только что прочел магистерскую диссертацию Джоунза, написанную на материале работ Керуака.

[Ноябрь, 1960]

Дорогой Грэнвилль

Вашу диссертацию передал мне Джас. Бененсон. Такой аккуратный томик, я имею в виду машинопись, исчерпывающие библиографии, всю работу. К тому же, это единственная вещь, осчастливившая меня за три последних года, с публикации «На дороге» и последовавшей за нею тошнотности «бытия знаменитостью» (меня используют все, кому не лень, и их родня впридачу), ну и, разумеется, тошноты липовой критики, а еще хуже -- тошноты ложных восторгов, основанных не на тех причинах (как, например, те, кто «восхищается» мною за то, что я такой «дикий и безответственный» и т.д.).

То, что вы написали обо мне, восстановило во мне веру в собственное творчество. То, что вы говорите, я знал (без тщеславия), знал всегда. Но никто прежде не произносил этого вслух, никому не было дела до того, чтобы сказать это. А меня ужасно обескураживало скандальное отсутствие справедливой критики.

Все мои собратья-писатели смотрели на ваш титульный лист, зеленея от зависти. Теперь уж я в самом деле получу со ВСЕХ сторон. Но как говорит Джимми Б., именно академическое признание по-настоящему позаботится обо мне в старости (деньги на бобы и любовь на бобы), А НЕ преходящее восхищение не за то, что нужно, не от тех мыслителей, что нужно.

Видение Америки сейчас уничтожается движением битников, которое уже является не тем «бит-поколением», которое я предлагал, а большой интервенцией всевозможных интелигентских диссидентствующих отбросов, а ныне -- и анти-американцев, ненавистников Америки всех разновидностей с плакатами, называющими себя «битниками».

То, о чем вы написали, -- скажем, работа Керуака-молодого. Что происходит сейчас, после всего, -- работа Керуака-старого. Она будет довольно сильно отличаться: жестче, временами горше, не горше, впрочем, более поздних вещей Вулфа в «Домой возврата нет» или «горечи» Уитмана во Дни его Образцов. Но и я меняюсь. Теперь я вступил в средний возраст, я уже не восторженный студентик колледжа, лирически прочувствовавший Америку. Как говорит Джойс, сначала приходит Лирика, за нею -- Драма, а после -- Эпос. Надеюсь, и для меня тоже.

Что ж, я просто хотел поблагодарить вас, сказать вам еще и еще раз спасибо, а также еще и за то, что восстановили мою любовь к Америке, которая теперь, наконец, вернулась к тому, чтобы заново открыть одного из своих подлинных ценителей, но я уже заговорился. Тем не менее -- спасибо вам и за прекрасый экземпляр вашей диссертации, которой я буду дорожить на своей книжной полке, и надеюсь, вы сможете еще когда-нибудь опубликовать в одном из университетских издательств.

Да, а моя «индивидуальность» такова сегодня, что я боюсь самого худшего между лагерями так называемых любителей Америки и ее ненавистников, коммунистов, ненавидящих Америку, и ФБР, «любящего» ее. Ох. Но на хуй их, я буду продолжать марать бумагу. И найду себе хижину в лесах, где смогу только восхищаться, а не лезть в дискуссии о «проблемах общества» -- просто восхищаться все той же старой вечерней звездой... склоняющейся сегодня над Айовой как обычно, правильно? о чем бы я ни говорил в этом грустном письме созерцательности и стыда (стыда за то, что могу не оправдать того, что вы обо мне написали)

Пока

Джек

*** * ***

Самым постоянным элементом всех вариантов и черновиков «На дороге» оставалось изображение Нила Кэссиди в том или ином обличье как героя саги Дикого Запада. Подлинный Кэссиди был дивным персонажем -- эта точка зрения вновь и вновь подтверждается, когда он всплывает тайным героем гинзберговского «Воя» или маниакальным водителем психеделического автобуса, на котором Кен Кизи двинулся расшатывать устои Америки. По большей части, Керуак обрисовывал Кэссиди верно, хоть иногда и с голливудскими завитушками.

Керуак объяснял это в письме студентке богословия Школы Теологии Перкинс в Южном Методистском Университете. За несколько месяцев до этого старшекурсница Кэрролл Браун обратилась к Керуаку с письменной просьбой объяснить подразумевавшиеся значения «На дороге». Ответ автора, подтверждавший собственный взгляд Браун на книгу, пришел по почте на следующий день после того, как курсовая работа Браун о романе получила 3-. Браун принесла письмо Керуака преподавателю, читавшему курс «Теология и современная литература», и позднее хвасталась: «С письмом в руке я вылетела из класса с 5 или 5+».

[Май, 1961]

Дорогая Кэрролл

Герой «На дороге» (чье настоящее имя Нил Кэссиди из Денвера), чье имя в книге (целиком и полностью подлинной истории) -- Дин Мориарти, родился в 1926 году или около того в благотворительной больнице, когда его родители ехали на запад в поисках золотой земли Калифорнии в бедном старом рыдване 20-го года. Мать его умерла, когда он был младенцем. Отец был алкашом и бродягой. Они вместе скакали с поезда на поезд. Но часть времени «Дин» жил у родни своей матери и ходил в католическую школу и стал хористом. Много лет спустя, когда я бродил с ним по улицам Денвера, к нам бросился священник, обнял его и спросил, где же он пропадал все эти годы. В книгу это не попало, поскольку в те годы, охватываемые книгой (1947-50), этого еще не произошло. С тех пор я написал об этом великом человеке больше. Я утверждаю, что человек, так фантастически потеющий за плоть, так же фантастически может потеть и за дух. Гёте говорил: «Путь к мудрости лежит через излишества», -- и позднее эта цитата стала знаменитой благодаря мистику Уильяму Блейку. Изречение (и дух этого изречения) соотносится со знаменитой мыслью о том, что «Бог любит грешников больше всего» (поскольку, я полагаю, их можно больше прощать)... Дин был грешником, поскольку у него не было возможности исправиться. Вне этого же он был добрым парнем. Вы заметите, что в «На дороге», в отличие от дешевой телевизионной имитации ее под названием «Трасса 66», нет никаких кулачных драк, перестрелок или любого подобного ужаса. Вы заметите, что Дин подбирал самых беспомощных автостопщиков, которых только мог найти. Он говорил, что это -- «оттяга ради», но, тем не менее, постоянно умудрялся подбирать на дороге самых жалких, самых нуждающихся, и с ними всегда все получалось прекрасно, они всегда рассказывали нам что-то интенсивно почти-божественное о том или другом своем опыте. Мы с Дином предприняли неимоверное путешествие по после-уитмановской Америке, чтобы ОБРЕСТИ эту Америку и ОБРЕСТИ внутреннюю доброту в американском человеке. В Американском Человеке и Ребенке.

То, что мы любили девчонок, -- совершенно другое дело. То, что мы крали хлеб и сыр понемногу, а однажды -- целую канистру бензина, -- это просто потому, что у нас не было денег на то, чтобы ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ. Мы не воровали у людей, которые бы из-за этого страдали. Из-за этих нескольких сцен так называемой «преступности» книгу заклеймили как некую Анархию Марлона Брандо, как хулиганскую штуку в черной кожаной куртке «Дикарей», которой, как вы знаете, она и не была никогда. На самом деле, это была история о 2 корешах-католиках, бродящих по стране в поисках Бога. И мы его нашли. Я нашел его в небесах, на Маркет-стрит в Сан-Франциско (те 2 видения), а у Дина Бог стекал потом со лба всю дорогу. ДЛЯ СВЯТОГО НЕТ ВЫХОДА: ОН ДОЛЖЕН ПОТЕТЬ РАДИ БОГА. И как только он нашел Его, Божественность Бога Установилась вовеки, и о ней на самом деле нельзя больше говорить. Поэтому Дин и не говорил об этом больше никогда с тех пор. Я об этом писал. Сегодня Дин еще дпльше прошел по этому пути: он говорит, что собирается стать Проповедником. Он становится на колени (к примеру) перед Оралом Робертсом в телевизоре, когда Орал просит всех встать на колени и помолиться! (прямо перед своими детьми) (потея). Он очень энергичный и искренний человек. Я писал о нем в юности. История далеко не окончена. Причем некоторые из самых интересных «религиозных» мыслителей страны писали мне, спрашивая о нем, о Дине, о Ниле в частности. На самом деле, он никого не хочет видеть, кроме жены и детишек, да время от времени -- приятеля вроде меня (и девчонок) (у него по-прежнему разнообразные возлюбленные, и он на этом настаивает, и все они -- крайне интенсивные девушки к тому же). Я не могу написать вам двух страниц, только одну вот эту, но надеюсь, это поможет в вашем задании. Не просите меня делать это еще раз, чувак, мне не хватает времени писать свои новые книги. Я получаю тысячи писем вроде вашего. Я отвечаю на большинство молчанием, иногда -- копеечной открыткой. Но мне показалось, что ваша работа и ваши мотивы в данном случае довольно сильны, и вот вам повезло (и надеюсь, вы сможете что-нибудь разобрать в том, что я вам наговорил.) Главное: Дин Мориарти СВОБОДЕН ОТ ЛИЦЕМЕРИЯ........ и никогда бы не бьыл изгнан плетью ни из какого Храма никаким милым Иисусом, Любящим его

Ваш

Джек Керуак

*** * ***

Керуак жил в Орландо, когда написал Роберту Жиру, своему редактору в издательстве «Фаррар, Страус», о публикации «Большого Сюра» и «Видений Жерара». Издатель приобрел эти работы за «княжеский», по выражению Керуака, аванс в 10.000 долларов. «Большой Сюр» -- книга об алкогольном срыве, который Керуак пережил в хижине поэта Лоренса Ферлингетти на Тихоокеанском побережье. «Видения Жерара» -- поминальная месса в форме повести о старшем брате Керуака.

[Январь, 1962]

Дорогой Боб

Я хочу, чтобы ты удостоверился, прежде чем любой линотипист попытается набрать любую порцию как «Большого Сюра», так и «Видений Жерара», что тире печатается так (—), а дефис — так (-).

Когда редактор Дон Аллен из «Гроув Пресс» отправился в отпуск в Перу в 1959 году и оставил редактуру другому парню, у них появились ужасные тире (--) в «Докторе Саксе», которые, как я думаю, настолько неотличимы от дефисов (-), что отшвырнули всех от этой книги — То же самое произошло и с неряшливой печатью «Книги снов» издательством Ферлингетти «Сити Лайтс».

«Подземные» были напечатаны правильно с тире длинными (—) вот настолько, а дефисами (-) настолько, что не создавало никакой путаницы в том, что касалось моего смысла — Как я уже тебе говорил, причина тире в том, чтобы дать читателю визуальное предупреждение о грядущем конце фразы, являющейся, в конечном итоге, риторическим увещеванием, основанным на дыхании, и оно должно завершиться, и я завершаю его энергичным знаком высвобождения, т.е. тире — Оно в любом случае уже стало моим фирменным знаком... (Я имею в виду, помимо их первоначальной причины — служить зрительными разделительными знаками).

Другие пробовали это имитировать, но просто не знают, как это сделать — Уолтер Гутман, финансировавший фильм «Сорви мою маргаритку», пытается пользоваться тире так, как он считает, ими пользуюсь я, в своем бюллетене, но просто ставит тире как некий апатичный знак разграничения — Я же стремлюсь использовать свои тире как решающие разграничители определенных целых высказываний — Фактически, Гутман (и остальные) пытаются пользоваться тире для разделения придаточных ВНУТРИ одного предложения, а это совсем не то, что я имел в виду — Для разделения придаточных и утверждений ВНУТРИ предложения я пользуюсь круглыми скобками, как ты знаешь...

Аста ла виста

Джек

Авторский набросок к обложке романа «Бродяги Дхармы», ок. 1958

*** * ***

Керуаку хотелось, чтобы его считали отдельным американским писателем, вроде Германа Мелвилла или Роберта Фроста, а не частью анти-истеблишментовой битовой клики, преданной, среди прочего, высмеиванию Нового Завета и подрыву общепринятой порядочности. Он сам был крупицей Америки, а не радикалом, страстно выступавшим против нее. «Опасайтесь бродяг анти-американской разновидности,» -- писал Керуак другу. -- «Я всего-навсего -- Буффало Билл⁽¹⁴⁾.» Он разражался гневными тирадами в адрес Павлова, Фрейда, Маркса и Невежества -- Четверки Всадников Современного Апокалипсиса, по его описанию.

В течение всего последнего десятилетия своей жизни, несмотря на разрушительное воздействие алкоголизма, Керуак продолжал работать весьма продуктивно. Его подхлестывало желание завершить сагу «Легенда о Дулуозе»: он очень хотел совершить для Лоуэлла то, что «старый добрый Фолкнер» сделал с округом Йокнапатофа. Тремя последними книгами Керуака стали «Сатори в Париже» (1966) -- о его поездке во Францию в 1956 году для того, чтобы отыскать семейные корни; «Тщеславие Дулуоза» (1968) -- история собственного взросления и становления как футболиста и писателя, одна из прекраснейших его работ; и «Пик» (1971) -- исправленная версия повести 1950 года о десятилетнем черном поклоннике джаза из Северной Каролины по имени Пикториал Ревью⁽¹⁵⁾ Джексон.

Первое из писем, приведенных ниже, адресовано Джону Клеллону Холмсу, одному из первых друзей Керуака из числа писателей-битников, чьим обществом Керуак по-прежнему дорожил.

[Июнь, 1962]

КОМУ:

М-ру Джону Холмсу

ОТ:

М-ра Джона Керуака

Дорогой Джон: -- Вот только что перечитал твое письмо от 26 февр. 1958 г., длинное, о твоей поездке в Лондон, Париж, Авиньон, Альпы и т.д., пока занимался раскладкой всех твоих писем по папкам с заголовком Холмс (заго'овком Хо'омс) в своем новеньком канцелярском шкафчике на 4 ящика, в котором теперь, аккуратно рассортированными, хранится примерно несколько миллионов слов из писем с 1939 года еще из начальной школы и все мои неподшитые писания, которые, помнишь, я раньше держал в старых пыльных коробках? и все обрывки детства, спортивные вырезки, короче, золотая жила информации для исследователей праха -- И если я когда-нибудь захочу поздравить тебя с днем рождения или Новым Годом, то пожелаю тебе силы остаться таким же счастливым, как ты был в тот день, когда написал мне это сияющее от радости письмо со всеми его изумительными описаниями улиц, гор, городов, ресторанов, кораблей, морей... людей... Однажды, когда ты сможешь приехать навестить меня, то копайся сколько душе угодно в толстой папке Холмс. Может быть, когда-нибудь она тебе и понадобится... если ты только не писал ВСЕ свои письма под копирку -- Некоторые, наверное, и нет.

Ценность этих огромных куч теперь аккуратно разложенных миллионов писем мне от тебя, Аллена, Берроуза, Нила, Корсо, Питера, Уэйлена, Харрингтона, даже Тони Маноккио, Люсьена, Роджера Линдона, Ферлингетти и так далее и тому подобных в том, что я всегда могу найти какую-нибудь потерянную детальку того, кто что сделал, что может зажечь искру моего собственного воспоминания -- В самом деле, ты должен их увидеть, я гений организации -- Мне следовало бы ходить в черном костюме.

Но главная цель этого письма -- сказать тебе, что я отбыл, в поездку по Британии и нордическим странам, Бог знает почему, на самом деле же -- просто выбраться из болотной жары Флориды на лето и немного почитать в одиноких постелях далеко отсюда, немного погулять да и поездить на велосипеде, я надеюсь -- Больше всего на свете мне хочется, надеюсь, что смогу снять уединенный домик на вересковых пустошах Корнуолла -- попробую -- я даже собираюсь в Финляндию, если не слишком разленюсь -- я бы хотел увидеть старый свет старого севера, как я его помню в Арктической Гренландии летом 1942-го -- сияющий на финские рыболовецкие деревушки -- и фьорды -- я не чужой фьордам -- потащу с собой свой полный рюкзак на любой случай, но в Лондоне все равно куплю настоящий длинный карманистый тра-та-та дождевик --

Как бы то ни было, я вот к чему: если тебе случится тоже ехать в Европу этим летом, дай мне знать -- Пиши на этот адрес, моя мама и сестра перешлют -- Может быть поищу Колина Уилсона, который приглашал меня 4 года назад к себе в Корнуолл -- Поищу издателей и остальных, но только после нескольких недель одиночества и прогулок и чтения -- Мне хочется готовить самому себе медленно и мирно большую часть времени, но и по нескольким хорошим ресторанчикам пройтись хочется -- Берроуз ожидает меня в Париже и Танжере но этим летом я хочу съездить на север, с ним мы увидимся позже -- Аллен с Питером только что вернулись из Непала с Гэри Снайдером, а теперь они с Полом Боулзом в Калькутте и скоро готовятся ехать дальше в Японию (опять с Гэри вместе) с Корсо -- Они проехали из Парижа в Индию через Восточную Африку и на пароходе -- Даже в Содоме побывали -- Берроуз и Гинзберг опять воюют, или, вернее, Б. воюет -- отказался видеть их в Париже -- Просто маленькая сплетня -- Сам же я сижу тут, читаю, продолжаю карябать дневник, продал «Большой Сюр» «Фаррар, Страус», как, мне кажется, я тебе уже говорил, а на следующий год они напечатают «Видения Жерара» (тоже в сентябре, как и «Сюр» в этом году), поэтому у меня будет 2 года, чтобы кумекать над «Видениями» Билла или Аллена, или любого другого приступа «Легенды о Дулуозе», настоящего или же прошедшего -- как старый добрый Фолкнер с его округом Йокнфаута Йокнапфота шел все дальше и дальше безо всяких интеллектуальных замечаний) -- (Меня также восхищает теперь Набоков за то, что отвергает большие велеречивые семинары и объясняет, почему) -- (и, разумеется, Фолк тоже, за то, что не раболепствует перед Белым Домом) -- Как бы там ни было, смысл письма в том, что если я с тобой не встречусь в Европе, увидимся в Коннектикутте или в Манхаттосе Осенью -- Не забудь разузнать у Божа Биру из «Фаррар, Страус», где я буду -- Старина Бож оказался самым лучшим редактором из всех, и меня это не удивляет, в конце концов, какой еще редактор зацепил меня Дикинсон, Йейтсом или Пуччини?

Классы канули, а Боб сейчас показывает свой класс тем, что соглашается со мной на 100% не трогать ни волоска на моей прозе, не трогать повествовательной структуры, ничего вообще не трогать, и к тому же платит мне пока самый большой аванс (в пять раз больше, чем предлагали «Гроув» и почти предлагал «Вайкинг») (Боб Авансировал 10 штук и $1500 за «Жерара», а она -- не потенциальный коммерческий обломок «бит-поколенческого» типа)... Хоть я и чувствую, что в любом случае даже так критикам и книжной публике будет по большей части наплевать на «Большой Сюр» -- Им всем осточертели эти битницкие дела, и они сами виноваты, поскольку сами же начали их и раздули --

Когда я вернусь, если я вернусь («Передавай там привет парням, когда доберешься... если доберешья,» -- говорит Лафтон в «Сандерсе Речном»⁽¹⁶⁾, вытаскивая зубочистку изо рта), то рвану в Нью-Йорк и встречусь с Бобом, тобой, остальными, Люсьеном и т.д., может даже отыщу тебя в Сэйбруке и западу на пару ночей... а потом планирую поехать на запад и поискать хижину в соснах возле кувыркающегося ручейка, и куплю ее потом как свою новую полупостоянную пустынь, чтобы позже она стала местом последнего отдохновения, надеюсь, поскольку, как ты знаешь, темп, так называемый «темп», этот ебаный УЖАС того, чтобы быть писателем в Америке с ограниченным количеством сове-фэр⁽¹⁷⁾ может привести к преждевременному истощению хуже-смерти всех до единого пристойных искренних инстинктиков, с которыми родился...

Поэтому пиши мне сюда, я уезжаю около 20-го, наверное, реактивным из Майами, вернусь, может, пароходом, и чтоб тебе сейчас по-нстоящему выдать здоровенную книгу, которой все от тебя ожидают... Ты медленно раскручиваешься, как «Вёрлэвэй»... Я имею в виду, в области повествовательного рассказа... Не редактируй так много, просто рассказывай, что было дальше... Делай, как я, рассказывай подлинные истории, только имена меняй... Если тебя не было в том месте, где разговаривают персонажи, признавайся, что ты лишь воображаешь, что было сказано... Не бойся впрыскивать себя как автора-Глаза и рви с места с длинными телегами о том, что произошло и как ты к этому отнесся --

Чувство вот суть интеллекта, поскольку без чувства ничего не возможно ПОЗНАТЬ, черт побери!..

Поэтому пиши как ЧУВСТВУЕШЬ

Сердце у тебя большое, как дом: раскрой его своей пишущей машинке: попробуй зажигать свечку, когда начинаешь колотить по клавишам, и задувай ее, когда заканчиваешь! (в этом есть чуточку магии)

Не бойся пробовать бензедрин: начинай писать примерно через 30 минут после того, как принял бензедрин, пей мучо⁽¹⁸⁾ горячего кофе, чашку за чашкой, чтобы рядом стоял (Самовар!) И чтоб сигареты под рукой... и пиши почти что с закрытыми глазами, не думая о пунктуации или заглавных буквах или чем-то другом, что приходит позже, когда перепечатываешь через два интервала для чистовой рукописи.

В Лондоне надеюсь снять квартиру, дорогой мой, и ходить пешком в Британский Музей каждый день, и прочесть «Исповедь» Толстого, найти Керуаков из Корнуолла, и записывать (то есть, писать наброски) о том, что видел на улицах... Затем, быть может, поездом в Пензанс, а затем на пустоши... Ты знаешь, что на бретонском кельтском означает Керуак? Кер значит дом, уак значит пустошь... Дом на Пустоши

А Иаков на арамейском значит Иоанн

Твой

Джеки Мурхаус

Джек

Поцелуй Ням Ширли

и Зефирчиков

и Монашеское Рагу

и Экстазный Пирожок

[Февраль, 1963]

Дорогой Боб⁽¹⁹⁾

Начинаю сейчас «Тщеславие Дулуоза» с того, чтобы сначала изучить все письма, фотографии, писания и записки того времени (1939-по-1946) и сделать заметки.

Роман уже написан, называется «Проездом», я обещал его тебе перепечатать, пока оставил ненапечатанным в ящике ненадолго (он охватывает 1956-по-1957), поскольку он не в том настроении, в каком я сейчас, и только помешает тому, что я хочу сейчас сделать.

«Проездом» -- это продолжение «Ангелов Опустошения». Ты мне так и не сказал, захочешь ли ты когда-нибудь публиковать «Ангелов»; я полагаю, что да. Может, будет хорошо пустить его после «Видений Жерара» (1963), «Тщеславия Дулуоза» (1964, если закончу), «Ангелов Опустошения» (1965) и «Проездом» (1966), хотя, конечно, я к тому времени и что-нибудь еще напишу, относительно дальнейших событий в «Легенде о Дулуозе».

Как бы то ни было, в моей писательской жизни сейчас все хорошо. Прошлой ночью у меня были какие-то поразительные мысли, результат изучения Толстого, Шпенглера, Нового Завета, а также результат молитв Св. Марии, чтобы заступилась за меня, и я перестал быть маниакальным пьянчугой. С тех пор, как я учредил эту маленькую молитву, я не заливал. До сих пор на каждую молитву, вознесенную Богородице, ответили, а ведь я «открыл» ее лишь в последний День Всех Святых. Не следует мне тебе этого говорить. Но мне очень хочется отметить, что вступается она за нас так хорошо, наверное, потому, что она тоже -- человек, которого избрали нянчить и заботиться об инкарнации Барнаши, в конце концов. Какую пользу мог бы нам принести Иисус, если б его лишили материнской заботы?

Как там рисунки Брамхеллера?

Слушаю «Вечерню» Моцарта [рисунок скрипичного ключа и нотного стана]

Как всегда Джек

[Август, 1965]

Дорогой Стерлинг

Все равно перепечатываю «Сатори в Париже», но сомнение мое произрастает из того факта, что она действительно коротковата (хоть мы и без хлопот напечатали «Тристессу» несколько лет назад), что мне приходится использовать в повести свое настоящее имя, поскольку сама история -- о поисках моей настоящей семейной истории (а не «Дулуоза») (хоть, опять же, я уже и пользовался своим подлинным именем, как ты помнишь, в «Одиноком Страннике»), но в конечном итоге и, что хуже всего, моя «обескураженность» проистекает из того факта, что сейчас, кажется, в культуре воцарилась новая безвкусица, начиная с 1960 года, относительно работ реалистической сентиментальности (добавь к моему новое положение немилости для Теннесси Уильямса), направление моды в сторону иэн-флеминговской садистической игривости и ужасности «скверных шуток» во всем, что касается дел человеческих, гротесковой ненависти к смиренному и страдающему сердцу, восхищению механистически лощеным убийцей искренности, новой инфернальной насмешки, хихикающей по земным переулкам (не говоря уже о лотошных рядах воздушной кукурузы возле кинотеатров на открытом воздухе.) Я просто почувствовал, что никому больше не будет никакого дела до моего обета писать истину только так, как я ее вижу, и с сочувственным намерением, «сквозь замочную скважину моего глаза», (т.е. автобиографично, в подробной записи, исходящей непосредственно из моего разума, приходя ко всеобщему из субъективного взгляда, в точности как Пруст, Джойс и Селин, а не из объективного взгляда, в буквальном смысле «публицистика», поскольку ты знаешь, что я думаю о художественной литературе и о ее определении в словаре, и о ее завиральном ЕСЛИ), я просто почувствовал, что всем уже наплевать, жив ли я или кто-либо другой или уже умер, не говоря уже о том, пишет ли. Но я помню полные слез голубые отцовские глаза и честное бретонское лицо, и я не забываю того, что только что сказала моя мама: что мой путь и моя философия вернутся, какая-то великая катастрофа заставит людей опомниться и проснуться, мои труды и ветчинные собратья-человеки, работающие в том же духе, переживут насмешников, недружелюбных и невоспитанных разделителей, проклятых безбожников навсегда.

Поэтому я скоро отошлю «Сатори в Париже», но, пожалуйста, не забывай то, что сказал о новом галсе на потом: в смысле, технически, т.е. писать медленно и вдумчиво, как я писал это письмо и приложенное, которое меня попросили написать «МакГро-Хилл», чтобы не так много словесных выкрутасов и не так много ментального неистовства.

Как всегда

Джек

*** * ***

В своей последней статье для «Чикаго Трибьюн» (сентябрь, 1969), озаглавленной «После меня хоть потоп», Керуак писал, что он не относится ни к правому истеблишменту, ни к левым йиппи, а просто средний гражданин из рабочего класса, «биппи-посрединке». В то время он, к тому же, работал над романом под названием «Прожектор» -- в честь небольшого лоуэллского бюллетеня, который печатал его отец, -- который должен был стать завершающей частью «Легенды о Дулуозе». Керуак собирался рассказать историю о том, как стремительное восхождение к славе может уничтожить в Америке любого писателя, о своих собственных мучительных опытках писать экстатические романы после «На дороге», когда средствам массовой информации хотелось только одного -- поставить на нем клеймо «битник», как на коробке с мыльной стружкой. «Прожектор», писал он Стерлингу Лорду, призвал объяснить, как американский «успех» означает, что «ты больше не можешь получать удовольствие от еды». Она набрасывал в своих дневниках, сюжетах и названиях глав, уже помещенных в роман, замысловатые пасквили на то, что сегодня называлось бы таблоидной культурой. «Прожектор» должен быть стать книгой одновременно смешной и грустной, доказать, что в конечном итоге даже Мэдисон-Авеню проиграет отдельному честному художнику.

«Книга завершит "Легенду" сегодняшим днем и может запросто оказаться моим самым изнурительным опытом художественного письма, -- продолжал Керуак, -- поскольку история настолько пронизана ощущением неизбежной опасности, наполнена мужчинами, женщинами, собаками, кошками, кукурузными лепешками, агентами, издателями, акулами бильярда, телевизионными режиссерами, которые называют меня "пьяным ублюдком", знаменитостями, алкашней, букмекерами, фу, погоди немного и сам увидишь.»

1. Блаженство. Странно, что в русскоговорящем мире никак не исчезает укоренившееся ложное представление о битниках как о «разбитом поколении», хотя очевидно, что даже подлинная этимология была в свое время подменена в угоду идеологии социалистического реализма, не говоря уже об истинном наполнении литературы битников. Мало того, что они не собирались ниспровергать «буржуазный строй» и не испытывали ни «духовного кризиса», ни неудобства, ни разочарования от того, что вынуждены жить «в бетонных джунглях», они были «на всю голову» ушиблены «буржуазной системой ценностей», как это наглядно показывает в своей ревизионистской статье Тед Френд. «Антибуржуазный» (а на деле просто подростково-социопатический) пафос основных работ битников был довольно хитрой игрой «по правилам», что не исключало известной доли искренности самовыражения и, конечно же, его дикой спонтанности (осознанной социопатия стала, видимо, только в работах Уильяма Берроуза). Поэтому, видимо, не будет слишком большой натяжкой предложить этой литературе иной ярлык -- «блажь-поколение», а самих авторов называть не битниками, а «блажниками». Это представляется тем паче верным, что часть своей мифоромантики они заимствовали из преступного мира, а стиль автоматического письма как нельзя точно можно охарактеризовать русским уголовно-жаргонным словом «блажить». Блаженными, как известно, были объявлены «нищие духом», так что тут тоже большого противоречия нет. -- Мх.

2. «Городок и город» -- первый роман Керуака.

3. Из бездны взываю к Тебе, Господи! (лат., начальные слова католической молитвы)

4. Типичное чем меньше тем лучше!!! (прим. Керуака)

5. Список действующих лиц (лат.)

6. Литературный агент Керуака.

7. Джазовый альт-саксофонист.

8. «Saturday Evening Post» -- популярная коммерческая газета. Все сокращения в записях принадлежат Керуаку.

9. Серия очерков Джека Лондона (1907).

10. Джон Клеллон Холмс.

11. Бит-поколении. Статья Джона Клеллона Холмса в журнале «Эсквайр» называлась «Философия бит-поколения».

12. Персонажами.

13. Уильям Фрэнк Бакли-мл. (р. 1925) -- американский редактор, писатель и консервативный политический мыслитель. В 1955 году основал и начал редактировать еженедельный журнал мнений «Нэшнл Ревью».

14. Уильям Фредерик Коди по прозвищу «Буффало Билл» (1846-1917) -- американский разведчик, охотник и первопроходец фронтира, после 1883 года гастролировал по США и Европе со своим «Шоу Дикого Запада».

15. Pictorial Review (англ.) -- иллюстрированное издание.

16. Роман Эдгара Уоллеса (1911).

17. Искаж. фр. savoir-faire -- сноровка, сметка.

18. Искаж. исп. mucho -- много.

19. Жиру

Speaking In Tongues Лавка Языков

СНОВА НА ДОРОГЕ 2 Из архивов Джека Керуака

ВВЕДЕНИЕ Даглас Бринкли

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Speaking In Tongues
Лавка Языков

СНОВА НА ДОРОГЕ 2
Из архивов Джека Керуака

ВВЕДЕНИЕ
Даглас Бринкли

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***